О значении крови

Слова, рыбьей костью застрявшие во рту, похожие одновременно на «извини» и «вот бы нам не рождаться».

      Реальность обхватила её цепкими холодными пальцами, оставляя на запястьях синеющие следы, когда она разлепила веки, обнаруживая себя в своей комнате, совершенно не помня, как успела здесь оказаться.       Боль безжалостно пожирала каждую извилину мозга. Голова гудела так, словно кто-то внутри черепной коробки ударил в гонг, наслаждаясь протяжным эхом звуковых волн, чтобы над ней поиздеваться.       Она давно не чувствовала себя настолько паршиво. Будто все силы выкачались, оставляя изношенную оболочку. Усталость наваливалась сверху гранитной скалой, и Гермиона ещё около часа после пробуждения пролежала в кровати, тщетно нащупывая в голове последнее воспоминание, находя только серую пустоту, состоящую из обрывков.       Словно кто-то вырвал из её головы цельную картину, безжалостно разрезав на лоскуты и смазав акварельные краски водой, оставляя грязное пятно.       Она ничего не помнила.        Только ощущение страха. Безжалостное. Кричащее внутри. Заставляющее оглохнуть. И холод. Могильный холод. Словно её остывающее тело уже клали в выкопанную яму, засыпая землёй, окончательно с ней попрощавшись.       «Я тебя спрячу. Слышишь. Я тебя спрячу».       Голос, за который она слепо цеплялась в темноте, умирая от ужаса.       Было ли это на самом деле или частью кошмара?       Она не могла ответить наверняка.       Гермиона постаралась встать, приподнявшись на локтях, встречаясь в зеркальном отражении с живым трупом. Она не помнила, когда в последнее время выглядела настолько плохо. Дрожащие пальцы сами собой потянулись к прикроватной тумбочке, чтобы наложить на себя Маскирующие чары. Если ей было отвратительно на себя смотреть, то что можно было говорить о других. Всё в ней. Каждая острая черта лица. Цвет кожи. Залёгшие под глазами мешки. Всё кричало о смерти, и ей оставалось только заткнуть всему этому рот настолько, насколько это было возможно.       Она перевела взгляд на часы, обнаружив, что пропустила завтрак. В десять должна была прийти Джинни, чтобы занести приготовленный ею костюм. Осознание того, что Хэллоуин был сегодня, и ей весь вечер придётся держаться на публике и улыбаться, больно сжало горло. Это будет достаточно трудной задачей. Особенно в таком состоянии.       Гермиона постаралась подняться на ноги, чувствуя, как те немели, отказываясь слушаться, не поддаваясь её просьбам (она давно не приказывала своему телу, живущему своей жизнью).       Она собиралась умолять их сделать хоть несколько шагов.       Это стало ежедневным ритуалом.       Не хватало только жертвоприношения.       Хотя она сама каждый чёртов день приносила себя в жертву на алтарь острых обстоятельств, застряв во временной петле.       Успокаивало только то, что из этой петли был выход, и она обязательно выплюнет её прямо в вырытую землю, подписав кривым почерком последнюю дату.

***

Нервы — Боль осталась

      Усталость и недосып обволакивали ватный мозг сплошным туманом, когда Малфой шёл по коридору, ведущему в подземелья, тщательно подбирая слова для предстоящего разговора с Пэнси, но подходящие варианты не всплывали в голове. Мысли путались, завязываясь в узлы, а буквы отказывались складываться в предложения.       Всё, что вертелось в его голове — лаконичное «извини».       Словно этого «извини» было достаточно.       Оно всплыло в голове, когда он выбросил утром наколдованную, успевшую завять за ночь розу, так хорошо олицетворяющую их отношения. Он сам был как эта роза — увядшим и изношенным. Не нашедшим себе применения. Не несущим в этот мир ничего хорошего. Только острое чувство тоски и отчаяния. А ещё вспарывающую кожу шипами боль.       За всё время их дружбы, переросшей в отношения, «извини» было единственным, что он мог предложить. Всё, чем он обладал, не считая счёта в банке.       И это «извини» не было красивым. Раскаивающимся. Идущим из самого центра нутра. Оно было уродливым, как выбитый зуб. Как шрам, разрезающий половину лица.       «Извини, что снова вытер о тебя ноги».       «Извини, что бросил, как бездомную дворнягу».       «Извини, что, когда ты нуждалась во мне больше всего, меня не было рядом».       «Извини, что в очередной раз проебался, потому что никогда не могу ничего сделать правильно».       Силу этого «извини» разрушало дополнение. То, за что он извинялся. И кроме этого сухого «извини» не было ничего. Только пустота. Даже «мне жаль» не было.       Потому что жалость не раздирала его грудную клетку, взывая к совести. Использовав маховик времени, он всё равно бы сделал тот же самый выбор. Потому что внутреннего содержания не изменить. Он был создан для того, чтобы ранить всех своими шипами. Чтобы ломать. Чтобы оставлять на языке никотиновую горечь разочарования.       Поэтому эта блядская прожигающая предплечье метка так охуенно ему подходила.       Выражала собой всю его суть.       Он был гниющим черепом, оплетённым шипящей змеей.       И этого не исправить.       Малфой завернул за угол, подходя к до боли знакомой двери, которая сейчас была настолько чужой. Словно все приятные воспоминания, за которые он так отчаянно цеплялся, стёрло Обливиэйтом. Он не чувствовал ничего кроме холода и прелого запаха подземелий, когда вошёл в пустующую гостиную, сразу направляясь к спальне девочек, зная, что найдёт Пэнси там.       Готовящиеся к Хэллоуину слизеринки посмотрели на него с едва читающимся раздражением, когда Малфой взглядом указал на дверь, но повиновались как по щелчку пальцев, будто он незаметно для всех успел прошептать Империо. Сразу же прочитали его настрой по лицу, ставшему восковой маской, и плескающимся в серой радужке заёбанности и раздражению.       Дверь захлопнулась с протяжным звуком, и тишина начала резать кожу, когда голоса вышедших отдалялись всё больше.       Ещё немного, и из тела польётся его аристократичная кровь.       Чистая, как выстиранная простынь.       Пэнси даже не подняла на него взгляда, сидя к нему спиной. Не вздрогнула от стука двери. Никак не показала, что осведомлена о его присутствии.       Только натянутая струной спина, на которой можно было посчитать каждый выпирающий позвонок, говорила о том, что она знала, что он был здесь.       На этой блядской планете не существовало другого человека, способного вызвать в ней подобное напряжение. И это почему-то резало по живому.       Малфой обошёл кровать, встав в поле её зрения, после устало облокотившись о стену в поисках опоры. Будто если не сделает этого, то рухнет под тяжестью прогорклых мыслей, обязанностей и ожиданий, навешанных на его шею грудой гирь. Стоит ему упасть в воду — точно пойдёт ко дну. С таким грузом невозможно выплыть. Только похоронить себя на илистом дне.       Тишина становилась ещё невыносимей.       Оставила порез на горле, когда он выдохнул:       — Пэнси, — таким замогильным голосом, словно стоял на кладбище и читал её имя с гранитной плиты.       Это было недалеко от правды.       Гранитная плита была. Наваливалась на их отношения, которые он забросал лопатами земли, хороня их заживо.       И никто. Ни единая душа не споёт по ним панихиду.       Пэнси не отрывала взгляд от зеркала, которое держала в ладони (если присмотреться, можно было заметить, как её пальцы била мелкая дрожь), тщательно, растягивая каждый взмах рукой, прокрашивая ресницы тушью. Тянула время. Она всегда делала что-то механическое, чтобы с помощью этого выиграть несколько минут. Принять в голове какое-то решение. Справиться с эмоциями.       Она перешла к левому глазу, когда Малфой прошептал ещё раз.       — Пэнс.       Называя тем самым сокращением, которое было позволено использовать только родным, заставляя её вздрогнуть, как от пощёчины.       Она медленно перевела на него холодный, жалящий кожу минусовой температурой взгляд.       — Что ты хочешь? — спросила уверенно, но немного сипло. Выдала стоящие внутри слёзы, вот-вот грозящиеся прорваться сквозь шлюзы век, затопив бледные щёки.       — Поговорить.       — Я устала разговаривать, Драко. У меня не осталось слов.       У него тоже ничего не осталось.       Он растратил каждое.       Был нищим.       Но всё-таки нашёл несколько на самом дне изношенного кармана.       — Я думаю, это было точкой, — сказал еле слышно, надавливая ладонями на глаза, будто в попытке выдавить из себя усталость, как из лимона.       Пэнси замерла, парализованная его словами, но, взяв себя в руки, кивнула.       Так, словно смирилась со своей участью.       Сделала шаг на поле боя, по которому ей придётся идти одной.       — Очень жирной точкой, Драко, — прошептала, опуская зеркало на беззащитно выпирающую коленку.       Малфой опустил руки, отталкиваясь от стены.       Пластырь был сорван и кожу больно саднило, но это можно было пережить. В отличие от того, что навалилось на него вчера вечером, ломая позвоночник, это было терпимо.       Он сделал несколько шагов в сторону двери, когда она прошептала.       — Ты не хочешь сказать, почему не пришёл?       Ухмылка разрезала его губы ржавыми ножницами.       Горькая и изношенная.       — Ты действительно хочешь знать?       Тишина оставила ещё один кровавый росчерк на теле прежде, чем она ответила.       — Нет.       — Я тоже так думаю, — бросил в неё прежде, чем скрыться за дверью.       Только когда Малфой шёл по длинному коридору, он успел осознать, что не сказал того самого прожигающего глотку «извини».       Самого важного.       И возненавидел себя ещё больше.       Хотя казалось, что это невозможно.       У ненависти должен быть край. Конец. Обрыв. Какая-то граница.       Но ничего из этого не было.

