Боль

Леви окончательно выдохся. У него просто больше не было сил. Он отчётливо осознавал это, несмотря на все нарастающий гул в ушах, невозможность сделать вдох и нестерпимое напряжение во всем теле. Его рука судорожно сжала острое лезвие, тонкая струйка крови потекла по расслабляющимся пальцам, и он с удовлетворением прислонился пылающей спиной к холодной каменной стене. Обессиленное тело плавно сползло вниз, наступило долгожданное умиротворение. Леви в сотый раз с благодарностью вспомнил тот момент бессильной ярости, когда, в отчаянной попытке избавиться от разрывающей его изнутри боли, он резким ударом кулака разбил вдребезги висевшее на стене его комнаты зеркало. Оглушенный раздавшимся грохотом, он тупо уставился на израненную осколками руку и издал тихий, глубокий и неожиданный стон облегчения. Боль в руке была острой и резкой, но ещё такой знакомой и понятной. Она наполнила Леви до краёв, не оставив места ничему другому. Наконец-то исчезло изматывающее возбуждение и саднящая боль в груди, спал охвативший его тело и разум жар, из мутных, сбивчивых мыслей исчез Смит. Леви тщетно пытался понять, в какой момент командир прочно поселился в его голове, безраздельно завладев всеми его помыслами. Он винил себя за это, чувствуя себя застигнутым врасплох, пойманным в ловушку, угодившим в тёмное и глубокое болото, затягивавшее его все глубже. Леви отдавал себе отчёт в том, что все перевернулось с ног на голову после первой вылазки за стену. Тогда, по своей вине потеряв всё, что имел и ради чего жил (Леви специально не только не упоминал имён, но и заменял на холодное «что» трепетавшее в его груди «кого»), он внезапно лишился всей ненависти к человеку, из-за которого оказался за стеной. И тогда же совершенно непостижимым, практически сверхъестественным образом все его существо заполнило то, что он про себя называл предназначением, хотя сам ужасно стеснялся столь высокопарного слова. В тот момент Леви считал, что понял и разделил идеалы капитана Смита, последовал за ним к высокой цели, почувствовал готовность отдать жизнь ради спасения человечества, посвятить всего себя служению. Сейчас он уже осознал, что это было служение не королю и не человечеству, а никому и ничему иному, кроме непосредственно Смита. Тогда он почему-то не понимал этого. Леви следовал за капитаном неотступно, выполнял каждый его приказ как последний, был готов на любые жертвы и компромиссы, хотя это и претило его свободному независимому нраву. Оставаясь собой, не смягчая своего жесткого характера, без обиняков выкладывая любому все, что о нем думает, сохраняя презрительное отношение к людям и отрицая авторитеты, нелюдимый и гордый Леви подчинялся лишь своему командиру, слушал и уважал лишь его. Сейчас он понимал, что с его стороны было крайне наивно списывать все лишь на уважение и доверие, но понял он это слишком поздно. Понял внезапно и оглушительно, проснувшись посреди ночи в мокрых и липких простынях, с его именем на пересохших губах. Леви вскочил с постели быстрее, чем если бы увидел в своём окне осклабившуюся рожу титана. Его руки дрожали, ноги были ватными, по спине ручьём тёк холодный пот, в спутанных мыслях не было ни одного цензурного слова. Он кинулся к кровати, сдирая с неё белье, озираясь по сторонам, будто кто-то мог увидеть его и все понять, отбросил в угол комнаты мокрый ком простыней, принялся непослушными руками натягивать форму, почти бегом побежал в душевую, безжалостно подставляясь под струи ледяной воды, яростно пытаясь оттереть ненавистное тело от следов того, что считал предательством себя. Себя и, что гораздо важнее и многократно постыднее, его. До рассвета оставалось недолго. О том, чтобы поспать ещё, речи