Сквозь сумрак

Никогда прежде ему не было так плохо. Даже когда шрам на лбу горел огнем, а в виске пульсировало присутствие Волдеморта. Даже когда падал с метлы, ломая кости, или смотрел в пустые глаза Сириуса, улетающего за завесу. Сейчас всё было иначе. Эта боль не имела ни адреса, ни цели. Она просто была — заполняла собой всё тело, вытесняя воздух и мысли. Гарри оперся рукой о шершавую кирпичную стену какого-то здания в центре Форкса. Он хотел перевести дух, но вместо этого резко схватился свободной рукой за грудь. Ему показалось, что воздух внутри него мгновенно заледенел и превратился в кристаллы, сковывающие его легкие. Кровь больше не бежала по венам — она сжалась в тягучую, плотную субстанцию, слишком тяжелую, чтобы сердце могло протолкнуть её дальше. — Нет… — прошептал он совершенно беззвучно. Из горла не вырвалось ни звука. Он выдохнул — и всхлипнул. Этот всхлип вырвался наружу помимо воли, жалкий и сдавленный. Тугой комок застрял в горле сильнейшим спазмом. Гарри инстинктивно дернул воротник футболки, словно тот мог его задушить, но это не помогало. Ему хотелось сжаться в точку, исчезнуть, не существовать. Чтобы эта невыносимая, вязкая боль перестала терзать его внутренности острыми когтями. «Это была ошибка». Эти слова… Мысль билась в черепной коробке, как пойманная птица. Гарри не мог сделать вдох. Воздух застревал где-то в трахее, натыкаясь на тот самый спазм. Он хотел дойти до дома, до своей комнаты, где можно было бы лечь и закрыть глаза, но ноги подкосились. В какой-то момент он просто упал на колени прямо на тротуаре, задыхаясь. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что это глупо, что его могут увидеть люди, но ему было плевать. Гарри чувствовал, как внутри него всё рушится. Разваливается, как старый дом, из которого выбили несущие опоры. Стены гостиной, где Эдвард впервые улыбнулся своей мягкой, натянутой улыбкой. Кухня, на которой они сидели ночью и говорили ни о чем. Весь этот выстроенный за месяцы мирок превращался в пыль. Слезы подступали к горлу, обжигая его, но не могли выйти наружу — словно застряли в том же спазме. Боль внутри сжимала внутренности, выкручивала их изнутри, но по-настоящему, до кровавых клочьев, раздиралось только сердце. Оно билось неровно, пропускало удары и колотилось где-то в ушах. Гарри хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Казалось, если он позволит еще хоть всхлипу вырваться из собственного рта, то эту плотину прорвет, и он захлебнется здесь же своими слезами. Он понял, что больше не может это сдерживать. Не здесь. Где-то глубоко внутри, сквозь пелену отчаяния, он позвал магию. Без палочки и без заклинания, он призвал ту силу, что с недавних пор обитала в нем. И она откликнулась. Очередная вспышка беззвучной тьмы утянула его с грязного тротуара прочь.

***

Он рухнул на землю в лесу, далеко за пределами города. Колени встретились с корнями и камнями так, что искры посыпались из глаз, но Гарри не чувствовал этой боли. Физическая боль была где-то далеко, приглушенная, ненастоящая. Но именно этот удар столкнул его с реальностью. Слезы брызнули из глаз против его воли. Они просто хлынули потоком, горячие и соленые, размывая всё вокруг. «За что?! — хотелось закричать ему в пустоту, но сил на крик не было. — Почему?!» Он не ждал ответа. Эдвард не мог его услышать. Каллены уехали навсегда, оставив после себя только пустоту и это дурацкое чувство надежды, теперь жестоко растоптанное тем, кто его взрастил. Гарри со всей силы ударил кулаками по земле. Раз, другой, третий. Кора деревьев и острые камни раздирали кожу в кровь, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него в груди. Каждый удар был попыткой выплеснуть часть того, что назрело внутри: обиду, ярость, непонимание и эту чудовищную боль. — Ты обещал! — прохрипел он сквозь слезы. — А я поверил… Идиот! Я чертов слепой идиот! Он не заметил, как его магия, лишенная контроля, вырвалась наружу. Сначала это была просто дрожь земли под коленями, но потом гнев нашел выход. Ослепительная алая вспышка ударила от него во все стороны, словно лопнувший гнойник. Сосны, росшие в десяти футах от него, с оглушительным треском переломились пополам. Земля взорвалась фонтанами чернозема и дерна, обнажая корни. Воздух наполнился запахом озона и разорванной древесины. Гарри упал лицом вниз на истерзанную землю, обессиленный. Магия затихла так же внезапно, как и выплеснулась. Он лежал, прижимаясь щекой к холодной, влажной почве, и тихо плакал. Тот, кто победил Того-Кого-Нельзя-Называть, кто смотрел в лицо Смерти десятки раз, сейчас чувствовал себя самым ничтожным, самым раздавленным существом на свете. Он был Мальчиком-Который-Выжил, пересекал грань смерти уже несколько раз, но только сейчас ему казалось, что он умер. Только на этот раз никто не сможет его воскресить. Потому что впервые его сердце было разбито.