***

Three Days Grace — I Hate Everything About You

      Опоздавшая на полчаса Джинни принесла запакованный в чехол костюм, отчаянно уговаривая Гермиону его примерить, и ей стоило непомерных усилий отказать, сославшись на занятость, связанную с организацией праздника.       Несмотря на эту отговорку, рыжая провела в гостиной ещё около двадцати минут, увлечённо жалуясь на брата и Гарри, не желающих наряжаться в приготовленные Джинни наряды.       Гермиона устало кивала, также схлопотав обвинение в пассивности, скуке и незаинтересованности, но мужественно выслушала поток мыслей, отсчитывая минуты до момента, когда наконец-то окажется одна.       Головная боль жалила виски и даже сделанный глоток зелья не особо облегчал это жжение. У неё оставалось в запасе несколько часов до начала подготовки к Хэллоуину, и она планировала провести их в кровати, сделав попытку хоть на какое-то время сбежать из реальности, прежде чем сотня глаз будет прожигать её заинтересованными взглядами в Большом зале.       Главные старосты, по поручению МакГонагалл, несли ответственность за открытие праздника и, чтобы не свалиться с импровизированной сцены, ей было нужно немного больше сил. С окончательно исчерпавшимися запасами это было почти непосильной задачей.       Проводив Джинни, Гермиона наконец с тяжёлым вздохом облегчения опустилась на диван, держа в руках приготовленный подругой костюм. Ей было страшно представить, в какие креативные дебри могла зайти подруга в своей попытке выбрать для неё что-то оригинальное. Не то чтобы это имело значение. Внешность давно не играла никакой роли. Когда тело рушилось изнутри, рассыпаясь на мелкие части, гнило, поддаваясь самоуничтожению, внешняя оболочка отходила на второй план. Она была готова пойти в костюме соплохвоста, если бы это могло бы сократить длительность её пыток на публике. Но любопытство взяло вверх, и пальцы сами собой потянулись к молнии, медленно расстёгивая чехол, обнажая чёрную, как воронье крыло ткань с серебристыми вставками. Гермиона почти успела достать костюм из чехла, проводя рукой по воздушному шифону, когда дверь с протяжным хлопком отворилась, заставляя сердце в груди подпрыгнуть, на долю секунды покинув своё законное место под рёбрами.       Она знала только одного человека, способного зайти в гостиную таким эффектным способом.       И ей даже не нужно было разворачиваться к двери, в каждой черте лица и движении тела замечая его злость и раздражение, чтобы понять, что он был не в духе.       Малфой стремительно подошёл к окну, слишком сильно дёргая за деревянные створки (казалось, что от такой силы ручка, поддавшись его напору, должна была остаться в его ладони), впуская в комнату наглый сквозняк, мечтающий безжалостно задушить живущее в комнате тепло.       Шум дождя, до этого остававшийся незамеченным, стал громче, оплакивая последний октябрьский день. Кожа покрылась мурашками от разницы температур, заставляя поёжиться. Ладонь бесконтрольно сжалась в кулак, сминая ткань пальцами, когда она зацепилась взглядом за его затылок, который так сильно въелся в тыльную сторону век после сцены в Выручай-комнате.       «Я сказал уёбывай».        Воспоминание полоснуло по сознанию, оставляя ноющую ссадину.       Она смотрела, как он потянулся к карману брюк, доставая пачку сигарет.       Гермиона не хотела ничего говорить, но голос прорезался сам, нарушая тишину, прерываемую шумом разбивающейся о землю воды.       — Теперь ты куришь совсем по-маггловски, — сказала еле слышно, замечая, как после этих слов его спина напряглась. Будто он только что почувствовал её присутствие, до этого не замечая ничего вокруг из-за ведущих в голове войну мыслей.       Он медленно развернулся, рассматривая её, как выбитую из мрамора фигуру в музее. Будто пытался рассмотреть покрывающие ледяную кожу трещины. Оценить нанесённый годами урон.       Смотрел с непонятным ей пристальным вниманием. Налётом беспокойства. Словно пытался вычленить в ней хоть что-то, что могло бы его успокоить. Унять жалящее волнение.       Откуда оно взялось?       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, всё ещё цепляясь за неё угольными зрачками.        От этого пропитанного заботой вопроса внутри бы потеплело, если бы не жесткость его голоса. Казалось, он спросил её не о самочувствии, а признался в желании уничтожить. Никакой теплоты. Только ледяной холод, пронизывающий до костей. Совсем как сквозняк, гуляющий по гостиной, жалящий открытые участки тела.       — Хорошо. Насколько это возможно, — ответила она отстранённо, стараясь не впустить в голос лишние эмоции.       Его тяжёлый взгляд опустился на её всё ещё цепляющиеся за шифон руки, и Гермиона заметила, как его глаза стали ещё холоднее, одновременно обжигая тыльную сторону ладоней, оставляя ожоги третьей степени на коже и выжигая дыры на ткани. Словно его зрачки враз превратились в подожжённые тлеющие сигареты, похожие на те, что он так часто зажимал в пальцах.       — Не говори, что ты собралась на ёбаный Хэллоуин, — сказал обрывисто, поднимая взгляд на её ставшее удивлённым лицо.       Она даже вздрогнула от хлёсткости этого комментария. Словно он замахнулся хлыстом, ударив куда-то рядом с ней, рассекая воздух, предупреждая — ещё одно неправильное движение или слово, и хлыст полоснёт по коже.       — Что… что ты хочешь сказать? Почему? — спросила взволнованно, сминая ткань в ладони.       И без того тонкие губы сомкнулись в натянутую идеально ровную линию, похожую на ту, что появляется в больницах на отмеряющих пульс приборах после смерти пациента.       Малфой сделал ещё одну затяжку, после стряхивая пепел на ковёр. Каждое его движение было прошито отчаянным раздражением. Будто он был поставленным на конфорку чайником, грозящимся взорваться от кипящих внутри эмоций. Это настораживало и пугало. Казалось, они вернулись к началу, к самым истокам, и он вот-вот бросит в неё вгрызающееся в горло оскорбление, ещё долго саднящее в самом центре груди.       Будто все шаги, что они делали навстречу друг другу, ничего не значили.       — Ты видела себя в зеркало, Грейнджер? — почти выплюнул, сделав шаг к ней сорвавшимся с поводка бешеным псом, отчего сердце пропустило удар. — Сегодня утром? После того, что случилось вчера? После блядского приступа, вывернувшего тебя наизнанку? После того, как я ёбаный час пытался тебя успокоить, прижимая к себе, чтобы ты не размозжила свой драгоценный череп от пляшущих в голове галлюцинаций? Понравилась картинка? Устроим ещё? Я ведь, блять, так охуительно провёл время.       Каждый вопрос врезался в грудную клетку дротиком, пронизывая насквозь. Застревал внутри. Причинял острую боль.       Она снова попыталась нащупать в голове хотя бы какой-то обрывок вчерашнего вечера, но так и не могла ничего вспомнить, сталкиваясь с той же картиной, издевающейся над ней неразборчивой смесью красок.       «Я тебя спрячу. Слышишь. Я тебя спрячу».       Принадлежала ли эта фраза Малфою?       Раздражение, бьющееся в его клетке тела загнанным зверем, говорило об обратном.       Она перевела взгляд на его губы, сейчас крепко сжимающие сигарету, секунду назад осыпающие её пеплом грубых слов.        Могли ли эти губы произнести что-то подобное тем успокаивающим волнение и боль, как доза обезболивающего, голосом?       Сейчас это казалось невозможным.       — Так и будешь молчать? — спросил Малфой в нетерпении, нагло вырывая её из мыслей. — Нечего сказать?       Она снова подняла на него взгляд, стараясь унять бушующее внутри смерчем волнение.       — Я ничего не помню, — прошептала тихо и потерянно.       Лицо Малфоя на долю секунды смягчилось, словно кто-то пролил свет на холодный мрамор, придавая ему тёплый оттенок. Глубокая морщина рассекла лоб, когда он нахмурился, о чём-то глубоко задумавшись, копаясь в собственных мыслях, прежде чем заново вернул привычное холодное выражение.       — А я, к сожалению, помню, — ответил Малфой обрывисто, делая ещё один шаг к ней. Тембр его голоса кричал о том, что он действительно хотел бы забыть об этом, если б мог. — И навсегда запомню это хуево зрелище. Поэтому и говорю, что тебе нельзя идти. Лучше останься в башне.       Гермиона вжалась в кресло, обдумывая его слова, стараясь унять каждую впивающуюся в раскалённый мозг пиявкой мысль.       Голова, казалось, от его слов разболелась ещё больше, словно кто-то поставил боль на полную мощность.       — Ты знаешь, что я не могу не пойти, — прошептала совсем тихо, так, что ему наверняка стоило приложить усилия, чтобы её расслышать.       Злость и раздражение нарисовались на его лице крупными мазками.       — Почему? — выдохнул он грубо, делая ещё один шаг. Приближаясь всё ближе.       — Потому что не могу. Это вызовет подозрения. Я и так очень много отсутствовала в последнее время. Пойдут слухи.       — Блять, — выдохнул он, окончательно сокращая расстояние, подходя к дивану. Тяжёлый выдох похоронился в лёгких от этой близости. — Какого хуя тебя это заботит, Грейнджер?       — Ты единственный, кто знает.       — Потому что я не слепой, — почти прокричал, повышая голос на несколько октав, пытаясь до неё достучаться.       Камень, брошенный в сторону её друзей, врезался и в неё, оставляя синеющую гематому. Практически заставил болезненно сглотнуть.       — Напоминаю тебе, что это должно остаться в тайне, — прошептала она, стараясь проконтролировать грозящийся сорваться голос.       — Такой, блять, ценой?       — Я в порядке, — соврала, почти ничем себя не выдав.       Он ядовито усмехнулся.       — Ты можешь наебать кого угодно, но не меня.       — Это не твоё дело, Малфой, — теперь была её очередь ударять его невидимым хлыстом.       Ей показалось, что он вздрогнул, как от удара.       Тягучая, как смола, тишина прилипла к ним, когда он замер после брошенных слов. Лицо замерло с застывшей эмоцией, которую она не могла расшифровать, словно это был незнакомый ей язык и у неё не было словаря под рукой, чтобы перевести сплетённые в слова звуки.       Холодная улыбка снова рассекла его лицо, когда он вновь надел ненавистную ей маску, опомнившись.        Малфой наклонился ближе. Она могла чувствовать его дыхание на своем лбу. Горячее, как бьющееся под рёбрами сердце, раскалённое до предела.       — Нас, слизеринцев, привыкли называть лицемерами и лгунами, — сказал он тихо, растягивая слова, как будто объясняя что-то чересчур очевидное несмышлённому ребенку. — Видят в нас герб нашего факультета — ёбаных скользких змей. Наверное, это недалеко от правды. В нас есть что-то такое. Во мне наверняка, — сотканный из никотина и мятной пасты запах его дыхания касался её лица, и что-то внутри замирало на каждом слове. Умирало и возрождалось, не имея на это никакого права. — Но знаешь, Грейнджер, я ещё не встречал никого более лицемерного и лживого, чем ты. По отношению к другим и себе. Если бы не кровь, ты бы наверняка попала на Слизерин, — последняя фраза пырнула в живот ножом, заставляя её замереть. — Хотя в тебе есть ещё ёбаное гриффиндорское упрямство, которое, блять, ничем не искоренить. Даже если я прожгу этот херов костюм сигаретой, ты всё равно припрешься на праздник, я знаю, — он угрожающе близко придвинул тлеющий кончик к ткани, опуская взгляд на свою ладонь, почти касающуюся её колена. — Так что увидимся на чёртовом празднике. Будем надеяться, что ты не ёбнешься перед Поттером в обморок.       Она тяжело сглотнула, пытаясь выбраться из паутины душащих её сознание слов.       Малфой поднял взгляд со своего запястья, медленно возвращая сигарету к губам, после отворачиваясь и выходя из гостиной, оставляя её наедине со своими словами-убийцами.       Порыв ветра пробрался в комнату, захлопывая створку окна с протяжным звуком, заставляя её вздрогнуть.       Ткань шифона всё ещё пряталась в сгибе ладони, транслируя принятое решение.       За всю свою жизнь она так и не научилась выбирать себя.