не шло. И на следующую ночь тоже. Животный страх повторения этого проклятого сна не давал Леви сомкнуть глаз ещё несколько ночей, превратив его жизнь в настоящий ад. Физическое и моральное напряжение не ослабевало ни на минуту, днем он по-прежнему проводил все свое время подле командира либо исполняя его приказы. Взамен прежнего удовлетворения, привычные вещи доставляли непрекращающуюся тупую боль, липкий страх стал постоянным спутником Леви. Он боялся смотреть на Смита, не мог выдержать его ясного и строгого взгляда и звука его уверенного, низкого голоса, бросал последние силы на то, чтобы контролировать свой, стараясь не выдать себя. Ночи напролёт он шагал по своей маленькой комнате из угла в угол, с нетерпением ожидая наступления утра. Конечно, долго так продолжаться не могло. На четвертую ночь он не выдержал и сдался, забылся в тревожном поверхностном сне, все же принесшем ему успокоение — тот сон не повторился. Леви снова мог спать ночами, а днем сумел договориться с собой и вернуть относительный самоконтроль. Но себе он больше не доверял, всегда был настороже и не позволял себе ни лишнего взгляда, ни слова в сторону командира. Больше месяца спустя он уже почти пришёл в норму, когда однажды после совещания Смит обратился к нему, когда тот направлялся к выходу из кабинета: «Леви, задержись». Волосы на затылке Леви встали дыбом, по спине пробежали мурашки, ладони мгновенно вспотели и с силой сжались в бледные, холодные кулаки. Он сделал над собой усилие и не ускорил шаг, сделав вид, что не расслышал, как ему малодушно захотелось сделать в первую секунду. Развернулся, поднял голову и посмотрел Смиту прямо в чистые голубые глаза, от чего сердце пропустило удар, а внизу живота появилась горячая трепещущая тяжесть. Эти простые движения и жесты стоили Леви нечеловеческих усилий. Он плотно сжал челюсти, заставляя бледнеющее лицо сохранить бесстрастное выражение, расставил ноги чуть шире для устойчивости, привычно и с виду непринуждённо сложил руки на груди. Цыкнул и выдал так холодно и спокойно, что сам себе удивился: «слушаю, командир». Смит молчал, под его внимательным вдумчивым взглядом Леви чувствовал себя абсолютно беззащитным, словно тот видит его насквозь. Иррациональная, но не вызывающая сомнений мысль о том, что капитан все знает, рождала в его сознании тихую панику, растущую с каждой секундой. — Ну и чего, блять, молчите? — громче и грубее, чем собирался, проговорил Леви, пытаясь унять судорогу, начавшую сжимать пересохшее горло. — Леви, в чем дело? — ровным и тихим голосом начал Смит, — Я не мог не заметить, что в последнее время ты сам не свой. У тебя что-то случилось? Я могу тебе как-то помочь? — капитан говорил тёплым доверительным тоном, на его лице читалась явная обеспокоенность и…что-то ещё. Леви не мог понять, что именно, и приглядеться внимательнее тоже не мог — для этого надо было сделать хотя бы шаг навстречу, хоть немного поднять голову, стать чуть ближе, а значит, рискнуть утратить над собой контроль. От одной мысли об этом он весь поледенел. — Да все у меня, блять, в порядке, не о чем вам беспокоиться, — отрывисто бросил он, сделав шаг назад и отчаянно надеясь, что сейчас окажется снаружи и все закончится. — Леви, я… — негромко начал капитан и шагнул вперёд, подойдя к подчинённому гораздо ближе, чем раньше. Он протянул руку и коснулся плеча Леви, чего тот совершенно не ожидал и отпрянул так резко и с таким выражением лица, будто его тела коснулось раскаленное железо. Мысль о том, что командир все знает, молниеносно выскочила с задворок его рассудка, захватив его разум целиком, заставив лицо вспыхнуть, а тело — попятиться назад, уперевшись спиной в дверь. Не отводя от