Боль

Проходит месяц, за ним второй, а после и третий. Время в отсутствие капитана тянется для Леви невероятно медленно, серо и безрадостно. Несмотря на гнетущую обессиливающую тоску, ему даже вполне комфортно в таком состоянии. Может, дело в том, что, не имея возможности хотя бы украдкой, ненароком, мимолетом заглянуть в небесную синеву глаз Смита, Леви чувствует себя вернувшимся в Подземный город, где нет ни неба, ни солнца, но есть место для такого, как он. А может, ему становится чуть легче дышать от того, что теперь у него есть верный союзник в борьбе с терзающим его чувством, надежный и работающий безотказно, дающий такую же зыбкую, но манящую свободу, как УПМ. И имя этого союзника — боль. Неизменно вспоминая разбитое зеркало с чувством благодарности, Леви все же понимает, что бить зеркала каждый раз, как его неуемная изматывающая боль достигает своего пика — не лучший выход. Хоть порезанная тогда рука и зажила быстро, она все же на некоторое время лишила его возможности полноценно тренироваться и доставила кучу проблем в виде расспросов со стороны Майка и Ханджи, с которыми тот время от времени сталкивался то в столовой, то на тренировках, то на построении, несмотря на все свои попытки сохранить максимальное уединение. Тогда-то Леви и пригодился его миниатюрный острый кинжал, одна из нескольких дорогих сердцу вещей, что осталась у него от жизни до Разведки. В нынешней ситуации острая маленькая штуковина подошла Леви идеально. Каждый раз, как его сердце до краев наполнялось тоской и болью от разлуки с капитаном, каждый раз, как сучье тело доходило до своего предела и искушение получить вожделенную разрядку, закрыв глаза и вообразив, будто прикасающаяся к нему рука — вовсе не его, каждый раз, как в зыбком и тревожном сне ему являлся Смит, Леви безропотно отдавался стыду и ненависти к себе, уединяясь в своей комнате и оставляя аккуратные порезы на своей груди, животе и бедрах. Он подходил к делу очень серьезно, выбирал места, которые не будут перетянуты ремнями амуниции и останутся незаметными для всех, кроме него самого. Уж он-то о них не забудет, о, нет, он будет каждый день подолгу рассматривать и трогать свои небольшие, столь дорогие сердцу шрамы. Шрамы, которые словно покрывают его тело письменами, в которых четко обозначено его, Леви, место. Бесконечно тянущаяся серость дней, сменяющих друг друга, вдруг в одночасье рвется на мелкие кусочки — весть о возвращении капитана Смита разносится по всему замку, заливая ярким солнечным светом тот бесконечный, живой, трепещущий мир, что все это время теснился и прятался в груди Леви. Столь чуждый ему и абсолютно инородный яркий румянец появляется на бледном лице, в обесцветившихся за время отсутствия Смита глазах появляется оживленный блеск, даже улыбка, невероятно редко касающаяся его напряженных, поджатых губ, озаряет счастливое лицо. Капитан возвращается с триумфом — экспериментальную вылазку за стены, спланированную им лично, все же одобрили и профинансировали. Его глаза горят лихорадочным веселым огнем, он полон азарта и находится в предвкушении вылазки, на подготовку которой не раздумывая бросает всего себя. Радостно приветствуя подчиненных, Смит тепло здоровается со всеми и каждым, в том числе и с Леви — о их последнем разговоре капитан, очевидно, напрочь забыл, и это становится гигантским облегчением. Правда, от пытливого взгляда Леви не ускользают и глубокие тени, залегшие под глазами Смита, и худоба его честного чистого лица, и общая нервозность командира, явно изнуренного выбиванием из столичных жирных свиней согласия на реализацию своего плана. И все же, Леви мгновенно загорается от огня, принесенного капитаном, ощущает, как его жизнь вновь обретает смысл, он опять проводит со Смитом все свое время, прерываясь лишь на короткий вынужденный сон. Он снова видит, слышит, чувствует всем своим существом присутствие командира, и абсолютное счастье переполняет его. Накануне вылазки напряжение капитана доходит до предела, он не спит уже несколько суток, проходя снова и снова весь план операции, готовя миллион запасных планов на случай, если что-то пойдет не так, а они оба уже знают, что за стенами, в мире титанов, что-то идет не так постоянно. Леви не отходит от него ни на шаг, его беспокоит абсолютная, невротическая погруженность Смита в подготовку, и в ночь перед началом экспедиции его нервы не