***

Он не знал, сколько так пролежал на голой земле — может, час, может, вечность. Время потеряло всякий смысл, растеклось липкой лужей где-то на периферии сознания. Когда он наконец очнулся, вокруг него начали сгущаться сумерки, жадно пожирая последние проблески дневного света. Серое небо над головой наливалось свинцовой тяжестью, и Гарри смутно подумал: кажется, он пролежал здесь весь день. Но это было совершенно, абсолютно неважно. Одежда пропиталась сыростью и грязью, тепло летнего дня уже давно остыло, растворилось в земле и сменилось вечерней прохладой — она въедалась в кости, оседала в легких. Гарри посмотрел на свои руки — грязные, с запекшейся кровью на разбитых костяшках, пальцы мелко подрагивали — и равнодушно отметил, что весь покрыт грязью и синяками. Но и это было неважно. Ничего не имело значения. Он кое-как поднялся на ноги — мышцы задубели, превратились в чужие, непослушные куски плоти, каждое движение отдавалось тупой, далекой болью, словно происходило не с ним, а с кем-то другим. Гарри побрел куда-то в сторону заката, туда, где умирающий свет окрашивал верхушки елей в багровые тона. Он шел не из какого-то умысла, не из желания куда-то добраться — просто чтобы двигаться, чтобы не стоять на месте, потому что стоять на месте значило снова провалиться в ту черную бездну, из которой он только что выполз. Попадись он кому-нибудь на глаза в таком виде — с распухшими от слез глазами, спутанными волосами, в грязной, порванной одежде, бредущий вдоль обочины с отсутствующим взглядом, — люди бы приняли его за бездомного или наркомана. Но ему было плевать. Глубоко, абсолютно плевать. К слову, Гарри именно так себя теперь и чувствовал — бездомным. Не в том смысле, что у него не было крыши над головой. А в том, что у него не было дома. Того места, куда хочется возвращаться. Того человека, который ждет. (Да и существовал ли он когда-то? Или это лишь живое воображение Гарри подрисовало ему прекрасную картинку, в которую ему так отчаянно хотелось верить?) Куда ему теперь возвращаться? В дом, где каждая стена, каждый угол, каждая половица пропитаны воспоминаниями о Нем? Где воздух до сих пор хранит запах озона и чего-то неуловимо холодного, что Гарри, как дурак, научился считать родным? Он представил, как приходит в школу — если вообще сможет заставить себя туда прийти. Как входит в пустой кабинет и не видит среди парт идеально-ровную спину, не ловит краем глаза бронзовый отсвет волос. Как садится за их пустую парту — ту самую, где их руки иногда соприкасались, и от этих прикосновений у Гарри внутри все переворачивалось. Садится за пустой столик у дальнего окна в столовой, где они обычно сидели всей семьей. И весь мир вокруг сразу станет чужим. Без звонкой, забавной Элис, которая тащила его на вечеринку и щебетала без умолку. Без молчаливой, но такой ощутимой поддержки Джаспера, который одним своим присутствием сглаживал его тревоги. Без плоских, но искренних шуток Эммета и даже без немого укора Розали, который почему-то тоже был частью этого странного, нелепого счастья. Без него. Без Эдварда. Без его ледяных касаний, которые были такими аккуратными и нежными. Без его пронзительного взгляда, от которого хотелось одновременно спрятаться и никогда не отводить глаз. Без его голоса, низкого и бархатного, от которого у Гарри внутри разгорался пожар, способный растопить вековые льды. В конце концов ноги принесли его к северному шоссе. Гарри даже не заметил дороги, не помнил, как вышел из леса. Его глаза — красные, распухшие, с темными кругами, от которых даже зелень радужки потускнела и поблекла — безучастно скользнули по пустой трассе, пока не наткнулись на большую вывеску: «Вы покидаете Форкс». Он замер. Глаза еще раз внимательно, почти одержимо изучили каждый символ, каждую букву, словно надеясь найти в них какой-то скрытый смысл. Было ли это насмешкой судьбы, последним пинком от вселенной, которая решила поиграть с ним в злые игры? Или, наоборот, — знаком? Указанием? Молчаливым разрешением: уходи, беги, спасай то, что осталось от твоей души, пока она не истекла кровью окончательно? Гарри не имел ни малейшего представления, что ему делать дальше. Мысли путались, цеплялись друг за друга, разваливались на куски. В конце концов, он приехал сюда вовсе не ради… не ради него. Он приехал, чтобы учиться особому виду магии, чтобы разобраться в себе, чтобы понять, кто он есть на самом деле. Но теперь все это казалось таким мелким, таким ничтожно незначительным. Как пыль. Как шелуха. Он мог бросить все прямо сейчас. Сделать шаг за эту дурацкую табличку, аппарировать куда глаза глядят, раствориться в мире. Мог снова запереться в промозглом, темном доме на площади Гриммо, зашторить окна и раздирать душу на части мыслями о несбыточном. Позволить боли сожрать себя с потрохами. Да… На данный момент это казалось лучшим вариантом. Самым честным. Самым правильным. Поттер закрыл глаза, сосредоточился на знакомом до тошноты чувстве — и через секунду уже стоял на крыльце дома, который успел привыкнуть считать своим. Так быстро к нему привык. Он стоял и смотрел на темные окна, на знакомую дверь, на террасу, где они сидели еще месяц назад, и Гарри был почти уверен, что Эдвард чувствует к нему хоть толику того же, что чувствует он сам — или ему только казалось? — и вдруг понял с кристальной, режущей ясностью: он ничего к этому месту не чувствует. Абсолютно. Пустота. Он мог разобрать этот дом по кирпичикам голыми руками. Мог разодрать его в труху, в щепки, в пыль — и не почувствовать ничего, кроме мрачного, глухого удовлетворения. Более того — он хотел это сделать. Хотел стереть это место с лица земли, чтобы больше никогда не видеть эту террасу, на которой он сидел, прижимаясь лбом к ледяному плечу. Эту стену, к которой Эдвард однажды прижал его в последнем рывке их гонки, и Гарри чувствовал, как под его пальцами вибрирует воздух. Эту кухню, где они пили вино среди вечернего сумрака, и между ними случилось нечто… важное. Он ее ненавидел. Всю эту чертову хижину. Каждый гребаный угол. Гарри с горьким, надорванным смешком огляделся вокруг — и взгляд упал на маленький кофейный столик у входа. Там, на темной деревянной поверхности, одиноко лежал темный ободок перстня. Знакомый серебряный блеск резанул по глазам острее ножа. Значит, он все-таки оставил его. Разорвал ту единственную ниточку, которая еще связывала их — подарок, глупый, нелепый подарок, который Гарри со всей дурацкой искренностью вручил Эдварду месяц назад, — и просто бросил здесь. Как ненужный хлам. Не пожелал оставить себе даже эту малость, как напоминание о нем, о Гарри. Решил оборвать сразу всё. Гарри зажмурился, но слезы уже прорвали плотину. Он надорвано, хрипло рассмеялся — звук получился страшный, похожий на вой раненого зверя, — и взял кольцо в руки. Металл холодил кожу, впивался в воспаленные, сбитые пальцы ледяными объятиями, но еще сильнее это кольцо поливало его сердце ядом, разъедало плоть изнутри, напоминало о каждом взгляде и каждом прикосновении. Пара горячих капель упала на холодный металл, скатилась по гладкой поверхности, оставляя мокрые дорожки. Гарри смотрел на них, сжимая кольцо в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь — и вдруг внутри что-то щелкнуло. Сломалось окончательно. Он размахнулся со всей силы, вкладывая в этот жест всю свою боль, всю ярость, все отчаяние последних часов, — и без всяких сомнений, без тени сожаления швырнул кольцо в сторону темного леса. Серебряная искра мелькнула в воздухе и исчезла, поглощенная чернотой. Легче не стало. Ни капли. Но на долю секунды, всего лишь на миг, Гарри почувствовал толику удовлетворения — такого же мрачного и ядовитого, как и все, что сейчас творилось внутри него. Гарри вошел в дом. Тьма внутри встретила его родным, привычным объятием — такая же пыльная, гулкая пустота, как и у него в груди. Он даже не обратил на это внимания. Лишь тишина, всегда казавшаяся ему уютной, теперь давила на уши тяжелым, неуютным саваном, от которого хотелось закричать. Не включая света Гарри прошел наверх, в ванную. Руки сами нашли дверь, сами включили воду — совершенно бессознательно. Он залез под горячие струи прямо в одежде — грязной, мокрой, воняющей лесом и отчаянием — и сполз по холодной плитке вниз. Гарри свернулся в комок на дне ванны, обнимая свои колени, чувствуя, как обжигающие капли хлещут его по голове, по спине, затекают за воротник. Он не чувствовал их жара — только ледяную пустоту внутри, только тупую, ноющую боль, которая разливалась по всему телу вместе с кровью, отравляя каждую клетку. