20
5 сентября 2021 г., 18:37
это тупик гордиев узел тупиков ничего не случится можно больше не двигаться даже в моей голове мы больше не движемся просто застыли как восковые куклы Евгения Циннобер
Малфой идёт по саду Малфой-Мэнора, подмечая в голове каждую привычную, ставшую родной деталь. Кажется, впервые за долгое время чувствуя себя как дома. Он следует маршруту по памяти, наслаждаясь видом цветущих белых роз. Их сладкий запах заползает в лёгкие, отдаваясь в груди тёплым воспоминанием из детства. Он делает ещё несколько шагов, пробираясь глубже. Слышит протяжный птичий крик, резко поворачивая голову. Сердце дёргается от этого родного звука, а ноги сами собой направляются в ту сторону, словно притягиваясь магнитом. Малфой пробирается через кусты, чувствуя, как несколько шипов успевают впиться в ладонь болезненным предзнаменованием, но он, будто не замечая этого, делает шаг за шагом, мягко отодвигая от себя нежно-белые бутоны и колючие стебли. Ещё один птичий крик разрезает тишину по швам. Уже ближе. Словно зовёт: «Приходи на меня посмотреть». Малфой ускоряет шаг, стараясь побыстрее добраться до источника звука. Замечает небольшой просвет между стеблями, продвигаясь дальше. Ещё немного и он окажется там. Ещё чуть-чуть, и он увидит желанный обрывок воспоминания из детства. Дыхание на секунду застревает в лёгких, когда он цепляется взглядом за внимательно смотрящую на него птицу. Они всегда кажутся одинаковыми, но он прекрасно понимает, что эта — та самая. Именно на неё он не мог насмотреться в детстве, наблюдая из-под кустов роз. Тот самый павлин. Белый, как снег. Смотрит на него внимательно, не отрывая так похожего на человечий взгляда. Издаёт ещё один обрывистый крик, едва заметно наклоняя голову. Словно узнаёт. Малфой аккуратно подходит к нему, стараясь не спугнуть. Павлин замирает на месте в ожидании, не двигаясь, ярко контрастируя с окружающей серой обстановкой. Совсем как розы из сада. Драко делает ещё один шаг, подходя совсем близко. Тянется к нему рукой, как в детстве, в желании пальцами почувствовать мягкое оперение. И когда его рука почти касается крыла, всё меняется. Раздаётся отчаянный крик. Уже человеческий. «Всё, что ты любишь — умрёт», — звучит голос отца раскатом грома. Павлин превращается в лежащую на поляне Грейнджер, больше похожую на брошенную кем-то с неба чудом не разбившуюся фарфоровую куклу. Сердце замирает в груди. Что-то внутри ломается. Тик. Так. Он резко поворачивает голову, замечая огромные часы, непонятно каким образом оказавшиеся в саду. Протяжный звук быстро убегающих от него секунд вспарывает солнечное сплетение. Будто стрелки часов нападают на него, оставляя колото-ножевые ранения острыми наточенными концами. Тик. Так. Паника захлёстывает волной, когда он снова сталкивается глазами с распластавшимся на земле телом. Почти безжизненным. Он замечает только приоткрытые губы, с которых валунами скатываются обрывистые выдохи, и то, как подрагивают её ресницы. Кажется, она силится разлепить веки, но не может. Как будто темнота, вцепившись в лодыжки, тянет её за собой, и она больше не в силах сопротивляться. Не в силах вырваться. — Драко, — выдыхает она одними губами отчаянно. Тик. Так. В этом «Драко» столько боли. Столько агонии. Что он едва может это выдержать. Почти падает, силясь что-то придумать. Как-то спасти. Вытащить на берег реальности. Тик. Так. Часы насмехаются над ним. Каждое тиканье становится громче. Угрожает всё сильнее. Ранит больше. И ему хочется закричать, чтобы больше не слушать этого разрезающего ушные перепонки звука. Жуткого, как крик банши. Тик. Так. Он падает на колени, пачкая брюки в грязи, и тянется к её лицу. Мягко сжимает скулы. Подушечками пальцев тянет веки вверх, пытаясь заставить их раскрыться с силой, но сталкивается только с закатанными белками с красными росчерками лопнувших