***

      — Я знала, что тебе подойдёт, но не предполагала, что настолько, — выдохнула Джинни, не отрывая от неё восхищенного взгляда.       Знала бы она, сколько усилий было потрачено на то, чтобы заставить своё тело выглядеть приемлемо, отдаляясь от образа ходячего трупа.       Костюм зомби или мертвеца подошёл бы ей куда больше.       Платье облегало тело второй кожей. Длинные рукава свисали черным водопадом, касаясь бёдер, когда она опускала руки. Серебро поблёскивало в приглушённом свете паутиной, а волшебные летучие мыши летали вокруг неё, дополняя образ ведьмы. Остроконечная шляпа, покрытая узором вырезанных тыкв, прикрывала непослушные волосы.       Из всех возможных вариантов Джинни выбрала тот, что впился в сознание острым осколком воспоминания.       Она всё никак не могла привыкнуть к нагло преследующей её иронии.       — Ты тоже прекрасно выглядишь, — выдохнула Гермиона, стараясь покрыть голос краской воодушевления через бьющуюся в черепной коробке боль, перекричав начавшую галдеть толпу. Джинни выбрала для себя костюм русалки, напоминая вышедшую из диснеевского мультфильма Ариэль.       Большой зал заполнялся облачёнными в наряды учениками. Музыка лилась, отскакивая от стен, создавая атмосферу праздника.       Джинни улыбнулась ей уголком губ, поправляя вплетённую в волосы ракушку.       — Всегда любила море, — ответила она, подмигивая, и Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ.       — Где Гарри с Роном? — спросила Гермиона, изучая взглядом толпу, мечтая не напороться взглядом на платиновую макушку, в глубине души понимая, что это неизбежно.       — Собираются дольше девчонок, — фыркнула Джинни, закатывая глаза. — Ты бы видела, какую истерику закатил Рон при виде своего костюма. Пока я уговаривала его одеться, чуть не поседела. Ещё немного, и мы бы больше никогда не увидели моих рыжих волос.       Гермиона снова улыбнулась, представляя эту картину и седые пряди вместо апельсиновых волос.       Рано или поздно Джинни обязательно придётся с ними смириться.       Хорошо, что у неё было достаточно времени, чтобы принять старость.       Краем глаза Гермиона зацепилась за стоящую в углу МакГонагалл, подумав о предстоящем открытии праздника.       От мысли, что на неё будут смотреть множество любопытных глаз, её бросило в жар.       И в отличие от располагающей временем Джинни, у неё было только пятнадцать минут, чтобы подготовиться.