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, и Гарри уже не мог понять, где кончается одно и начинается другое. Не забавно ли, что он почувствовал этот вымораживающий душу холод лишь после ухода Каллена? А рядом с ним, прижимаясь к его ледяной груди, чувствовал только жар, поднимающийся изнутри? Разве не должен был он насмерть замерзнуть еще тогда, в его ледяных объятиях? Разве не должен был? Гарри искренне этого желал и безнадежно об этом жалел. Уж лучше — в тысячу раз лучше! — насмерть замерзнуть в желанных, любимых руках, чувствуя на губах ледяной поцелуй, чем вот так — медленно, мучительно умирать от холода, сковывающего изнутри, в гробовой, бесконечной тишине одиночества. Гарри уткнулся лицом в колени и беззвучно завыл, позволяя воде уносить его слезы в сливное отверстие, позволяя этой пытке длиться бесконечно. Потому что останавливать ее было нечем. Потому что его больше не было. Жар горячей воды оказался бессилен. Он бил по голове, хлестал по спине, обжигал кожу до красноты — но не мог растопить этот проклятый лед, который въелся в кости и пророс сквозь вены. Гарри чувствовал, как его начинает мелко трясти. На глазах снова выступили слезы — он даже не пытался их сдерживать, потому что не было сил, не было желания, не было ничего, кроме этой терзающей нутро боли. Горячие капли воды тут же смывали их с лица, унося вместе с грязью в сливное отверстие, и Гарри горько подумал: как же легко вода стирает грязь — и как же невозможно ей смыть то, что действительно нужно стереть. Непрошенные воспоминания лезли в голову, выжигая отпечатки памяти изнутри век. Ему было бы легче, если бы эти воспоминания смыло горячей водой так же просто, как и слезы с его лица. Если бы можно было открыть кран посильнее — и вместе с пеной утекли бы в никуда эти янтарные глаза, этот низкий голос, эти ледяные пальцы, которые однажды так бережно гладили его по голове. Но они не желали стираться из памяти. Словно вросли в его мозг, проросли сквозь череп колючими корнями и застыли навечно — вечные, нерушимые, как сам Эдвард. «А мне о тебе позаботиться нельзя?» Гарри зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули оранжевые круги, но образ не исчез. Он видел эти глаза — янтарные, как осенний закат над лесом, когда солнце прощается с миром и дарит ему последний, самый красивый свет. Они смотрели на него тогда выжидающе, с надеждой — такой хрупкой, такой непривычной для существа, которое существовало гораздо дольше него. Гарри не ответил тогда. Просто замер, растерянный. А теперь жалел. Жалел так, что хотелось разорвать себе грудь и вырвать это чертово сердце, которое отказывалось молчать. Ему хотелось кричать, требовать, умолять. Пасть на колени и выть — чтобы он вернулся, чтобы он больше ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах не оставлял его одного. Чтобы сковал в собственных ледяных объятиях, которые Гарри казались — казались! — нежнее и теплее всего на свете. Чтобы прижал к своей груди, где нет сердцебиения, но есть что-то такое, отчего у Гарри перехватывало дыхание и мир переставал существовать. Но все, что он мог — только кусать губы в попытке не закричать. Только беззвучно ронять слезы в свои ладони, сжатые в кулаки, с разбитыми костяшками, которые всё еще саднили. Как он был жалок и беспомощен в этот момент. Пальцы стали красными и морщинистыми от горячей воды — чужие, не свои, похожие на руки старика, который прожил слишком долгую и слишком пустую жизнь. В миг краткого осознания — вспышка здравого смысла, пробившаяся сквозь пелену отчаяния — Гарри выбросил свою одежду на кафель, мокрую, грязную, и заткнул слив пробкой. Может, хоть так он согреется? Может, если набрать полную ванну кипятка, лед внутри наконец-то отпустит? Вода поднималась, огибала его тело, окутывала теплом — но дрожь не унималась. Он помнил. Он помнил всё. Как Эдвард принес его домой однажды после такого же срыва. После того, как Гарри забрал свою первую душу — тогда ему казалось, что его мир рушится. А Эдвард позаботился о нем. Не спросил, не осудил, не отшатнулся, хотя, скорее всего, и сам мало что понимал из происходящего. Просто подхватил его на руки и понес. Донес до кровати. Скорее всего, даже раздел — потому что Гарри не помнил, чтобы делал это сам, не помнил, как оказался под одеялом, помнил только ледяные пальцы на своей коже и это странное, невыносимое чувство защищенности, которое он никогда раньше не испытывал. А затем Эдвард прикрыл его отсутствие в школе, хотя Гарри его об этом не просил. Он ненавидел его за это. За это участие, за эту доброту, которая жгла сильнее любого проклятия. За искренние улыбки, которыми его одаривал — редкие, драгоценные, предназначенные только ему одному. За то, как аккуратно вытирал его волосы полотенцем в доме на Гриммо, за то, как плавно и любовно играл каждую мелодию только для него, сидя за роялем в пустой гостиной. За то, что остался, когда Гарри попросил — просто остался, хотя, наверное, должен был уйти, потому что такие, как Гарри, не заслуживают, чтобы ради них оставались. «Интересно, оставил ли он себе снитч?» Мысль пришла внезапно — и вонзилась в грудь острее ножа. Оставил? Или выбросил так же, как выбросил ненужное кольцо? Не пожелал оставлять на память ни единого напоминания о том, что между ними было что-то настоящее? В отличие от Гарри. В отличие от дурака Гарри, который хранил в памяти каждый взгляд и каждое прикосновение, как последнюю святыню. Который лежал сейчас на дне остывающей ванны и перебирал эти воспоминания, как четки, нанизывая их на нитку боли, потому что это было всё, что у него осталось. Вода в ванной давно остыла. Гарри не заметил, когда это произошло, — не чувствовал ее холода. Не чувствовал ничего. Потому что холод был только один — и тот был внутри него, въелся в самую суть, сковал нутро вечным льдом, от которого нет и не может быть спасения. Теперь Гарри был спокоен, но только снаружи. Тело перестало дрожать, пальцы замерли, дыхание выровнялось. Мертвенное, жуткое спокойствие, от которого кровь стынет в жилах. Изнутри его душа, казалось, все еще металась по углам, больно укалываясь об каждый из этих ледяных шипов; вся израненная, она бы истекала кровью, если бы могла. Он лежал на дне, как подводная лодка, которая никогда не всплывет. Как мертвец в своем последнем пристанище. Шум воды в трубах казался ему знакомым голосом — низким, бархатным, тем самым, который звал его по имени. Под закрытыми веками он представлял: сейчас откроется дверь. Сейчас войдет он — высокий, бледный, невозможный. Сядет на край ванны, склонит голову набок, улыбнется своей снисходительной, чуть насмешливой улыбкой, от которой у Гарри всегда перехватывало дыхание. И пойдет вытаскивать его из воды, ворча что-то о безответственности и простуде, а сам будет бережно вытирать его полотенцем, как тогда, как всегда. Но когда Гарри открыл глаза, на белой плитке не было даже тени. Ничего. Пустота. Ванная комната встретила его мертвенным светом электрических ламп, кафельной прохладой и гулкой тишиной, в которой каждый его вздох казался оглушительным, неуместным. И этот стыд — липкий и унизительный — поднялся откуда-то из глубины, смешиваясь с тоской в ядовитый коктейль. Стыд оттого, что он, Гарри Поттер, победитель Темного Лорда, человек, который смотрел Смерти в глаза — лежит сейчас в остывшей воде и ищет тень того, кто его бросил. Ищет в каждой тени, в каждом скрипе половиц, в каждом шорохе за дверью. Словно затравленный зверь, который ждет, что хозяин вернется и погладит его по голове. Стыд — оттого, что ищет его в каждой тени — мешается с тоской, и от этой едкой смеси хочется разбить то ли зеркало, чтобы не видеть в нем себя — брошенного и жалкого, то ли костяшки в кровь. Чтобы она лилась — горячая и живая, а его не было рядом, чтобы ее остановить. Чтобы не было никого, кто бы взял его за руки и сказал: «Перестань, прошу». Чтобы попробовать на вкус то отчаяние, что разлилось у него по венам.