сосудов. Больше не видит медовых радужек, поглощающих свет. Тьма сжирает её по кусочкам. Душит. Отнимает её у него платой за все грехи, считая это равноценным обменом. Тик. Так. — Помоги мне, — на выдохе. Со всё ещё прикрытыми веками. Ударом в грудную клетку. Он физически чувствует, как от этого шепота внутри расходятся трещины. Вглядывается в успевшее стать ещё более бледным лицо, похожее на первый снег, ещё не запятнанный чужими ботинками. Чистый и разъедающий глаза белизной. Малфой давится беспомощностью и чувством вины, когда наклоняется к ней, ещё сильнее сдавливая острые скулы. — Грейнджер? Что я должен сделать? — спрашивает отчаянным сломанным голосом, но не получает ответа. Она тяжело дышит, и Драко замечает, как её выдохи становятся всё реже и всё более хриплыми. Словно едва выбираются из стянутых грудной клеткой рёбер. Тик Так. — Грейнджер? Её тело начинает бить дрожь, а глаза, приоткрывшись на секунду, начинают закатываться. Она бьётся в его руках птицей со сломанными крыльями, не имеющей возможности взлететь, и Драко чувствует, как сам перестаёт дышать. Тик. Так. Часы напоминают об утекающем времени, ударяя по больному, и Драко не выдерживает. Он вскакивает на ноги, с силой оттягивая свои волосы в отчаянии. Подбегает к циферблату, и что есть силы ударяет по нему кулаком несколько раз, лишь бы добраться до ненавистных стрелок. Он успевает ударить три раза прежде, чем стекло окончательно рассыпается, падая у его ног со звенящим звуком. Несколько осколков жалят кожу, оставляя глубокие порезы. Кровь скатывается по ладоням, окропляя рукава рубашки алым. Тик. Так. Драко обхватывает стрелки, стараясь вырвать их, пятная цифры кровью. Края сильно впиваются в его ладонь, когда он тянет их на себя, выгибая, заставляя часы наконец-то заткнуться. Последнее тик-так смешивается с тяжёлым, ударившим его в спину выдохом, когда обе стрелки наконец-то оказываются зажатыми в его кровавых руках.***
Малфой резко распахнул глаза, хороня за губами тяжёлый вдох, чувствуя, как каждый сантиметр тела бился остатками дрожи, словно кошмар успел впрыснуть в него яд. Сердце избивало грудную клетку, стараясь выбраться из тела заточенным в тюрьму преступником, когда он пытался осознать себя в пространстве, вглядываясь воспалённым взглядом в идеально белый, нависающий над ним потолок. Чёртово «помоги мне», сказанное сиплым голосом, эхом отдавалось в ушах, отскакивая от стенок черепа, и он с силой прикрыл глаза, больше не выдерживая белого цвета, жадно хватаясь за чёрный, оккупирующий пространство под веками. Он всё ещё чувствовал резь в ладонях, словно то, что происходило во сне, было частью реальности, и сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, стараясь перебить фантомный остаток ноющей боли. События прошлого вечера наматывались на шею тугой петлёй, перекрывая воздух, и он сделал тяжёлый вдох, в первый раз с момента пробуждения улавливая сладкий запах, совершенно несвойственный его душной комнате. Он резко повернул голову, напарываясь взглядом на бросающие тень на бледные щёки ресницы, ощущая, как внутри всё замерло. Вспомнил, как ночью принёс Грейнджер в комнату, стараясь вытравить из её хрупкого тела остатки истерики, в отчаянном желании успокоить. И себя, и её. Дать передышку. Будто, пока он рядом с ней, ничего не могло случиться. Смерть не посмеет приблизиться, вырвать её из его дрожащих рук. Что совершенно не было правдой. И его кошмар служил этому кричащим доказательством. Вспомнив её бьющееся в конвульсиях тело, Драко, стараясь избавиться от парализующего грудную клетку кошмара, потянулся кончиками пальцев к её щеке, чувствуя исходящее от кожи мягкое тепло, ярко контрастирующее с тем холодом, что он ощущал в кошмаре. Её ресницы дрогнули от этого касания, и он отдёрнул руку, боясь нарушить её и без того неспокойный сон. Боясь, что