***

      — Ты, блять, надел костюм себя? Слишком самовлюблённо даже для тебя, — протянул Блейз, небрежно проходясь по нему глазами, делая глоток замаскированного под пунш огневиски.       — По крайней мере, я не надел костюм, так похожий на костюм Уизела, — фыркнул Малфой, выхватывая кубок из пальцев слизеринца и делая обжигающий горло глоток. — Мне кажется, лучше прийти голым.       Блейз поморщился то ли от манер Малфоя, то ли от его последней фразы, возвращая кубок себе.       — Ну, мы то знаем, кому лучше подходит этот образ, — протянул Блейз с холодной самовлюбленностью, отточенной за все годы жизни.       — Да ты из любого кровь высосешь, — закатил глаза Драко. — Тут ты в точку попал.       Малфой прошёлся взглядом по Большому Залу, цепляясь взглядом за рыжего, несуразно переминающегося с ноги на ногу. Преследующая Уизела Браун не отрывала от него влюблённого взгляда и заливисто хохотала.       Уизли-вампир?       На всей блядской планете не существовало чего-то более нелепого.       — Я думал, что Пэнси заставит тебя одеться в парный костюм или подобную поебень для парочек, — наконец протянул Блейз, также сканируя оживлённую толпу.       Упоминание Паркинсон неприятно полоснуло по сознанию. Заставило споткнуться. Словно он, хромая, неосторожно встал на больную ногу.       — Мы больше не парочка, — сказал Малфой с холодом в голосе.       Блейз присвистнул от удивления, возвращая взгляд другу.       — Пэнси об этом знает?       Малфой посмотрел на него с сочащимся в зрачках ядом, давая понять, что он не готов поднимать эту тему.       Блейз вскинул руки в защитном жесте.       — Дай знать, если захочешь об этом поговорить.       — Поверь, я не захочу.       Толпа притихла, разворачиваясь к наколдованной сцене, когда на неё начала подниматься МакГонагалл.       — Это разве не твой выход? — спросил Блейз, понимая, что ковыряться в их с Паркинсон отношениях было гиблой затеей.       — Грейнджер справится самостоятельно. Взрослая девочка, — бросил Малфой небрежно, стараясь вытравить из памяти их последний диалог и заглушить обжигающее внутренности раздражение, смешанное с беспокойством.       Старуха встала по центру, улыбаясь собравшимся ученикам, внимательно рассматривая пёструю толпу.       — Минуточку внимания, — протянула она, указывая палочкой на горло, добавляя несколько децибел. — Ещё немного, и начнётся настоящее веселье. Я приветствую вас на праздновании Хэллоуина — по-настоящему волшебного праздника, восходящего к нашим корням. Я рада, что никакие обстоятельства не могут помешать нам радоваться жизни и стремиться к свету. Радость важна в такие времена. Важно оставаться бесстрашными и продолжать жить, — улыбнулась Минерва дежурной приторной улыбкой, говорящей о том, что она, как никто другой, видела и чувствовала надвигающееся чёрной тучей будущее. — И прежде чем праздник официально начнётся, я хотела бы пригласить на сцену человека, сыгравшего не последнюю роль в подготовке и реализации праздника. Мисс Грейнджер, гордость нашего факультета, и, не побоюсь этого слова, всей школы. Я бы также хотела выразить свою благодарность мистеру Малфою, — она ещё раз прошлась взглядом по толпе, ища взглядом слизеринца, и он сделал шаг в сторону, прячась за двухметровым пуффендуйцем. — К сожалению, он не смог присутствовать на официальной части, но это не мешает нам сказать ему мысленное «спасибо». Что ж, мисс Грейнджер, прошу вас на сцену.       Малфой быстро, ещё до того, как мозг успел проконтролировать это отчаянное движение глаз, перевёл взгляд на лестницу, цепляясь зрачками за миниатюрную фигуру.       Грейнджер поднималась по ступенькам, внимательно смотря под ноги, и он мог поклясться, что видел, как сложно ей было держать равновесие. Но все в этом зале могли списать это на волнение.       Глаза сами собой въелись в остроконечную шляпу, служившей яркой отсылкой к одному из тлеющих в памяти непотухающим углями воспоминаний.       «Ну нос крючком я уже вижу. Осталось примерить шляпу».       Какого хера она мучила его этими ёбаными отсылками?       Какое право на это имела?       Грейнджер потерянно улыбнулась Минерве, вставая рядом, проходясь взглядом по толпе. Также занимаясь целенаправленными поисками в каком-то немом отчаянии.       Нет, Грейнджер, я не буду тебе помогать, если ты отказываешься помогать самой себе.       Она, совсем как сегодня днём, также беззащитно теребила края платья, мягко обнимающего её худую фигуру.       — Я тоже хочу поприветствовать всех, — протянула она немного дрожащим голосом, задевающим что-то внутри.       Её лицо было бледным и очень сосредоточенным. Будто она пыталась сместить фокус с чего-то, что её беспокоило. Безжалостно терроризировало внутри. Скорее всего это что-то было хéровой болью.       — Ещё до моего знакомства с магией, Хэллоуин был моим любимым праздником. Наверное, я бессознательно чувствовала связь с магией, с чем-то бóльшим, и хотела к этому прикоснуться. Для меня честь иметь возможность стоять на этой сцене и знать, что всё, что я читала в сказках, не было выдумкой. Спасибо, что являетесь частью этого праздника. Надеюсь, вы сможете им насладиться, — улыбка не сходила с её лица, будто она намертво пришила её к губам ржавой иглой. Она говорила достаточно быстро, словно стараясь побыстрее закончить и уйти, чтобы избавиться от лишнего внимания.       — Какая высокопарная речь, — протянул Блейз вымоченным в иронии голосом, но Малфой проигнорировал это, ловя взглядом каждое её движение, когда она спускалась со сцены под приглушённые аплодисменты.       На последней ступеньке она споткнулась, чуть не поцеловавшись с каменным полом.       Вместе с ней споткнулось его блядское сердце.       Но Малфой лишь сделал ещё один глоток огневиски, вновь вырывая из рук Забини кубок, затыкая внутреннему беспокойству рот.       Грейнджер сделала свой выбор.

***

She Wants Revenge — She Will Always Be A Broken Girl