***

Утро началось не с кофе. Утро началось с затяжного проливного дождя — первого предвестника подступающей осени, пришедшего с севера. А ещё — с ноющей, пульсирующей головной боли и сильнейшей, почти животной жажды. Гарри не помнил, как вчера уснул, зато с абсолютной ясностью ощущал, как тяжело открываются глаза. Линзы, казалось, намертво присохли к роговице и превратились в песок. Ужаснейшее, липкое чувство, от которого хотелось выть. Кое-как поднявшись на ноги, Гарри первым делом поспешил в ванную — умыться и безжалостно вышвырнуть линзы в мусорку. Глаза, подслеповато щурясь, узнали в зеркале смутно-знакомые очертания. Старые очки нашлись на верхней полке шкафчика. Умыться не составило труда, но взглянуть на своё лицо без ужаса было невозможно: белки глаз покраснели, под глазами залегли тяжёлые тени, а подбородок зарос неровной, почти одичавшей щетиной. Про волосы и говорить не стоило — они напоминали воронье гнездо после бури. Была бы здесь Элис, она бы его отчихвостила, а потом привела всё в порядок… но Элис здесь больше не было. Гарри ещё раз с силой помассировал глаза холодными пальцами, плюнул на собственный внешний вид и спустился вниз. Поставил воду в чайник, машинально проверил запасы в холодильнике — и с тоской понял, что проще выбросить всё вместе с холодильником, чем пытаться найти в нём хоть что-то не просроченное. Он бездумно уселся на стул и уткнулся взглядом в зелено-серую хмарь за окном. Ни одной связной мысли в голове. Было… пусто. Что с ним вообще вчера произошло? К чему были все эти страдания и боль? И куда она делась теперь? Гарри не знал. Но боли не было. Не было той разрывающей тоски, истерзанных метаний души и слёз на глазах. Внутри, на замерзшей пустоши его сердца больше не осталось ни сколов, ни разрывов. Только пустота. Она не болела и не кричала, не умоляла никого вернуться и не угадывала его тени в каждом шорохе. Но от этого не стало легче. Ни капли. Гарри было никак. Ему не хотелось ровно ничего. Не хотелось прибираться в пыльном доме, не хотелось даже поднять палочку ради этого. Не хотелось трогать письма, что стопкой лежали на маленьком кофейном столике у дивана. Не хотелось даже думать. Разве что желудок — пустой, сведённый голодом — требовал своего. Но идти за едой в магазин тоже совершенно не хотелось. В таком состоянии Гарри провёл пару дней. Совершенно амебное, полуживое существование. Он доел крекеры, которые чудом обнаружились в верхнем шкафчике, нашёл две пачки сухого завтрака, который нужно было просто залить молоком — и протянул на них ещё пару дней. А затем… вдруг ожил. Вернее, не совсем верно было бы назвать это состояние «ожил». Просто ему на глаза попалась книга — «Легенды квилетов», которую однажды одолжила Белла. И его пронзило осознание: если и есть на свете человек, которому сейчас гораздо паршивее, чем ему — она живёт всего в нескольких кварталах от него. Какими бы ни были отношения у него с Эдвардом, Белла всё ещё оставалась его подругой. И она была первой из короткого списка тех, кого навсегда покинул Эдвард Каллен. Признаться, Гарри стало немного стыдно — до горького комка в горле — он настолько увяз в своих страданиях, что забыл про неё. Ему следовало проведать Беллу. И после недолгой, но отчаянной борьбы с собой Гарри всё же принял тяжёлое, почти надрывное решение — навестить Беллу Свон. Но для этого нужно было привести в порядок себя. За эти несколько дней он окончательно оброс неровными, одичавшими клочками щетины, ни разу не принимал душ с тех пор, как извалялся в лесной грязи, и даже толком не ел. Лицо выглядело сильно осунувшимся, а сквозь кожу проступили рёбра. Иногда от голода — как в старые, голодные времена — сводило желудок, и тогда Гарри часами лежал в кровати в позе эмбриона, пока живот не переставало выкручивать. Неспешно Поттер собрался только к трём часам после полудня — и лишь перед самым выходом вспомнил, что может просто позвонить Белле. Разряженный и совершенно забытый мобильник лежал на тумбочке у входной двери. Во входящих вызовах не было ни одного нового пропущенного — и на долю секунды Гарри почувствовал острую, нелепую обиду, но тут же запретил себе думать что-либо по этому поводу. Единственными людьми, кто мог ему позвонить, были Белла и… Каллены. И все они по понятным причинам не стали этого делать. Телефон Беллы был отключён. Гарри тяжело вздохнул и выдвинулся из дома, впервые за несколько дней подставив лицо солнечному свету. На улице уже не было жарко. Только тепло, почти по-осеннему комфортно, но Эдвард словно забрал с собой даже лишний жар. Гарри покачал головой, накинул капюшон — и вздрогнул, чувствуя, как по коже рассыпается непонятная дрожь с мурашками. Дверь открыл шериф Свон. Кажется, он немного удивился визиту Гарри, но в целом на его лице промелькнули облегчение и робкая надежда. Под глазами шерифа залегли глубокие, синие тени, лицо казалось осунувшимся, а в уголках губ застыла какая-то беспомощная, застарелая горечь, от которой щемило сердце. — Гарри? Я думал, ты уехал. — Здравствуйте, Чарли, — вымученно улыбнулся Поттер. — Белла дома? Мужчина завис на долю секунды, а затем кивнул — дома. — Проходи. Я рад, что хотя бы ты здесь. Она не выходит из комнаты с тех пор, как… ну, ты знаешь… Каллены уехали. Гарри молча кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. — Она наверху, у себя. — Спасибо. — Гарри повернул к лестнице, но сзади раздалось неловкое покашливание Чарли. — Гарри? — Шериф отвел глаза, и в его голосе дрогнула непривычная мягкость. — Я рад, что ты здесь. «Не могу сказать того же», — горько подумал Гарри, но только кивнул. Путь вверх по лестнице