сможет раздавить её своим касанием, не контролируя силу. Хрупкую, как треснутый фарфор. Он сжал пальцы, всё ещё чувствуя подушечками тепло её щеки, поглаживая взглядом рассыпанные на переносице веснушки, хранящие тепло летнего солнца. Такие никогда не появятся на аристократичном лице, являясь признаком неидеальной уродливой простоты. Изъяна, который чистокровные волшебницы не могли себе позволить. Его всё детство учили тому, что правильно. Вдалбливали в голову вместе с элементарными заклинаниями правила этикета и основы эстетики. Вилка и ложка для десерта должны лежать над тарелкой. Идеально чистая салфетка — покоиться на коленях при каждом приёме еды. Сердце должно выбирать только тех, кто причислен к той же породе. Таких же идеальных. Следующих тем же законам. Тщательно отслеживающих каждый собственный шаг и поворот головы волшебниц. Его учили, что только идеальные и чистокровные заслуживают любви. И он бы следовал этому, если бы сердце так яростно не протестовало, жадно желая впервые в жизни не сломать что-то, а спасти. Уберечь. Осознать ценность. Малфой снова потянулся ладонью к её лицу, мягко убирая со лба тёмно-пшеничную прядь, затыкая рот жалящим в голове протестующим мыслям, говорящим голосом отца. Одно воспоминание о нём заставило внутренне сжаться. Словно тот, увидев эту картину, бросил в него Круциатусом в качестве наказания, заставляя страдать. Как всегда. Всё, что он приносил их семье, сводилось к бесконечному, нескончаемому страданию. Все уроки, что он давал ему, обучая ломать вещи, отчаянно желая воссоздать свою разделяющую его ценности копию. «Ломай, иначе сломают тебя». Это отпечатавшееся в его сознании наставление всё ещё горело в нём. Ломало его изнутри. Он уже был сломанным. С самого детства. Собственным отцом и его ожиданиями. Жаль, что ослеплённый жаждой власти Люциус не мог этого заметить. Протяжный стук в окно заставил его вздрогнуть. Встревоженная звуком Грейнджер зашевелилась во сне, морща лоб, словно решая в голове какую-то сложную задачу. Малфой осторожно, стараясь не побеспокоить её сон ещё больше, встал с кровати и подошёл к окну, пытаясь разглядеть в царящей темноте источник звука. Осенний воздух пробрался в комнату, будто только поджидая такой возможности, когда он аккуратно приоткрыл окно. Незнакомая сова протяжно ухнула, и Малфой хотел было уже прогнать её с подоконника, пока не заметил герб Малфоев на зажатом в клюве письме, отпечатавшийся на сетчатке клеймом. Ком вбился в горло осколком, когда он потянулся похолодевшими пальцами к клюву, страшась открыть доставленную почту.***
— Выпьем сливочного пива! — громко крикнул прохожий своему другу, не смотря куда идёт, почти впечатавшись в Малфоя на ходу. Покоившееся в кармане пальто, завёрнутое в толстую бумагу ожерелье ошпарило бедро через ткань штанов, когда он на автомате сделал несколько обрывистых шагов в сторону, переводя дух, слыша брошенное в его сторону скомканное «извините». Извините, сука. Малфой тяжело выдохнул, пуская в воздух серый пар, на секунду прикрыв веки, желая бросить в него отборным матом. Открыл воспалённые глаза, впиваясь угольными зрачками в отдаляющийся затылок, всё-таки сдерживаясь. С ношей, с которой он шёл, лучше не привлекать лишнее внимание. Лучше всего, конечно, надеть эту дрянь самому, как петлю на шею, сдохнув на месте, но он старался избегать этой мысли, зная, что может сорваться. Слишком много было в нём прогорклого отчаяния и ненависти. К отцу. К блядской жизни. К самому себе. Малфой продолжил путь, направляясь к «Трём мётлам», всё ещё перебирая в голове выжженные в сознании строчки, пропитанные обвинением и холодной яростью.Вариант со шкафом занимает слишком много времени. Не знаю, связано ли это с количеством извилин в твоём мозгу или у бесконечных неудач есть другая причина, но мы больше не можем терять время.