      Головная боль раскалывала череп напополам. Пальцы впивались в кубок, словно тот был способен удержать её от возможного падения.       Час празднования шёл за три, и она чувствовала, как слабеет. Словно силы были замурованы в песочные часы, и песок в виде энергии покидал её, оставляя пустой.       — Хочешь ещё пунша? — спросил одетый в костюм призрака Гарри, мягко ей улыбаясь. Его лицо было выкрашено в бледно-белый цвет волшебной краской, которая создавала иллюзию прозрачности.       Голос Гарри просачивался в её сознание с небольшим опозданием, и она заторможенно кивнула, надеясь таким образом отвлечь его внимание от себя и выиграть небольшую передышку.       — Я принесу, оставайся здесь, — сказал, он наклонившись к ней, чтобы она расслышала, аккуратно забирая из ледяных пальцев кубок.       — Хорошо.       Оставшись одна, Гермиона мазнула взглядом по Большому залу. Ученики наслаждались праздником, танцуя под струящуюся из волшебных колонок музыку. Атмосфера была наполнена смехом и приподнятым расположением духа, и она снова почувствовала себя лишней на этом празднике, явственно чувствуя, что не вписывается в окружающую обстановку.       Взгляд сам собой прошёлся к стоящему к ней спиной Малфою, что-то говорящему Забини, и внутренности обдало кипятком. Он, вторя своему характеру, проигнорировал необходимость выбрать себе костюм. «Он пришёл в костюме Пожирателя Смерти, который носит уже долгое время», — проговорила она себе с долей обвинения, пытаясь напомнить о порядке вещей и заставить отвернуться, но опустила взгляд на скрытое белой рубашкой предплечье (похожая была перепачкана кровью в тот злополучный вечер, когда он еле дополз до башни израненным зверем).       Гермиона снова подняла глаза на его лицо, раня сетчатку об его острую скулу.       Он почти ни разу не посмотрел на неё. Так, будто это стоило бы ему каких-то усилий. Так, будто действительно был разочарован её решением. Уже навсегда.       Словно её не существовало, и она была запертой в чьей-то голове иллюзией. Неровным обрывком сна. Скорее всего кошмара. От которого хотелось откреститься. Использовать Обливиэйт, чтобы никогда к нему не возвращаться. Навсегда забыть.       «Но знаешь, Грейнджер, я ещё не встречал никого более лицемерного и лживого, чем ты».       Похоже, им действительно нужно было поменяться факультетами, потому что несмотря на то, что Малфой должен врать и отравлять ложью, он замахнулся на неё клинком правды, когда она действительно врала себе и другим.       Как бы больно ни было себе в этом признаваться.       — Мне очень понравилась твоя речь, — звук знакомого голоса прошёлся по телу электрическим разрядом, вырывая её из непрерывного клубка спутанных мыслей, провоцируя напряжение.       Она вздрогнула, резко отводя взгляд от Малфоя, врезаясь зрачками в нахально ухмыляющегося ей МакЛаггена.       На какое-то время сердце заглохло в груди от волнения.       — Спасибо, — сказала она обрывисто, стараясь игнорировать липнувший к коже жвачкой взгляд.       — Выглядишь потрясающе.       Хотя ситуация не должна быть определена в категорию чрезвычайной, воспалённый мозг начал думать, бежать ей, сражаться, или замереть.       И она выбрала последний вариант, впиваясь ногтями в ладони, чтобы заглушить кричащую внутри панику.       — Спасибо, — прошептала, переводя взгляд на толпу в поисках Гарри или кого-то другого из друзей.       — Ты сегодня такая благодарная, — сказал он, ухмыльнувшись. Может быть, мозг в очередной раз сдал сбой, но эта улыбка не показалась ей радушной и мягкой. Скорее жестокой и выжидающей. И от этого по телу побежали мурашки, а к горлу подступила спровоцированная головокружением и волнением тошнота. — Тебе принести что-то выпить?       Гермиона не стала говорить, что за этим уже ушёл Гарри.       Не стала отвечать, что он был последним человеком из рук которого она взяла бы кубок.       Но кивнула.       Кивнула, чтобы воспользоваться первой возможностью и сбежать.       МакЛагген приправил улыбку оттенками победы, словно выиграл в каком-то соревновании, уже держа в руках кубок.       От этого стало не по себе.       Когда его затылок скрылся в толпе, она бросила взгляд на дверь, стремительно разворачиваясь, мечтая раствориться и исчезнуть, чтобы больше никогда не чувствовать на себе этот взгляд.       Ситуация и ощущения были срисованы, как под копирку, с её дня Рождения.       Сердце также бешено билось в рёбрах, грозясь превратиться в сплошной синяк от амплитуды и силы ударов.       Платье неприятно сковывало тело, к которому липли чужие тела, когда она пробиралась сквозь толпу, стараясь не упасть в обрыв, простирающийся под ней холодным океаном паники.       Она выдохнула, когда вышла в прохладный коридор, приказывая бешено бьющемуся в грудной клетке сердцу успокоиться.       Выдохнула так, как будто спаслась.       С каким-то облегчением.       Будто вырвалась из цепких костлявых пальцев смерти, собиравшейся утащить её за собой.       Гермиона подошла к окну, смотря на чёрное, как нефть небо. Пустое. Без испещрённых остроконечных звёзд-украшений. Будто оно надело траур по последнему дню октября или по кому-то другому.       Оставалось надеяться, что не в честь неё.       Гермиона снова вцепилась пальцами в края платья, стараясь унять дрожь в пальцах.       Дверь Большого зала скрипнула, заставляя замереть в страхе и резко развернуться.       Наряженные в парные костюмы когтевранцы улыбнулись ей, держась за руки, проходя мимо.       Всё было в порядке.       Страх не обоснован.       Она в безопасности, не считая бьющейся в голове пойманным в тюрьму преступником боли.       Гермиона сделала ещё несколько шагов по коридору, стараясь выровнять дыхание.       Вдох.       Ещё один скрип раздался за спиной, когда она стояла к ней затылком, стараясь вытравить необоснованные страхи из своей головы.       Выдох.       Всё было в порядке.       Несколько шагов отскочили от стен, вторя стуку её сердца.       Шаг. Стук. Шаг. Стук.       Но она не обернулась.       Вдох.       — Опять сбегаем, Грейнджер? Если что, я люблю играть в догонялки.       Гермиона забыла выдохнуть.