оказался неожиданно легче, чем он себе представлял. По дороге сюда Гарри размышлял, как вообще сможет смотреть в глаза Беллы. Как смел он захлёбываться в страданиях по тому, на кого даже не имел права? Но толкнуть дверь в комнату Свон оказалось проще простого. На стук она не ответила. Даже в разгар солнечного дня в комнате Беллы царил густой полумрак. Шторы задёрнуты, свет не горит, воздух спёртый и тяжёлый — будто здесь давным-давно не открывали окно. Белла сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Пустым, остановившимся, мёртвым взглядом. Лишь слегка повернула голову на скрип двери — и задержалась таким же пустым взглядом на вошедшем. «Это её раздавит, — вспомнил он слова Гермионы почти перед её отъездом. — Если он оставит её, она себя погубит. Это видно по глазам, даже без легилименции. Она любит его больше, чем себя. И, может, это прозвучит ужасно, но лучше бы ей пережить это как можно раньше, пока она не растворилась в нём окончательно». Гермиона была права. Это Беллу раздавило. Расплющило так же, как и самого Гарри — а может, и гораздо, гораздо страшнее. Сколько она уже так сидит? Точно дольше, чем он. Немытые волосы спутались в жёсткие колтуны на поникших плечах, обкусанные губы обветрились и потрескались до крови. Под глазами залегли глубокие, провальные тени, а бледная кожа потускнела и словно выцвела без солнечного света. Кажется, она мёрзла так же сильно, как и он сам. — Хей, Белла… Собственный голос показался ему надломленным шорохом — как хруст сухих листьев под ногами. Девушка снова взглянула на него — и в её глазах на долю секунды мелькнула осмысленность. Она моргнула… но ничего не сказала. Отвернулась и снова уставилась в стену. За окном на дереве о чём-то весело щебетала маленькая пташка — словно и не ведала, что для людей в этой комнате целый мир рухнул в одночасье. Гарри молча опустился в кресло-качалку в углу. Обычно оно было завалено пледами и кофтами — сейчас все они были на том, что некогда было Беллой Свон. Гарри тяжело, надрывно вздохнул. Он не знал, о чём с ней говорить. Да и надо ли? Что он может ей такого сказать, что облегчило бы её страдания? Ещё пару дней назад он и сам не хотел никого видеть и слышать — и отдал бы всё, лишь бы ничего не чувствовать и ни о чём не думать. Так чего же он хотел от неё? Конечно, Гарри не ждал, что она тут же радостно бросится ему на шею. Но и такого — этой мёртвой тишины, этого отсутствующего взгляда, будто внутри оболочки никого нет — он тоже не ожидал. Он думал, увидит её в слезах, с опухшими глазами, возможно, грустно жующей шоколад с арахисовой пастой. Но не это. Гарри вздохнул и уткнулся лицом в ладони. Сколько они будут так сидеть? До скончания веков? Пока этот дом не рухнет под тяжестью собственной старости? Они сидели, окружённые тягостным, давящим молчанием. Оно было понятным Гарри — но от этого не становилось легче ни на грамм. И будь у Гарри хоть капля здравого эгоизма, он не задержался бы здесь дольше положенного. Всё здесь заставляло думать о Нём, хотя ни одна вещь не принадлежала Эдварду. «С чего ты взяла, что он оставит её?» — спросил он тогда Гермиону. Его снова поразила её способность видеть суть. А сам он вспомнил тот разговор на скале — о том, что Эдвард чувствовал к Белле уже тогда. «Потому что я, в отличие от тебя, не слепая, — улыбнулась Гермиона снисходительно, будто точно знала что-то, чего не знал он. Но тут же нахмурилась, и лицо её посуровело. — Это обойдётся очень дорого им обоим. Так что, пожалуйста, убедись, что она будет в порядке». Гарри тогда совершенно не понял, с чего Гермиона взяла, что они расстанутся. Он не понимал и сейчас. Не думала же она в самом деле, что Эдвард бросит Беллу ради него? Гарри даже не хотелось смеяться от этой мысли — настолько она казалась абсурдной. Но факт оставался фактом: Гермиона снова была права. Они оба рухнули в тот день, когда в последний раз видели Эдварда Каллена. Они просидели так несколько часов — и не сказали друг другу ни слова. Двое разбитых людей в затхлой, спёртой тишине, каждый в своей клетке. Белла не плакала. И Гарри тоже не плакал. Слёзы кончились ещё несколько дней назад. Осталась только сухая, выматывающая, бездонная пустота, от которой хотелось выть в голос — но не было сил даже на это. Сколько они так просидели? Гарри не следил за временем. Белла ни разу не пошевелилась. Он тихо поднялся — ноги затекли и онемели — и бесшумно вышел, притворив за собой дверь. Солнце начало клониться к закату, когда он спустился вниз. Золотисто-медовый свет окрасил жёлтый гарнитур на кухне. Такой тёплый, уютный, ласковый оттенок — в нём хотелось раствориться и уснуть вечным сном. С дивана поднялся Чарли. По телевизору шёл бейсбольный матч, но он, казалось, включил его лишь для фона — чтобы не было так невыносимо тихо в доме. Тень тревоги промелькнула на лице шерифа. Он встал перед Гарри, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел тяжёлым, усталым взглядом. В глазах читалась такая измождённость, будто он не спал несколько ночей подряд — и, возможно, так оно и было. — Ну как она? Гарри не знал, что ответить. «Плохо? Очень плохо? Совершенно ужасно — так, что лучше бы она никогда не знала, кто такой Эдвард Каллен? Да. Пожалуй, именно так». — Ясно, — тихо выдохнул Чарли, отводя взгляд. — Днём она тихая, совсем ничего не говорит, не выходит из комнаты и не ест. А ночью… кричит и плачет во сне. Я уже и не знаю, чем ей помочь. Мужчина растерянно потёр затылок, и Гарри вдруг остро, до боли в груди, пожалел его. — Она… кричит во сне? — переспросил Гарри, чувствуя, как мороз продирает по коже. — Да. В первую ночь, когда