Я надеюсь, ты не забыл о доверии Лорда, и сможешь справиться хотя бы с этим, жалкое существо.
Немедленно отправляйся в «Горбин и Бэркс». Горбин подготовил для тебя что-то особенное. Это обязательно должно оказаться у старика в скором времени, чтобы иметь нужное воздействие и такой необходимый нам исход.
Оправдай доверие Лорда и не запятнай честь семьи.
Надеюсь, ты всё ещё дорожишь своей матерью.
Малфой цеплялся за последнюю строчку, оставляя в голове лишь слово мать (словно уговаривая и заговаривая себя этим, зная, что иначе не сможет покинуть Хогвартс), с помощью оставленного отцом порт-ключа перемещаясь в Лютный переулок, чтобы зайти в тёмную, забытую всеми лавку, после встречаясь с ядовито ухмыляющимся лицом ожидающего его Горбина. Подобной усмешкой давилось надвигающееся будущее, и Малфой не был уверен, что хотел стать его частью. Быть причиной конца. Убийцей. Одна мысль об этом змеёй обвивалась вокруг шеи, сжимая горло, не давая дышать. Теперь он действительно понимал, что Выручай-комната была к нему благосклонна, не давая найти этот блядский шкаф, запутывая всё больше. Грейнджер, как всегда, оказалась права. Это он запутывал себя сам, отчаянно оттягивая время, потому что не хотел, чтобы шкаф был найден. Не хотел помогать отцу. Не хотел быть причиной его гордости. В принципе хоть как-то быть связанным с тем, что надвигалось на них, угрожая неизбежным. Только метка уже горела на предплечье, шепча «у тебя нет выбора», а оказавшаяся в ловушке мать нуждалась в поддержке и защите. У неё не было никого кроме него. Для отца она была разменной, ничего не стоящей монетой. И только это заставляло Малфоя делать шаг за шагом, ощущая открытыми участками кожи жалящий роем ос холодный ноябрьский ветер. Скорее зимний, чем осенний. Безжалостный. Подойдя к «Трём мётлам», он аккуратно толкнул деревянную дверь, заходя в тёплое уютное помещение, быстро согревающее продрогшее тело. В заведении было немного посетителей, что можно было назвать удачей, если бы он искренне хотел выполнить задание, а не чувствовал распространяющееся по телу дрожь от мысли о последствиях. Малфой подошёл к прилавку, заставляя побледневшие губы растянуться в улыбке. Лежащее в кармане ожерелье по ощущениям облизнулось в его кармане, чувствуя близость к цели. Он почувствовал во рту вяжущую тошноту, когда чуть не дрогнувшим голосом прошептал: — Сливочное пиво, пожалуйста. Хозяйка паба улыбнулась ему в ответ, немного прищурив глаза, будто пытаясь его узнать. Наверное, он не выглядел как школьник из-за терзающих голову мыслей, прибавляющих ему несколько блядских лет, потому что она потянулась к кружке, наливая жидкость до краёв, не спрашивая, как он умудрился очутиться в Хогсмиде в воскресенье. Малфой делал рваные глотки, не отрывая взгляда от её перемещающейся из угла в угол фигуры на протяжении получаса, выжидая время. Когда женщина вышла из-за прилавка, направляясь в туалет, Малфой тихо отодвинул стул, стараясь не привлекать к себе лишнее внимание, следуя за ней. Лицо исказилось от удивления, когда Розмерта напоролась на него взглядом в женском туалете, и оттенок подозрения отразился на её бледном лице прежде, чем она успела вытравить его из себя вежливой улыбкой. — Молодой человек, вы, видимо, заблудились и ошиблись дверью, — протянула она. — Это дамская уборная. Малфой горько усмехнулся. Да, он заблудился. Абсолютно потерялся в блядской жизни, больше не зная, чему следовать. Только дверью на этот раз не