***

She Wants Revenge — This Is The End

      Вечер тянулся медленно, издеваясь над его расшатанными нервами. Его мутило от количества выпитого и всеобщей детской радости, но чтобы заглушить последнее, он продолжал подливать в кубок ещё огневиски.       Только ленивый не оставил комментарий по поводу отсутствия костюма, пытаясь завести с ним разговор. На последней пиздецки пьяной пуффендуйке, видимо обрадовавшейся отсутствию рядом Пэнси, отвесившей комментарий по поводу его «замечательного» костюма, который она мечтала бы примерить на себе, он почти сорвался, чуть не выдохнув, что к этому костюму есть дополнение в виде маски Пожирателя, так хорошо сочетающейся с живущей на предплечье меткой.       Интересно, улетучилась бы её ёбаная смелость после этих слов.       Конченая идиотка.       Всё, абсолютно всё в этом вечере, каждая ёбаная деталь, пыталось его довести.       Они пересеклись с Пэнси у стенда с едой, и натянутость и неловкость между ними можно было потрогать. Она была вязкой и липкой, как перепачкавший кожу мазут, который, казалось, мог видеть в Большом зале каждый. Паркинсон всё время находилась в кругу слизеринок, стараясь держать лицо, но он время от времени замечал, как сыпалась её улыбка, оставляя на лице потерянное выражение. Это ударяло по больному. Но Малфой знал, что не мог ничего сделать, стараясь не попадаться ей на глаза, закидываясь алкоголем всё больше. Чтобы заставить ёбаную голову заткнуться и не думать о блядском прошедшем дне, вместе с прошлым вечером и ночью, выкачавшей из него все силы.       Чтобы не думать о ёбаной Грейнджер в своей ёбаной ведьминской шляпе и слишком бледном, словно выстиранном лице с налётом болезненной отстранённости.       Несмотря на план «не-смотреть-блять-ни-под-каким-предлогом» глаза то и дело возвращались в ту сторону зала, где стояли гриффиндорцы, и блядский выдох облегчения, за который он так себя ненавидел, вырывался из клетки стиснутых зубов. Снова и снова (сколько вообще этих блядских выдохов помещалось в его грудную клетку, они когда-нибудь исчерпаются?).       Вот она. Всё ещё стоит. Дышит. Даже фальшиво улыбается.       Пусть наслаждается херовым праздником.       — Смотрю ты охуенно проводишь время, — протянул Блейз, в очередной раз подходя к нему, чтобы осторожно проверить его состояние. Словно колдомедик, навещающий свихнувшегося пациента в белоснежной палате «Святого Мунго».       Да, Забини, я ебнулся, но всё ещё дышу.       Можешь не беспокоиться.       — Лучше всех, — выплюнул Малфой, делая ещё один рваный глоток, переводя взгляд на Блейза. Снова проходясь глазами по его костюму. — Что, Гринграсс уже захотела, чтобы ты подарил ей вечную жизнь, вцепившись клыками в нежную шею? — спросил он ядовито, ударяя хлыстом из слов.       При упоминании её имени Забини на секунду замер. Будто Малфой пальцем ткнул в зияющую внутри кровавую рану, желая увидеть искажённое болью лицо.       У каждого своя рана. И размеры её разнятся. Его разрослась до блядского космоса. Куда не ткни — не промахнёшься. Обязательно попадёшь. Удобно. Страшно, что этим кто-то воспользуется.       — Если твой вечер не удался, не обязательно быть задницей, — бросил Забини холодно, и Малфой на секунду почувствовал укол совести. Если его ёбаные гены, конечно, были способны на такие высокие чувства.       — Где Нотт? — перевёл разговор, принимая порцию ненависти к себе за свой ёбаный характер как по расписанию. С ложечки. Количество микстуры увеличивалось с каждым разом.       — Я не видел его сегодня. Может, забил хер.       — Нотт, пропустивший хоть какую-нибудь вечеринку? Это что-то новое, — хмыкнул Малфой, непроизвольно возвращая взгляд в привычное место, больше не замечая врезавшегося в мозг очертания остроконечной шляпы.       Беспокойство мазнуло по внутренностям, когда он сделал очередной глоток, снова отворачиваясь.       У Грейнджер есть ноги, и она способна перемещаться, ты, херов придурок.       Но даже этот пропитанный ядом и раздражением обращённый к себе комментарий почему-то не заставил его успокоиться, оставляя терпкий привкус плохого предчувствия на кончике языка.       Оставалось надеяться, что это было послевкусие от выпитого огневиски.

