Боль

Очередная разлука давалась Леви ещё тяжелее, чем в прошлый раз. К отчаянной тоске прибавилось и физическое истощение, и постоянная ноющая боль во всем теле, пытающемся оправиться от многочисленных повреждений. Он не находил себе места, почти не покидал своей серой и пустой комнаты, каждый день часами стоял у холодного окна, тщетно ожидая, что вот-вот из густого леса появится быстрый белый жеребец, несущий на себе столь долгожданного всадника. Но изо дня в день, от рассвета и до заката дорога к замку оставалась все так же пустынна. Спустя три недели, в один из бесконечно тянущихся одиноких ночных часов Леви все так же торчал у чертового окна, хотя вестей о возвращении командора не было, а значит, и ждать его было абсолютно бессмысленно. Он погружался все глубже в свои тяжёлые мысли, теряя связь с действительностью и уже даже не глядя в чуть запотевшее от его дыхания окно. Как вдруг сперва тихий, но постепенно нарастающий топот лошадиных копыт резко выдернул Леви из гнетущих мыслей и вернул в реальность. Перед его мутнеющим от внезапно нахлынувшего счастья взором предстала та картина, увидеть которую он отчаянно мечтал все это время. Командующий Смит возвращался в штаб. Первой мыслью, завладевшей сознанием Леви, был неконтролируемый импульс броситься ему навстречу, бегом спуститься по длинной каменной лестнице, встретить его у самых ворот. Он уже было метнулся к двери, но тут же замер и, вопреки нестерпимому желанию скорее взглянуть в глаза командира, услышать его голос, возможно, даже коснуться его руки, остался на месте, лишь плотнее прижавшись к оконному стеклу. Его остановила леденящая душу мысль, что Смит возвращается без предупреждения, под покровом ночи, не просто так. Возможно, в столице возникли какие-то сложности или… кто-то ждал командора в затихшем после отбоя замке. Кто-то, к кому тот настолько спешил, что готов был загнать коня, мчась из столицы всю многочасовую дорогу без остановки. Эта внезапная догадка, прежде никогда не приходившая в голову Леви, буквально парализовала его тело и разум. Он чудом сообразил погасить догорающую свечу, чтобы, если вдруг Смит решит оглядеться в поисках нежелательных свидетелей своего тайного возвращения, тонкий невысокий силуэт прильнувшего к стеклу Леви не бросился ему в глаза. Мгновение спустя въезжающий во двор командор действительно поднял голову, внимательно вглядываясь в окна уснувшего штаба. Затем он соскочил с взмыленного, изможденного жеребца, отвёл его в конюшню и на удивление спокойным шагом направился ко входу в замок, вскоре исчезнув из вида притаившегося у тёмного окна Леви. Однако из его лихорадочных, сбивчивых мыслей командор и не думал уходить. С каждой минутой становившаяся все более реальной идея о том, что причиной внезапного возвращения Смита была его сердечная тяга к кому-то из обитателей штаба, острыми когтями терзала душу Леви, который совершенно не был готов к такой резкой смене эмоций, произошедшей с ним за последние несколько минут. Нахлынувшая волна невыносимой боли накрыла его с головой, лишив возможности трезво мыслить и контролировать себя. Он тяжело опустился на подоконник, сгорбив худые острые плечи, обхватил руками покрытые синяками колени, и надолго застыл в этой усталой обречённой позе. Спустя какое-то время в дальнем уголке все еще помутневшего сознания Леви начали рождаться черные, ядовитые мысли, пропитанные ненавистью к самому себе. Столь постыдной, неуместной и необоснованной была жгучая ревность, которую он немедленно распознал в том пульсирующем комке боли, что сдавил ему грудь при мысли о том, что сердце командора принадлежит другому человеку. Он позволил себе относиться к Смиту собственнически, посмел надеяться, что если уж тот никогда не будет с ним (о чем и речи быть не могло, даже в самых смелых и жадных своих фантазиях Леви изгонял из своей головы эту святотатственную мысль), то, возможно, он не будет и с другими. Леви не мог простить себе этих самонадеянных мыслей, этих несдержанных чувств. Негодование, возмущение, слепая ярость заполнили его пылающий разум, требуя самого жестокого наказания, самой изощренной пытки, требуя казни. Он резко выпрямился, встал с подоконника, твердым шагом вышел из своей комнаты и направился в спальню командора, отчего-то не сомневаясь ни на секунду, что тот должен быть там, что он должен быть не один. Леви по-настоящему хотел услышать их, увидеть их, запечатлеть в своей памяти эту невыносимую картину, выжечь на своем трепещущем сердце эту невообразимую боль. Свернув в коридор, где находилась спальня Смита, он мгновенно перешел на беззвучный крадущийся шаг, замедлил едва уловимое дыхание и, добравшись до заветной двери, жадно припал к ней в отчаянной надежде что-то услышать. За дверью стояла абсолютная тишина. Тогда Леви мягким бесшумным движением толкнул дверь вперед, и она, оказавшись незапертой, чуть приоткрылась, впустив его внутрь. В комнате было темно. На большой неразобранной кровати прямо в дорожной одежде и высоких сапогах лежал сомкнувший веки командор. Его широкая сильная грудь медленно вздымалась, а расслабленные губы выпускали ровное спокойное дыхание. Подле него никого не было, комната