ошибся. — Империо, — прошептал он, замечая, как глаза женщины потухли сожжёнными дотла спичками, когда заклинание лишило её воли, проникая в сознание ядом. Он давно не использовал Непростительное, и это ощущалось дико. Непривычно. Отдавалось дрожью неприятия в теле, старающегося отгородиться от тёмной магии. Поздно. Ты уже погряз в этом чёрном мазуте. Не отмыться. Малфой потянулся ледяными пальцами к карману, доставая тщательно запакованный свёрток. — Протяните руку, — сказал он хрипло, опуская взгляд на ладонь, въедаясь зрачками в спутанные линии, по которым читают судьбу. Было ли это событие также отпечатано косой строчкой на её ладони? Предрешено? А на его? Малфой аккуратно вложил свёрток в руку, стараясь заткнуть бегающие по черепу тараканами мысли. — Ни в коем случае не открывайте. Спрячьте, и как только выдастся момент, на этом же месте передайте это… Разные имена мелькали в голове. Он мог назвать любое. Мог выплюнуть имя одного из её раздражающих дружков, например. Или простецкое имя её рыжей подружки. Имя какого-нибудь забытого всеми пуффендуйца или когтевранца. «Я проверила. Некоторые аспекты не сходятся. У тебя же много обязанностей. Ты могла ошибиться. Это не удивительно, Гермиона». — Передайте это Кэти Белл. И чтобы никто не видел.***
— Куда ты вчера пропала, Гермиона? — спросил Гарри, отправляя в рот кусочек яичницы. Гермиона подняла на него расфокусированный взгляд, всё ещё борясь с последствиями вчерашнего и настойчивой, жалящей виски головной болью. — Я так устала от всей суеты, что пошла спать раньше. — Не попрощавшись? — спросил Рон, громко чавкая, не отрывая от неё болотных глаз, казавшихся сегодня темнее обычного. — Я же как раз нёс тебе что-то выпить, Гермиона, — протянул Гарри с тоном небольшого обвинения в голосе. — Могла бы предупредить. Да, нёс. Прежде, чем кто-то другой предложил ей выпить, после настойчиво преследуя в лабиринте коридоров. Осколок воспоминания впился в сознание, заставляя поёжиться. Мурашки побежали по телу марафон, когда она потянулась глазами к месту, где обычно сидел МакЛагген, абсолютно не желая встречаться с ним взглядом. Но он сам собой возвращался к этому месту, как тянущийся к больному расшатанному зубу язык. Опять сбегаем, Грейнджер? Она тяжело сглотнула, мысленно заставляя себя собраться. — Прости, Гарри. У меня разболелась голова, — это было наполовину правдой. Наверное, самым правдивым, что она говорила ему за последнее время. — И я пошла к себе. Покрытый облупленной краской беспокойства взгляд коснулся её лица, и она поспешила скрыть его за кубком, делая глоток чая. — Сейчас тебе лучше? Гермиона обрывисто кивнула, мягко улыбнувшись, стараясь стереть с его лица беспокойство, возвращая кубок на стол. — Да. Намного. Сон творит чудеса. Конечно. Сон. Не место, где ты проснулась? Сердце замерло на секунду, словно разучившись биться, и она едва смогла перебороть отчаянное желание ударить себя по груди со всей силы, чтобы снова заставить его застучать. Гриффиндорка подняла глаза на внимательно смотрящего на неё Гарри, прогоняя воспоминания из головы. Гермиона действительно не собиралась сейчас думать об этом. Как и о фантомном ощущении смешанного со слезами поцелуя, задаваясь вопросом, было ли это изощрённой игрой насмехающегося над ней мозга. Иногда он мог быть очень жестоким. — Кстати, тебя искал Хорёк, — бросил Рон безразлично, заставляя её внутренне замереть. — Сказал, что хотел уточнить что-то по поводу ваших обязанностей. Хорошо, что ты