***

Alexandre Desplat - Underworld

      Гермиона чувствовала, как паника вылилась на неё ушатом ледяной воды с новой силой, заставляя каждую клетку тела напрячься.       Прошитый болью мозг пытался проанализировать ситуацию.       Расширенные в страхе зрачки вцепились в ухмыляющееся лицо МакЛаггена, а сердце забилось в грудной клетке с новой бешеной силой, испытывая свои пределы.       Она непроизвольно сделала шаг назад, чувствуя, как немели ноги.       Всё это было так похоже на кошмар.       Было ли это на самом деле, или игрой решившего поиздеваться над ней мозга, подкидывающего очередную реалистичную иллюзию?       Она не могла ответить наверняка.       Но, развернувшись, в страхе сорвалась на бег.       Жуткий смех ударил её в спину, почти заставляя упасть, когда она перебирала ногами, чувствуя, как горели лёгкие.       Казалось, от них не останется ничего кроме пепла.       — Я дам тебе фору, Грейнджер, не переживай, — протянул он скользким, как декабрьский лед, голосом, нагоняя быстрым шагом.       Она боялась обернуться и обнаружить его слишком близко.       В её состоянии ни за что не убежать.       — Почему ты убегаешь, я не кусаюсь.       Паника вцепилась в горло сильнее.       Гермиона жадно искала место, куда спрятаться, и, зацепившись взглядом за туалет для девочек, рванула к двери, больно ударяясь о дверной проём на скорости.       Головная боль смешалась с болью в предплечье, когда она добралась до кабинки, чувствуя его присутствие кожей.       Он рассмеялся вспарывающим грудную клетку смехом.       Гермиона едва успела закрыть дверь на щеколду, когда он врезался в неё плечом, почти выбивая замок.       Она угрожающе дернулась, грозясь открыться, заставляя уставшее бешено биться в груди сердце остановиться.       Он со всей силы ударил по двери кулаком.       Тяжёлый всхлип полоснул по горлу.       Она не знала, когда начала плакать, но чувствовала разъедающую солью искусанные в кровь губы боль.       — Ты не сможешь сидеть тут вечно, Грейнджер, — протянул он, тяжело дыша. — Тебя ждут друзья. Я буду ждать тебя в Большом зале. Возвращайся.       Он ударил по двери ещё раз, словно предупреждая и прося её поторопиться.       Звук отдаляющихся шагов не заставил её успокоиться.       Она чувствовала, как безжалостно горело горло.       Вокруг не было ничего, кроме страха и боли, чёрных, как сегодняшнее ночное небо или надетое на неё платье. Только без серебряных вставок.       Без примесей.       Казалось, кроме этого идеального чёрного ничего не было.       Другие цвета вбирали в себя оттенки, смешиваясь.       В чёрном была только бездна.       И чувствуя очередной раздирающий рёбра всхлип, она падала в неё с головой, но в отличие от вчерашнего вечера рядом не было никого, кто мог бы протянуть руку.

***

      Малфой чувствовал себя полным придурком, но сжимающее грудную клетку стальным кольцом беспокойство стало невыносимым.       Он подошёл к что-то активно обсуждающим гриффиндорцам, когда с момента, когда он потерял Грейнджер из виду прошло около получаса.       Это было хéровой паранойей, с которой он не мог справиться. Той самой ёбаной опухолью, отравляющей мысли и жизнь.       Именно поэтому он бросил Уизли, стараясь перекричать музыку и привлечь к себе внимание.       — Уизли, ты не видел Грейнджер?       Гриффиндорец обернулся, смотря на него с написанным на лице удивлением, будто у Малфоя выросло три блядских головы. Хотя это было неподходящим объяснением. Факт того, что он подошёл к нему и начал с ним говорить, наверное, удивил его всё-таки больше.       Три головы в их напичканных магией жизнях было скорее последствием неправильно выпитого зелья. Чем-то более реалистичным, чем спрашивающий о Грейнджер Малфой.       И пока его и без выпитого алкоголя ползающие улиткой мыслительные процессы не завели его не в ту сторону, потеряв терпение, добавил:       — Это касается наших обязанностей.       Конопатое лицо Уизела исказилось в гримасе неприязни, а клыки чуть не выпали из рта (Уизли-ебаный-вампир, остановите землю), когда он заговорил.       — Что, вспомнил о ваших обязанностях, Малфой? Где ты был, когда она одна распиналась на сцене? — протянул он пьяным голосом, стараясь перекричать музыку.       Терпение выветрилось из тела Малфоя, как, он надеялся, выветрится из Уизли херов алкоголь.       Хуже, несуразней и бесячей Уизли-вампира мог быть только бухой Уизли-вампир.       Ёбаный цирк.       — Сука, у меня нет времени. Ты видел её или нет?       Уизли сжал губы в раздражении, делая несколько шагов к нему на шатающихся ногах, и Малфой закатил глаза, понимая, что не получит от него никакой информации. Проигнорировав летящие в его сторону оскорбления, он развернулся, заново сканируя толпу, так и не находя глазами Грейнджер. Поттера тоже не было, и исходя из их хéровой слепоты, он тоже вряд ли располагал информацией о местонахождении их лучшей подруги.       Куда она, блять, запропастилась.       Херов ад.       Может, она вернулась в башню?       Малфой пробирался к выходу сквозь толпу, чудом не расталкивая всех силой. Беспокойство сжимало горло, не давая нормально дышать.       Блять, это вообще лечится?       Малфой вышел в коридор, стараясь мыслить здраво и игнорировать пробегающие перед глазами сценарии, каждый из которого был хуже другого.       Сердце яростно билось в груди.       Он ускорил шаг, чувствуя влажной от пота кожей холод коридора. Исходящая со стороны Большого зала музыка битами била в его спину, пока он не повернул в сторону башни старост.       Коридор казался бесконечным, пока он шёл по нему, срываясь на бег, стараясь оказаться в башне быстрее. Если бы у него был порт-ключ, он бы непременно им воспользовался. Каждая секунда казалась особенно ценной и болезненной.       Ему надо было убедиться, что всё хорошо.       Когда он на лестнице столкнулся с Ноттом, Малфой не мог думать ни о чем другом.       Его сердце пульсировало, каждым стуком отдавая сигналы в мозг.       Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер.       Это похоже на блядскую агонию.       Поэтому он не думая, насколько странным является то, что то это насквозь пропитанное беспокойством имя, которое при Нотте никогда не касалось его рта, будучи херовой ненавистной отравой, вырвалось с его обветренных губ вместе с вопросом.       — Ты не видел Грейнджер?       Нотт впился в него зрачками, а губы сомкнулись в тонкую линию.       Он зол, но Малфою глубоко похуй на то, что стало этому причиной.       Его интересовала только одна вещь.       — Сука, ты ведь несерьёз… — начал он, но Малфой больше не слушал.       Он толкнул его плечом, поднимаясь выше, понимая, что Нотт вряд ли видел Грейнджер, а если и видел, то не хотел помочь ему в поисках.       Ушёл, оставляя Тео с догадками, которые ему нихуя не нравились.       Это отчаяние было слишком ему знакомым. Он видел его каждый день в хéровом зеркале. Только в мозгу было вышито совсем другое имя. Каллиграфическим почерком выведенные инициалы.       П.П.       И хотя П и Г были похожими.       Одна пририсованная вниз чёрточка меняла всё.