была пуста. Чудовищное напряжение, от которого у Леви сводило все тело, разом покинуло его, заставив обмякнуть и отступить назад. Он уже коснулся рукой двери и почти выскользнул в коридор, но что-то более сильное и властное, чем его собственная воля, заставило его сделать шаг вперед. Еще один. И еще. Оказавшись у самой постели Смита, Леви без колебаний протянул к нему подрагивающую руку и провел ладонью по золотистым волосам командора, убрав растрепавшиеся пряди со лба. Мягкость его волос щедро ласкала пальцы Леви, будто побуждая не отстраняться, а скользнуть по небритой колючей щеке, погладить четко очерченную мужественную линию челюсти, коснуться волевого подбородка и замереть в паре миллиметров от манящих приоткрытых губ. Двигаясь как в полусне и даже не отдавая отчета в своих действиях, Леви провел рукой по сильной шее командующего к его мерно вздымающейся груди, положил ладонь на самое сердце, спокойно бьющееся уверенными мощными толчками и, наклонившись, накрыл своими пересохшими губами влажные губы Смита. Глаза командора немедленно распахнулись, он резко привстал на своей постели и немедленно отстранился, устремив потемневший горящий взгляд на опешившего Леви. Такого выражения он в этих глазах еще не видел. Обычно спокойные, внимательные и ясные глаза командующего словно заволокло туманом, вспыхнувшее в их глубине пламя обдало Леви невыносимым жаром, он в испуге отпрянул, без тени сомнений прочтя в этом взгляде безграничный гнев, ярость и презрение. Все то, что он и сам ощущал по отношению к себе, только отраженное в глазах самого дорогого ему человека. Сгорая заживо от чудовищного стыда, лютой ненависти и невыразимой боли, сжимавшей его сердце и не дающей сделать вдох, Леви, не отводя взгляда от лица Смита, попятился назад. Уткнувшись спиной в приоткрытую дверь, он шмыгнул в коридор и бегом побежал назад, уже не льстя себе заботой о чувстве собственного достоинства, которого больше не существовало. Горящий взгляд командующего выжег дотла его болезненную гордость и жалкие остатки самоуважения, что Леви пытался всеми силами сохранить в своей душе. В этом пожаре плавились и тлели все его чувства и мысли, освобождая необъятное пространство для ненасытной безжалостной боли, готовой растерзать его всего, стереть в порошок, испепелить и уничтожить. Едва оказавшись в своей комнате, Леви выхватил из-за голенища своего сапога маленький острый кинжал и сжал лезвие в кулаке, уже не заботясь о последствиях. Скользнув по стене на пол, он смог наконец отдышаться, почувствовав, как вновь возвращает контроль над собой, испытывая облегчение и удовлетворение. Держа кинжал в окровавленной ладони, Леви принялся второй рукой расстегивать на себе рубашку, он добрался до своего бледного, испещренного шрамами торса и занес лезвие над пока еще свободным местом, как вдруг услышал за своей спиной громкое «Леви! Какого хуя?». Содрогаясь всем телом, он обернулся и устремил загнанный, измученный, полный невыносимой муки взгляд в шокированное и побелевшее лицо командора. Кинжал выпал из вмиг разжавшегося кулака, непослушные руки попытались запахнуть рубашку, оставляя на ней алые пятна крови. — Леви… — сорвалось с обескровленных губ Смита, и он стремительно рухнул на колени рядом с вжимающимся в стену рядовым, крепко обнимая его своими большими, сильными, теплыми руками, прижимая его к своей горячей груди, оглушая Леви бешенным стуком своего сердца, освобождая его от всех тех страданий, которыми тот буквально пропитался за последние месяцы. — Эрвин! — прозвучало в ответ почти шепотом. Затем повторилось громче, потом еще громче, и в итоге перешло в отчаянный крик, утонувший в безудержных рыданиях. Леви повторял его имя снова и снова, о чем-то прося, за что-то благодаря, в чем-то признаваясь. Слезы, которых он не позволял себе вот уже как лет десять, крики, которые он заглушал в себе годами, та немыслимая откровенность, открытость, оголенность — все предстало перед командующим, до последней капли слез, пота и крови, которыми Леви перепачкал всю его рубашку. Услышав, что стоны и всхлипы стали тише, почувствовав, как судороги отпустили расслабляющееся в его объятиях тело, Эрвин взял в свои теплые широкие ладони мокрое лицо Леви, смотрящего ему в глаза с безграничным доверием и преданностью, и поцеловал тонкие горячие губы, сперва сжатые и замершие, но спустя мгновение ответившие жадно, несдержанно и горячо. Руки Леви обвили его шею, пальцы зарылись в волосы на затылке, прижимая к себе еще ближе. Поцелуй вышел долгим, влажным, обессиливающим. Когда Леви разжал свои цепкие пальцы и чуть ослабил объятия, Эрвин заглянул в его широко распахнутые глаза, наконец утратившие свое холодное и бесстрастное выражение, и с улыбкой ответил на долгожданное молчаливое признание: «я тоже, капрал, я тебя тоже». В этих словах было для Леви все — и обещание, что боли больше не будет, и подтверждение его самых смелых надежд и желаний, и заверение, что ненависть, стыд и презрение к самому себе должны непременно исчезнуть из его сердца. Леви бесконечно долго смотрел в лицо Эрвина, до ломоты в костях сжимал его в объятиях, с упоением повторял вслух его имя и верил ему, верил, верил.