выдерживают — он походит к заваленному бумагами столу командира, за которым тот сидит безвылазно вот уже несколько суток, и окликает его. Тот с трудом отводит взгляд от бумаг и вопросительно смотрит на Леви. — Капитан, ты заебал, — не тратя времени на поиск вежливых слов, заявляет он, — Все, что ты делал последние полгода, все, что ты делаешь сейчас, окажется абсолютно бесполезной хуетой, если ты в таком состоянии поведешь нас завтра за стену. — Что? — озадаченно переспрашивает Смит, уже привыкший к грубой манере речи Леви, но удивленный тем напором, с которым обычно беспрекословно подчиняющийся ему рядовой критикует его действия. — Да того, блять, в уши, что ли, долбишься? — зло отвечает Леви. — Ты должен поспать, капитан, это не обсуждается, — решительным жестом побуждая открывшего было рот Смита придержать язык, он продолжает уже мягче, — Пойми, я не выебываюсь, ты и сам согласился бы со мной, не будь таким фанатиком. Пожалуйста, ляг и поспи, — он видит, как вежливое слово заставляет глаза капитана округлиться и, довольный произведенным эффектом, повторяет тише, но с упором на волшебное слово, — Пожалуйста, блять. Капитан отчего-то расплывается в улыбке, усталый взгляд его покрасневших глаз становится теплее, Леви думает, что, вероятно, того позабавили потуги такого грубого и неотесанного чурбана, как он, быть вежливее. А может, улыбку у него вызвала неуклюжая попытка Леви покомандовать капитаном. Его гордость слегка задевает мысль о том, что он может быть смешон, что он выглядит нелепым. Но ему тотчас же становится на это абсолютно насрать, потому что, не переставая улыбаться, Смит встает из-за стола и говорит таким, сука, ласковым голосом, что Леви не может поверить ни в то, как звучит сейчас голос капитана, ни в смысл его обескураживающих слов. — Хорошо, я лягу, Леви. Но и ты тогда ляг со мной. — Сквозь нарастающий гул в ушах Леви уже очень смутно слышит объяснение, последовавшее за тишиной в ответ на такое предложение, — Я знаю, что ты не спал столько же, сколько и я. Поэтому тебе это нужно не меньше моего. — Капитан неловко улыбается — видимо, его смутило абсолютно охуевшее и покрасневшее как никогда прежде лицо Леви. — Как пожелаете, капитан. Но в спальню твою не потащусь, нахуй надо. Ложись тут, на диване. Я устроюсь, — наконец берет себя в руки Леви и находит не только достаточно непринужденный ответ, но и с поразившим его самого самоконтролем выдает его Смиту, ухмыляясь. Командир явно изможден, он не пререкается с рядовым, ничего больше не говорит, а покорно снимает сапоги и ложится на диван. Тот, очевидно, слишком мал для него, и у Леви сжимается сердце при мысли о том, что, выебнувшись фразочкой насчет спальни, он, возможно, лишил капитана того комфорта, который был ему сейчас так необходим. Но в следующую минуту Смит устраивается на диване и протягивает руку к Леви, подзывая его к себе. Тот подходит непростительно медленно, с трудом передвигаясь на негнущихся ногах и покрываясь испариной. Он ложится на неудобный, маленький, узкий диван спиной к капитану, места чертовски мало, но Смит обнимает его и прижимает к себе, отчего понятия комфорта и дискомфорта перестают существовать для Леви. Его полностью накрывает волна абсолютной безмятежности, никогда прежде не испытываемой эйфории, он медленно закрывает глаза и тихо выдыхает целую фразу в одно слово «ебтвоюматькакжеохуенногосподитыбожемой». Он тут же прикусывает язык, боясь, что капитан рассмеется или разозлится как от забористого мата, на котором выражается Леви, так и от его откровенности в объятиях командира. Но реакции на его выходку не следует. Леви чувствует всем телом мерное дыхание большого усталого тела, слышит над ухом тихое посапывание, и на его глазах выступают предательские слезы, нахлынувшие от избытка безграничного счастья. Через несколько часов, на рассвете, они просыпаются и вскакивают с дивана от громкого стука в дверь. Дежурный сообщает, что остается не больше часа до начала операции. Леви украдкой смотрит на Смита глазами, полными благодарности, веры, абсолютного обожания, но тот не смотрит на него, на лице командира уже застыло суровое непоколебимое выражение лидера, который сегодня возьмет на себя ответственность за жизни и смерти десятков людей, доверившихся ему и пошедшему за ним. В этот момент Леви в очередной раз отчетливо понимает, что готов умереть за него.