***

Keaton Henson — You

МЫ — И смерть

      Спустя сорок минут поисков, Малфою казалось, что он окончательно слетел с катушек. Он искал везде — в башне старост, на Астрономической башне, в ёбаной библиотеке, где он застал сосущуюся парочку пуффендуйцев, в гостиной Гриффиндора (готовящиеся ко сну первокурсницы чуть не упали в обморок, когда его острый взгляд прошёлся по каждой) — побывал в каждом ёбаном углу замка, но нигде не смог её найти.       В какой-то момент он был почти уверен, что выдумал её, засунув себе в голову.       Поверить в это легче, чем справиться с разъедающими лёгкие паникой и беспокойством.       Малфой почти убедил себя в этом, чтобы наконец заставить себя выдохнуть. Но как всегда, в их истории это «почти» никогда не наступало.       Когда он возвращался в зал, проходя по длинному коридору, короткий всхлип разрезал тишину. На самом деле, слишком тихий, чтобы расслышать. Но его слух почему-то отчаянно за них цеплялся.       Дверь в туалет для девочек ударилась с протяжным стуком, когда он резко толкнул её плечом в обрывистом жесте, провоцируя чей-то взволнованный крик.       Подобный уже жил на его грудной клетке шрамом со вчерашнего вечера, и он не мог ни с чем его спутать.       — Грейнджер, — выдохнул он. — Грейнджер, ты здесь?        Ещё один всхлип донёсся из кабинки. В нём было слишком много паники и испуга.       Малфой подошёл к двери, одновременно страшась и желая её увидеть.       — Грейнджер, это я. Ты в порядке?       Тишина вместо Грейнджер бросила в него ответом, и ему очень сильно хотелось услышать её голос, чтобы наконец-то вытравить из себя это хéрово беспокойство.       С таким не живут.       — Тебе не о чем беспокоиться, — добавил чужим голосом, стараясь унять дрожь. — Тут никого. Это я, Малфой.       Как будто хоть в какой-то из вселенных это должно её успокоить.       Почему-то это сработало.       Щелчок замка заставил его сердце упасть вниз.       Он аккуратно потянул дверь на себя, боясь того, с чем встретится взглядом.       Это больше, чем маленькая смерть.       Это блядский взрыв. Катастрофа в его ёбаном сердце.       Грейнджер, совсем как вчера, сидела рядом с туалетом, притянув к животу колени, не отрывая от него испуганных покрасневших глаз. Шляпа лежала рядом нефтяным пятном, всё ещё заставляя помнить тот вечер.       Наверное, ему надо было бросить ядовитое «я же тебе говорил».       «Я тебя предупреждал».       «Получи и распишись, это то, что ты сама выбрала».       Но ни одна из этих фраз не посетила его голову. Совсем другие слова разрезали его горло.       — Шшшш, Грейнджер, что случилось? Тебе больно? — спросил он, падая на корточки перед ней.       Руки сами собой потянулись к её лицу прежде, чем он успел себя остановить.       Пальцы мягко поглаживали горячие щёки, стараясь успокоить.       Её и себя тоже.       Она сидела перед ним, дышала и была в относительном порядке. Осталось разобраться с тем, что произошло.       Грейнджер кивнула, прикрывая веки, и от этого больно стало ему.       Словно она безжалостно и жестоко ударила ему под дых этим кивком.       — Ты плачешь поэтому?       Грейнджер покачала головой, будто разучившись говорить, но всё-таки заставила искусанные губы зашевелиться.       — Я не… Я не знаю, было ли это правдой.       Малфой снова мягко погладил её по щеке, наклоняясь ближе.       — Что? Что было? Расскажи, — попросил он, утыкаясь носом в макушку, жадно вдыхая запах грёбаных персиков. До тошноты приторный. До боли необходимый.       Она испуганно покачала головой, словно пытаясь вытрясти эти мысли из головы.       — Я надеюсь, что это не происходило в реальности, — протянула она сорвавшимся голосом, после горько добавив. — Хотя, тогда это означает, что и ты тоже не настоящий.       Боль в её голосе продублировалась и пролезла внутрь его груди.       — Грейнджер, — прошептал он, стараясь привлечь её внимание. — Грейнджер, — ещё раз. — Я тут, я настоящий.       Она покачала головой, будто боясь в это поверить.       Малфой мягко коснулся холодными пальцами её подбородка, заставляя на себя посмотреть.       Карие заплаканные омуты смотрели на него с горькой надеждой. Шаткой и мнимой, как густой туман.       Время впервые не тянулось, а замерло, давая шанс. Подтолкнуло к единственно правильному выбору, сделать который он так боялся.       — Я докажу, — прошептал еле слышно, поднимая белый флаг, окончательно сдаваясь.       И рухнул вниз. Спрыгнул с Астрономической башни, когда коснулся сухими губами её влажных губ.       Солёных и горьких, как их будущее.       Этот поцелуй не был прекрасным. Не был волшебным, способным дать жизнь спящей красавице и превратить чудовище в прекрасного принца, снимая действие проклятия.       Но он был необходимым. Как бинт кровавой ране. Как оставленное самоубийцей последнее письмо. Как зажатая в руке сироты фотография погибших родителей.       Этот поцелуй спровоцировал отчаянный всхлип, когда она вцепилась в него крючками пальцев.       Сделал всё ещё сложнее.       Потому что каждый из них знал, что их история никогда не закончится «долго и счастливо».       Скорее «коротко и несчастно».       Несчастно для обоих. Коротко, по крайней мере, для одного.       И это был тот момент, когда кто-то из них должен был оторваться. Сделать шаг назад, вытирая с губ чужой запретный вкус. Поставить точку, пока не поздно.       Но Малфой осторожными поцелуями, глотая её обрывистые всхлипы, шептал в попытке успокоить «я здесь», «я рядом» «я с тобой», окончательно сорвавшись, ставя многоточие, не зная, что оно обернётся каплями крови.