лица капитана взгляд, полный стыда, гнева и отчаяния, Леви шарил рукой по двери, пытаясь нащупать ручку. Смит отступил на шаг назад, поднял руки к груди в примирительном жесте, на его открытом лице промелькнуло выражение удивления, если не сказать больше — испуга. Мгновенно взяв себя в руки и вернув лицу спокойное выражение, он сказал, — На рассвете я уезжаю в столицу. Вероятно, на несколько месяцев. Наконец-то нашедшая дверную ручку и сжимавшая ее изо всех сил рука Леви вмиг разжалась и безжизненно опустилась. Сам он будто обмяк и потерял всякую способность бороться с самим собой. Безграничный стыд, выжигавший его всего изнутри буквально секунду назад, тут же схлынул, оставив оглушенного Леви один на один с тем болезненным, пугающим и неведомым доселе чувством, которое он не назвал бы по имени даже под страхом смерти. — Нет, не уезжай! — хрипло вырвалось у него откуда-то из груди, и он понял, что только что выпустил из рук последнюю соломинку субординации, за которую так отчаянно хватался весь последний месяц. У него не осталось сил сохранить в этом полухрипе-полустоне отрезвлявшее и дисциплинирующее прежде обращение на «вы». — Или хуй с ним, возьми меня с собой, чёрт тебя дери… — продолжил он и, уже даже не пытаясь остановить себя, шагнул к Смиту и вцепился в его массивное крепкое плечо своей ледяной, побелевшей от напряжения рукой. На секунду в удивленных, широко открытых глазах капитана промелькнуло странное выражение, обозначавшее, вероятно, крайнюю степень гнева или возмущения, как успел подумать все еще не владеющий собой Леви, после чего лицо Смита сделалось непроницаемым и отстраненным. Он мягко, но настойчиво освободил свое плечо из дрожащей ладони подчиненного и отвернулся. Сделав еще шаг к окну, отдаляясь от Леви, он произнес негромкое твердое «Нет» и тут же услышал, как за его спиной яростно хлопнула дверь кабинета. Леви шел к своей комнате так быстро, как только мог, прилагая все усилия для того, чтобы не сорваться на бег и будто бы не потерять последние капли самоуважения, на деле уже оставленные им на полу кабинета Смита. Захлопнув за собой дверь так оглушительно громко, что слышно было на весь замок (до чего ему, впрочем, уже не было никакого дела), он медленно опустился по стене на пол, растворяясь в беззвучном отчаянном крике. Всепоглощающая, неизбывная, невыносимая боль овладела им целиком, не тронув лишь самый дальний краешек сознания Леви, чтобы дать тому возможность охуеть от происходящего с ним. Леви думал, что знал боль лучше, чем кто-либо другой. Он обитал в ней столько, сколько себя помнил, познавая с каждым годом все новые ее грани с тем же неподдельным интересом, с каким благополучные сытые детки, живущие на поверхности, читали яркие книжки и слушали добрые сказки на коленках у любящих папочек. Он знал голод, холод и одиночество. Он бывал избит до кровавых соплей, полит и трехэтажным матом, и ведрами дерьма и помоев. Он терял тех единственных, кому по какой-то нелепой случайности был зачем-то в этом мире нужен. Он бывал и предан, и брошен, и повинен в смерти дорогих ему людей. И это не считая бесчисленных ран, как душевных, так и телесных, приносимых им из того ада, что Леви видел за стенами в каждую вылазку. Да, до сих пор Леви думал, что знает боль. Но то, что нарастало в нем последний месяц с тех самых пор, как ему пригрезился командир Смит, то, что высасывало из него все силы и концентрированной кислотой разъедало его привычную к страданиям душу, то, что дошло сейчас до какой-то немыслимой точки кипения… Это было что-то принципиально иное, это было больше, чем боль. Оно камнем лежало на солнечном сплетении, так, что каждый вдох давался с трудом. Оно проникало в