пошла спать, Гермиона. Наверняка бы этот чёртов лентяй свалил бы на тебя что-то ещё. Грудную клетку обожгло кипятком, когда она подумала о том, что он искал её. Искал и нашёл. Она с силой закусила внутреннюю сторону щеки, стараясь отгородиться от разрывающих тело чувств. Глаза мазнули по слизеринскому столу, обжигаясь о пустующее место. Такой же пустующей была его комната, когда она разлепила глаза, долго осознавая себя в чужом пространстве. Что-то в груди заныло от беспокойства, пока она с силой не закрыла этому рот, опасаясь, что кто-то может услышать. Что она может расслышать этот жалобный скулёж внутри, больше не имея возможности вычеркнуть его из памяти. Гермиона деланно фыркнула, сказав, что не хочет портить себе утро разговорами о Малфое, как делала всегда. Надеясь, что друзья не услышат шепот её усталого сердца.***
Они просидели за столом около получаса. Гермиона едва заставила себя съесть половину яичницы, слушая разговоры и сплетни о вчерашнем празднике, в какой-то степени радуясь тому, что не задержалась там надолго. Чужое веселье задевало рёбра крючком, заставляя завидовать одновременно жалясь мыслью, что она не имела на эту зависть никакого права. Они шли по всё ещё украшенному коридору под звуки привычно препирающихся между собой Рона и Джинни (кажется, Гермиона успела услышать настойчивые причмокивания, когда последняя имитировала поцелуй, издеваясь над братом), когда Гарри настойчиво потянул её за руку, отводя в сторону. — Мне надо что-то с тобой обсудить, — прошептал он, оглядываясь на отдаляющихся Уизли, словно опасаясь, что они услышат. Гермиона вопросительно посмотрела на него, чувствуя поднимающееся вверх по телу, как ртуть в градуснике волнение. Наверняка, он спросит о Малфое. О результатах её слежки. Что ей на это ответить? Внимательный взгляд вернулся к ней, обжигая переносицу, и она почувствовала себя пойманной сачком бабочкой. — Ты же знаешь, что я встречаюсь с Дамблдором, — наконец начал Гарри. Гермиона кивнула, стараясь не думать о том, куда ведёт этот разговор. — Он показывает мне воспоминания о Волдеморте. Одно из них связано со Слизнортом и... Он подправил его в своей голове. Он что-то скрывает. Мне нужно с ним сблизиться, чтобы получить полную картину. Это очень поможет в продвижении дела. Гермиона внимательно слушала, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Поэтому я так рад, что оказался в Клубе Слизней. Это помогает мне проводить с ним больше времени. Выведывать больше информации. Он почти мне доверяет, но нужна твоя помощь. Она нахмурилась, не понимая, к чему ведёт Гарри, но почти с облегчением выдохнула, понимая, что разговор не касался Малфоя. — Слизнорт проводит дружеские встречи, — продолжил Гарри. — Он пригласил меня на рождественскую. Мы, как члены клуба, можем позвать кого-то ещё. Я хочу пригласить тебя. Возможно, ты сможешь выведать какую-нибудь информацию. У тебя всегда получалось находить общий язык с людьми. Я слишком прямолинеен. Вполне вероятно, что я упускаю что-то, и мне нужен твой взгляд со стороны. Тишина зависла между ними, пока она обдумывала брошенную в неё Гарри просьбу. Разве она могла ему отказать? Разве она не приняла решение вернуться в Хогвартс, чтобы, несмотря ни на что, быть рядом? Гермиона заставила себя улыбнуться, всё ещё чувствуя обжигающую мозг тупую боль. — Конечно, я помогу тебе, Гарри. Сделаю всё, что смогу, — кивнула она, улыбаясь, замечая в его глазах облегчение. — Спасибо. — Я всегда рядом, если