это случилось, я ворвался в её комнату с табельным оружием. Думал, кто-то чужой в доме… Гарри присел на лестницу, опустив плечи — будто тяжесть всего мира легла на них. — Думаю, может, отправить её к матери? Она сейчас во Флориде. Может, солнце и пляжи пойдут ей на пользу? Познакомится там с каким-нибудь парнем, найдёт новых друзей… — Вы же прекрасно понимаете, что это… не так, — тихо, но твёрдо ответил Гарри. Никакое солнце и никакие пляжи не излечат её сердце. Он знал это слишком хорошо. — Да… Но я уже не знаю, что делать. Я в тупике. Я видел, как он ей нравится, но никогда бы не подумал, что их отъезд так скажется на ней. — Чарли глотнул пива из открытой бутылки. Гарри бездумно кивнул, глядя в пол. — Вы не думали отвезти её… к психологу? Чарли на мгновение замер. Гарри почти физически ощутил, как в шерифе борются его вечная нелюбовь к врачам и чужим людям в личном пространстве — и отцовский страх, который уже, наверное, превысил всё на свете. — Думал, — наконец кивнул Чарли глухо. — А потом решил: какой же я отец, если сам не смогу ей помочь? И как-то… отложил. — Мне кажется, мы не справимся. Ни вы, ни я. Ей нужна настоящая помощь. — Наверное, ты прав, — вздохнул шериф и снова глотнул пива. — Я позвоню. Между ними повисло долгое, тяжёлое молчание. Чарли всё ещё смотрел на Гарри — и теперь в его взгляде появилось что-то ещё. Настороженность, смешанная с горьким пониманием. — Ты и сам-то… — Чарли не закончил фразу. Только обвёл рукой в воздухе — Гарри, его осунувшуюся фигуру, запавшие щёки, мешки под глазами, волосы, которые, казалось, не видели расчески уже вечность. — Ты хочешь есть? У меня есть лазанья. — Голос шерифа стал почти домашним. — Она, конечно, не такая вкусная, как у Беллы, но вполне съедобная. Гарри хотел ответить что-то вроде «не беспокойтесь, шериф, со мной всё в порядке» — но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. Наглая, очевидная, вопиющая ложь, в которую Чарли всё равно бы не поверил. — Я… не откажусь, — едва слышно кивнул он. — Пойдём, а то ты уж извини, но выглядишь совсем исхудавшим. Шериф Свон усадил его за стол. Гарри почувствовал тёплый мёд солнечных лучей на своей щеке — и от этого простого, почти забытого тепла защипало в глазах. Чарли быстро разогрел лазанью в микроволновке, поставил перед ним тарелку и стакан апельсинового сока. В комнате пахло горьким кофе и сладким, живым апельсином. Гарри ел быстро, жадно, почти не жуя — измученный организм требовал своего, и он вдруг осознал, до какой степени был голоден всё это время. — Эй, полегче, парень, никто не заберёт твою еду, — с грустной усмешкой заметил Чарли. — Я положу ещё, если хочешь. Гарри замедлился, с трудом проглатывая огромный ком в горле. — Гарри. — Голос Чарли звучал осторожно, но настойчиво. — Я понимаю, это, наверное, не моё дело… Но что между вами троими произошло? Гарри замер с вилкой у рта. А потом медленно опустил её обратно в тарелку. — Я не… — начал он, но Чарли мягко, без напора, но уверенно перебил: — Я не слишком хорош во всех этих разговорах по душам, но… я не слепой. Белла — моя дочь. Я вижу, когда ей плохо. А ты… — он помолчал, подбирая слова, — ты раньше часто к нам заходил. С Беллой болтали, смеялись. А теперь ты выглядишь так, будто сам не спал и не ел с того самого дня, как Каллены уехали. Гарри опустил взгляд в тарелку. Горло сдавило. — Дело не может быть просто в переезде, — продолжил Чарли, и в его голосе прорезалась та самая полицейская въедливость — привычка докладываться до сути. — Мы на рубеже двадцать первого века. Телефоны, самолёты, Интернет, в конце концов. Если бы кто-то хотел остаться на связи — он бы остался. А они просто… исчезли. Да и Карлайл не выглядит как человек, который погнался бы в другую клинику только из-за больших денег. По крайней мере, мне так казалось, — вздохнул Чарли. — Но это неважно… Вы оба — Белла и ты — ведёте себя так, будто кто-то умер. Чарли замолчал, давая словам осесть. Гарри не поднимал головы. Пальцы сжались на вилке так сильно, что побелели костяшки. — Я просто хочу понять, — тихо, почти умоляюще сказал Чарли. — Потому что смотреть на это… невыносимо. Гарри так и не ответил. Он доел лазанью, с трудом проглатывая каждый кусок, и поблагодарил Чарли тихим, сдавленным, почти беззвучным «спасибо». Уходя, он развернулся и с такой тоской, с таким горьким сожалением посмотрел на Чарли — не в глаза, а куда-то в район его щетинистого подбородка. — Мне жаль, что так вышло, — честно, на выдохе, признался он. — Но я не знаю, что вам на это ответить. Гарри развернулся, натянул капюшон почти до самых бровей и растворился в сгущающихся сумерках, даже не оглянувшись. Он не хотел возвращаться домой. Домой — в этот пустой, мёртвый дом на окраине, где каждая половица помнит шаги, которых больше нет. Где воздух ещё хранит запах, который выветривается с каждым днём — и Гарри безумно боялся, что однажды проснётся и поймёт: забыл. Забыл, как пахнет Эдвард. И это будет ещё одна смерть — только тихая и незаметная. А может, поскорей бы это все прошло и забылось наконец? Какой-то своей частью Гарри искренне этого желал. Но другой, куда более сильной, отчаянной частью — он хотел помнить холодные пальцы на своей коже как можно дольше. Помнить эту прекрасную, ровную улыбку с едва выступающими клыками. Видеть эти сияющие закатно-золотыми углями глаза в темноте снова и снова. Поэтому он сделал то, что делал всегда, когда некуда было идти. Он исчез в беззвучной вспышке тьмы, и позволил магии утянуть себя через океан — туда, где дождь был привычным, родным делом, где никто не знал его имени и где можно было просто… исчезнуть.