его тело и разум постыдными, грязными, развратными желаниями, сосредоточенными на одном-единственном человеке, безупречный образ которого Леви даже под натиском затуманивающей разум животной похоти пытался оставить нетронутым и незапятнанным. А когда и это не удавалось, когда Леви терял над собой контроль, всем своим существом обращаясь лишь в сплошное пьянящее желание, мечтая ощутить эти жаркие, влажные, жаждущие губы на своих губах, эти сильные, горячие, несдержанные руки на своих бедрах, этот возбужденный, пульсирующий, огромный… Одним словом, когда это происходило, черная нестерпимая ненависть к самому себе поглощала его целиком. Он стыдился, презирал, тысячу раз ненавидел самого себя за это святотатство, за то, что тянул свои липкие, грязные, блядские лапы помойного крысеныша, шлюшьего выродка, потаскухиного сына к Эрвину, мать его, Смиту. К человеку, при упоминании имени которого благоговейный трепет наполнял его жалкую душонку, не стоящую ни гроша по мнению всего света, за исключением разве что одного человека, увидевшего в нем смелость, силу, талант. Увидевшего в нем будущее, существовавшее пока лишь в безграничном, ясном уме капитана Смита. Весь он для Леви был непостижимо прекрасен, совершенен, идеален, практически богоподобен. Его дух был силен, свободен и несгибаем. Его разум был необъятен, светел и чист. Его высокое, сильное, статное тело, сложенное чертовски гармонично, его прекрасное, открытое, мужественное лицо, его небесного цвета глаза, смотреть в которые можно было бесконечно, его золотистые, ароматные, наверняка ужасно мягкие волосы, его руки, его губы, господи боже, да он весь целиком — от макушки и до пяток, был для Леви целым миром. И Смит позволял ему быть с собой рядом, доверял ему, верил в него, делился с ним своими ошеломляющими широкими мыслями, своими смелыми и безрассудными мечтами, своими безумными и безупречными планами. И вот чем Леви платил ему за такую щедрость, такое великодушие, такую доброту? Похабными мечтами о его божественном члене? Порочащими его фантазиями о полной, безраздельной, доводящей до экстаза принадлежности ему? Цепляющимися за него жадными руками, хрипящими стонами с унизительными жалкими просьбами не покидать его ни на минуту, не оставлять его, не уезжать, не уезжать, не уезжать?.. Задыхаясь от ненависти, стыда и боли, Леви быстрым пружинистым движением вскочил на ноги и ударил кулаком по зеркалу, в котором на секунду увидел свое обескровленное, искаженное страданием лицо с залегшими под глазами синими тенями, покрасневшими и влажными прозрачными глазами, плотно сжатыми тонкими губами и дрожащим узким подбородком. И хлынула кровь. И пришла знакомая, дорогая сердцу боль, и Леви с упоением почувствовал себя наказанным, получившим по заслугам, поставленным на место. Спустя несколько минут окончательно придя в себя, он промыл изрезанную руку, вынул из ран осколки, забинтовал ее и спокойно убрался в комнате, уничтожив все следы своей постыдной слабости. За окном светало, Леви подошел к холодному стеклу, прижался к нему лбом и увидел, как Смит выходит из дверей замка, размеренным шагом добирается до конюшни, выводит под уздцы, приветственно поглаживая, своего крупного сильного белого жеребца, легко запрыгивает в седло и выезжает за ворота. Леви прижимает порезанную ладонь к стеклу, будто пытаясь прикоснуться к удаляющемуся от него капитану. И тот, уже подъезжая к кромке густого леса, готового вот-вот скрыть его от глаз Леви, оборачивается назад и бросает на замок долгий, ищущий чего-то взгляд, а затем пришпоривает коня и пропадает из виду. Леви еще долго стоит у окна, застыв и прижавшись к нему всем телом, словно пытаясь последовать за капитаном.