тебе понадобится помощь, ты же знаешь, — сказала она тихо, упуская важное. Срок годности этого «всегда». — Мне нужно кое-что забрать из башни, — добавила Гермиона, стараясь унять находящую на неё лавину эмоций, желая остаться в одиночестве, чтобы справиться с болью и прогорклыми мыслями. — Я приду к вам в гостиную через полчаса. Гарри кивнул, улыбнувшись в ответ. — До скорого, — бросила она, развернувшись на каблуках. — Гермиона, — мягкий голос Гарри ужалил позвонок, заставляя замереть. — Да? — Помощь — не единственная причина, почему я позвал тебя. Ты, как никто другой, достойна быть в клубе. Я знаю, как это для тебя важно. Надеюсь, Слизнорт наконец-то прозреет. Амбиции и желания прошлого нагнали её со спины его комментарием. — Спасибо, — едва слышный шёпот. Она не стала говорить, что это давно не было важным. Абсолютно потеряло для неё значение и ценность, став фальшивой купюрой. Гарри совершенно необязательно было об этом знать.***
Сумерки раскрашивали небо в тёмно-синий. Она стояла у окна, больше не справляясь с собственным волнением, вгрызаясь зрачками в первые осколки мерцающих звёзд. Малфой так и не вернулся, не появившись на ужине, и Гермиона не могла отвлечься от беспокойных мыслей, каждый раз убегающих в сторону той ночи и состояния, в котором он вернулся в замок. Мог ли он не вернуться вовсе? Гермиона впилась пальцами в каменный подоконник, впуская холод ноября в гостиную и кутая тело в сквозняк, как в мантию. Не знала, почему замерла вот так, восковой фигурой, у открытого окна. Будто холодный ветер мог прогнать из головы жалящее беспокойство. Она потеряла счёт времени, чувствуя, как начавшее дрожать от холода тело немело. Простояла так, кажется, целую вечность, пока протяжный скрип двери не заставил её вздрогнуть и резко развернуться. Обеспокоенный взгляд напоролся на его бледное, словно выстиранное лицо. Вымоченные в страхе янтарные глаза пробежались по его фигуре, опасаясь новой встречи с кровавыми подтёками, но не вычленили ничего, кроме вселенской усталости. Он вернулся целым и невредимым, где бы он ни был. И эта пробежавшая в голове скоростным поездом мысль спровоцировала пущенный из груди пулей выдох облегчения, заставляя её сделать кое-что ещё. Прежде, чем она успела обработать это всегда рациональным мозгом. Тело само собой потянулось к нему магнитом, и Гермиона обнаружила себя рядом с ним отчаянно уткнувшейся в его грудь. Малфой замер, не ожидая от неё такого порыва. Она чувствовала щекой прошитые напряжением мышцы. Время замерло, издеваясь над ней, пока она ждала его реакции, опасаясь, что он её оттолкнёт. — Не хочешь спросить меня, где я был? — спросил Малфой хрипло, пуская табун мурашек по позвоночнику. Гермиона зажмурилась, обжёгшись об эту мысль, резко помотав головой. — Последнее, что ты должна сейчас делать, — это обнимать меня, Грейнджер, — прошептал он, тяжело вздохнув, словно покоящееся на его груди весящая тонну плита мешала ему дышать. Она знала, что не должна была. Но почему-то сжала руки за его спиной сильнее, не открывая глаз, почти переломав ребра, в желании добраться до его изношенной души. Малфой рвано выдохнул. Она почувствовала мятное дыхание на своей макушке, и продублировала его выдох — уже более облегчённый — когда его ледяные пальцы запутались в её кудрявых волосах. Они долго стояли у двери в гостиную, обнявшись, словно поджидая свою очередь в ад. Уставшие, запутавшиеся и неправильные. На небе загорелся последний осколок звезды.