***

Лондон встретил его привычной моросью. Над головой безраздельно царила ночь, улицы были почти пусты. Туман растворял в сыром воздухе оранжевый свет фонарей. Скользкая брусчатка отдавалась тихими шлепками под его неспешными шагами. Он не знал куда шел и зачем. У него не было ни цели, ни направления. Он просто шел по незнакомым улочкам, желая в них потеряться или найтись — и вдруг набрел на какой-то неприметный бар на углу очередного тупика. Бар был совсем маленький, прокуренный, с низкими потолками и липкими столами. Идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его нашли. Гарри сел в дальний угол, заказал виски — двойной, не глядя — и уставился в темную поверхность напитка, отражающую тусклый свет единственной лампы над барной стойкой. Этого ли он хотел? И это ли ему было нужно? Поразмыслив над стаканом пару минут, решил — плевать. В душе и так было паршиво и мерзко, так что пусть и состояние соответствует. Он пил медленно, без удовольствия, просто чтобы занять руки. Вкус обжигал горло, но не согревал — ничего не согревало теперь. Этот мифический черный лед внутри давно перекрыл все пути для тепла. Мысли текли вязко, тяжело, как смола. Белла. Она сидела там, в своей темной комнате, и смотрела в стену. Так же, как сидел бы и он, если бы не ушел. Если бы не сорвался с места, как загнанный зверь, который не может усидеть в клетке. Гарри вдруг остро, почти физически почувствовал, как Чарли сейчас сидит один в гостиной, прислушивается к тишине наверху и считает минуты до утра. И этот образ резанул по живому — потому что Чарли был хорошим отцом. Чарли пытался. Даже когда не понимал, даже когда ему было больно, он пытался. А Эдвард… Эдвард просто ушел. Гарри сделал еще глоток и почувствовал, как алкоголь обжигает пищевод. Или это не алкоголь? Или это просто тоска поднялась из горла, ядовитая и едкая, и теперь душит его изнутри? Эдвард мог быть где угодно. Вот что сводило с ума. Он Гарри-чертов-Поттер, человек, который мог оказаться в любой точке земного шара за одну секунду, — всегда был от Эдварда на расстоянии вытянутой руки. И одновременно — бесконечно далеко. Потому что дело было не в милях. Не в океанах. Дело было в том, что Эдвард не хотел, чтобы его находили. Эдвард ушел осознанно, намеренно, оставив после себя только пустоту и оставленное кольцо на кофейном столике. И Гарри почему-то продолжал потворствовать ему в его надуманной игре. Гарри мог аппарировать сейчас в Рио-де-Жанейро. В Париж. В австралийскую пустыню. И где бы он ни оказался, он знал — Эдварда там нет. Потому что Эдвард был там, где Гарри не был нужен. Он заказал еще один виски. А может, третий. Он сбился со счета. Ужасный вкус виски горчил на языке. В голове шумело, но мысли не становились тише. Наоборот — они лезли из всех щелей, как тараканы, шуршали, жужжали, не давали покоя. «Ты слабак. Ты позволил ему войти в твою жизнь. Ты позволил себе поверить. Ты позволил себе почувствовать. Идиот. Дурак. Никчемный, брошенный идиот. Сидишь тут теперь и страдаешь, как распоследний…» Гарри усмехнулся в стакан. Усмешка вышла кривой и горькой, как этот поганый вкус во рту. Почему он вообще убивался по кому-то вроде Него? Он ничего ему не обещал и не был должен. Так и Гарри теперь — ничего ему не должен. Он не должен из-за него страдать. «Мне не больно, — подумал он. И повторил про себя, как мантру: — Все это глупости. Мне не больно. Внутри ничего нет. Пустота. Просто пустота. И это хорошо. Потому что пустота не чувствует и не болит.» Он почти поверил в это. Он почти заставил себя поверить. Даже вспомнил чьи-то слова, что на самом деле человек чувствует эмоциональную боль лишь двенадцать минут, а все остальное — лишь самовнушение. Человек сам удерживает себя в таком состоянии. Так правда ли это? Он сам удерживал себя в этом болоте? Но где-то глубоко, на самом дне этого болота, там, куда он боялся заглядывать, что-то клокотало, корчилось, раздирало внутренности острыми когтями. Это было похоже на зверя, запертого в клетке, — обезумевшего, истекающего кровью, но слишком гордого, чтобы выть. Гарри не замечал этого. Или делал вид, что не замечает. Он привык не замечать боли, отодвигать ее на задний план, затыкать работой, битвами, погонями. Но сейчас не было ни битв, ни погонь. Был только он и стакан дешевого виски в баре, где никто не знал его имени. Он не замечал, как пальцы дрожат, сжимая стакан. Не замечал, как в груди разрастается черная дыра, затягивая в себя остатки тепла. Не замечал, что внутри него что-то надрывается, трещит по швам, готовое разлететься в клочья при первом же толчке. Ему не было больно. Он сам себе это сказал. Значит, так оно и было. Гарри допил виски, поставил стакан на стол и уставился в мутное стекло. В отражении мелькнуло чье-то бледное, осунувшееся лицо с пустыми глазами и темными провалами под ними. Он не узнал себя. Или не хотел узнавать. — Еще, — хрипло бросил он бармену. Бармен — грузный мужчина с татуировками на руках — с сомнением посмотрел на него, но налил. Гарри взял стакан, поднес к губам и вдруг замер. Где-то за стойкой играла музыка — тихая, грустная, тягучая. Он не знал этой песни, но мелодия вдруг ударила по какому-то потайному нерву, и перед глазами всплыло лицо Эдварда. Наклон головы. Легкая, едва заметная улыбка, которая была только для Гарри. Руки на клавишах рояля, белые пальцы, порхающие над клавишами, и музыка, которую он играл только для него. Гарри резко поставил стакан, расплескав половину. Руки дрожали. — Не болит, — беззвучно прошептал он одними губами, не веря себе; и тут же вцепился пальцами в ткань толстовки — там, где под тонким куском ткани ныло и трепыхалось сердце. — Не болит, не болит, не болит. Но внутри разрывалось что-то огромное, безымянное, невыносимое. И он пил дальше — глоток за глотком, — заливая эту боль алкоголем, заталкивая ее глубже, туда, где она не сможет выбраться. По крайней мере — не сегодня. Сегодня он просто сидел в баре, сжимая в пальцах стакан, и делал вид, что жить дальше — возможно.

***

Паршивый виски не помогал. Он выблевал его через пару часов вместе с желанием увидеть Эдварда Каллена.

***

Следующие несколько дней превратились в размытое пятно. Гарри делал всё, что угодно, лишь бы не возвращаться в тот дом. Лишь бы не открывать дверь, за которой его встречала тишина, пропитанная чужим отсутствием. Он бродил по Лондону — часами, без цели, без маршрута, просто переставляя ноги. Смотрел на витрины, но не видел их. Проходил мимо людей, но не замечал. Иногда его толкали плечом, иногда бросали вслед ругательства, но он не реагировал — зачем? Внутри было слишком громко, чтобы слышать кого-то снаружи. Он возвращался в Форкс, но не в дом. Заходил к Свон каждый день на несколько часов, молча сидел рядом с ней, ставил диски, которые находил в ее комнате, а потом снова уходил. Шел в лес — тот самый, где когда-то впервые понял, что Эдвард смотрит на него иначе, чем на других. Где однажды ледяные пальцы коснулись его руки, и мир перевернулся. Гарри садился на поваленное дерево, смотрел в серое небо сквозь густые кроны и думал о том, что лес помнит. Лес не забывает. В отличие от людей. А потом он шел на вершину горы. Их место. Он не знал, зачем возвращался туда снова и снова. Может, надеялся, что однажды придет — а Эдвард уже будет там. Сидеть на краю, свесив ноги в пустоту, и улыбаться своей виноватой, немного насмешливой улыбкой: «Прости, я задержался». И Гарри простит. Простит всё — каждую секунду этой пытки, каждую бессонную ночь, каждую слезу, которую он так и не научился проливать до конца. Но Эдвард не приходил. Гарри сидел на краю обрыва, смотрел, как солнце тонет в океане где-то за этим лесом, окрашивая сосны в бурый цвет, и чувствовал только пустоту. Ветер трепал волосы и заставлял глаза слезиться, но он не закрывал глаза. Не отворачивался. Смотрел вниз — на острые скалы, на темный сгущающийся лес под ним. Он не собирался умирать. Правда. Он не хотел прыгать. Не хотел калечить себя. Не хотел причинять боль Чарли или Белле — тем, кто еще оставался. Но иногда, когда закатный свет особенно обманчиво золотил верхушки деревьев, а ветер шептал что-то в самое ухо, Гарри задавал себе вопрос. Тихий, почти невесомый, как дыхание. «А каково это — прыгнуть?» Упасть. Сорваться вниз. Без метлы, без подстраховки? Почувствовать, как воздух свистит в ушах, как тело перестает тебя слушаться, как мир сжимается в одну точку, а потом — ничего. Абсолютное, благословенное ничего. Такое уже бывало с ним, в школе, но он мало что помнил с того раза. Тогда он не хотел падать, не хотел так рисковать. Но теперь хотел это почувствовать. Он не собирался этого делать. Но вопрос оставался. Он приходил с ним на обрыв каждый раз.

***

На закате шестого дня — или седьмого? Гарри уже сбился со счета — что-то изменилось. Он сидел на краю, как обычно, поджав колени к груди, и смотрел вниз. Ветер стих, верхушки деревьев замерли во мгле, будто устали. Небо над океаном зелени полыхало багрянцем и золотом — красиво, до боли, до рези в глазах. А на востоке синева вечера смешивалась с пурпурным и лиловым, перемешиваясь в облаках. Гарри не замечал красоты. Он смотрел в пропасть и думал. Каково это? — Ты серьезно собрался просидеть здесь до конца своих дней? Из-за спины раздался скучающий и знакомо-надменный голос. Гарри даже не повернул головы. Он уже знал этот голос по каждому тону, хотя это был не человек, которому он принадлежал. — Ты… — выдохнул он. Гарри сглотнул. Сердце стучало удивительно ровно в груди, страха не было. Странно — после всего, что случилось, страх, казалось, покинул его окончательно. Его больше не волновал его потусторонний холод или давящая аура. Ничего подобного. — Что ты здесь делаешь? — спросил он хрипло. Позади раздался звук, удивительно похожий на вздох, и в следующий момент Хэйдес сел на камень рядом с Гарри, закинув ногу на ногу. Этот полный величия жест смотрелся здесь так нелепо и чужеродно, что Гарри не сдержал сдавленной усмешки. — Теперь я кажусь тебе забавным, — ровно констатировал Хэйдес. — Вовсе нет, — тут же мотнул головой юноша, прикусывая губу. — Просто подумал… неважно. Так зачем ты здесь? — Не собираешься прыгать? — Что? — Прыгать, — мужчина кивнул на далекую пропасть внизу. — Ты уже несколько дней здесь сидишь и смотришь вниз. Так почему бы не попробовать? Гарри посмотрел на него с легким ужасом, однако тут же вспомнил, кто перед ним, и взял себя в руки. — Нет. — Почему? — Я же не псих. И не самоубийца. Гарри перевел взгляд на собеседника и понял, что тот смотрит на него с легкой иронией и одновременно — будто знает все его секреты. Все, что было и только будет в его голове. — Это должно быть очень больно — падать. А я все еще смертный. Смерть хмыкнул. — Во-первых, падать не больно, больно приземляться. И со вторым утверждением я бы тоже поспорил. — И все-таки ты понимаешь, о чем я. Хэйдес снова вздохнул. — Ты меня утомил. — Утомил? — удивился Гарри. — Именно, — сказал он, и в его голосе прорезалась откровенная досада. — Я застал зарождение и конец цивилизаций, гибель звезд, безмолвное существование вселенной, а ты умудрился меня утомить за те несколько дней, что слоняешься здесь, словно неприкаянная душа. Он помолчал, глядя на бесконечный темнеющий лес. Закат догорал, багрянец сменялся лиловым, на небе проступали первые звезды. — Ты не знаешь, куда себя деть, — продолжил Смерть тише. — Твой дом пуст. Твоя любовь ушла. Твоя боль слишком тяжелая, чтобы нести ее в одиночку, но ты все равно несешь, потому что не умеешь просить о помощи. Пытаешься спасти девчонку, когда не можешь спасти даже себя самого. Бродишь по миру, как неприкаянный, ищешь место, где можно остановиться, но везде тебе слишком тесно и слишком пусто. Гарри отвернулся. Пальцы впились в колени, побелели костяшки. Хэйдес попадал словами, словно копьями, в самую цель — словно всегда видел его насквозь. — Ты пришел сказать мне это? — спросил он глухо. — Озвучить то, что я и сам знаю? — Нет. Я пришёл дать тебе задание. Гарри поднял на него удивлённый, почти недоверчивый взгляд. В зелёных глазах плескалась усталость — такая глубокая, будто он не спал не пару дней, а целую вечность. — Задание? — переспросил он хрипло. Голос звучал чуждо, будто принадлежал не ему. — Да. — Его глаза — бездонные, холодные, как открытый космос, — смотрели на него с пугающей серьёзностью. — Мне нужно кое-что сделать. Ещё одна душа, взявшая жизнь взаймы. Но теперь — не такая простая, как те, первые. Он тоже волшебник. Колдун. И не так прост, как кажется. Гарри молчал. Тишина между ними звенела, густая, как ртуть. — Это отвлечёт тебя, — добавил Смерть, и в его голосе — впервые за всё время, что он его знал — проскользнуло что-то мягкое. Почти… заботливое. — Ты перестанешь на несколько дней думать о нём. Перестанешь задавать себе этот бесконечный вопрос про обрыв. У тебя будет цель. А когда у тебя есть цель, ты, Гарри Поттер, становишься неуязвимым. Я знаю. Ветер шевельнул волосы Хэйдеса, и на мгновение Гарри почудилось, что он слышит в его шёпоте далёкие голоса тех, кого уже не вернуть. Смерть улыбнулся. Краешком губ, едва заметно, почти неуловимо. И протянул ему руку — изящную и бледную. От пальцев веяло таким холодом, что, казалось, сам воздух вокруг них превращался в иней. — Ну что? — тихо спросил он. — Возьмёшься за дело? Гарри посмотрел на руку. Потом перевёл взгляд на пропасть внизу — тёмную, манящую, обещающую забвение. Потом снова на него. Боль внутри никуда не делась. Она по-прежнему раздирала его внутренности острыми когтями, свернулась в груди колючим комком, ждала, когда он останется один, чтобы снова наброситься и сожрать остатки того, кем он был. Но сейчас, впервые за много дней, рядом с ним было что-то ещё. Цель. Он медленно протянул руку — и сжал ледяные пальцы Смерти. — Рассказывай, — сказал он. Голос хрипел, ломался, но в нём впервые за долгое, бесконечное время не было обречённости. В нём было что-то ещё. Тлеющий уголёк. Искра. Хэйдес улыбнулся шире — и в этой улыбке мелькнуло нечто древнее, опасное, почти торжествующее. — Знал, что ты мне не откажешь, — прошептал он, и в его голосе зазвучала нотка удовлетворения. А где-то внизу, в непроглядной тьме пропасти, что-то шевельнулось в ответ.