О значении крови

Нам в этой близости, в такой опасной близости, в такой опасной близости

От огня, от края, друг от друга Предчувствие свободы в замкнутом пространстве, Где натягивая струны, точно знаешь, от какой безумной ноты они будут рваться, От какой умной ноты. Я и ты С чувством полной пустоты. Чудные ноты Я и ты. Badda Boo - Искренности

      Три недели ноября пролетели как один день скоростным поездом, и она едва могла за ним поспеть.       Так быстро, что все происходящее смазалось в неразборчивое пятно. За серыми мазками картины её жизни (чёрное и белое давно смешались, создавая цвет, вторящий выстиранному небу) было сложно рассмотреть положение дел. Решить, что правильно. Сделать шаг назад, чтобы увидеть полную картину. Она стояла слишком близко, вглядываясь в серый. Так же, как иногда вечерами вглядывалась в такие же серые пасмурные глаза, сидя в гостиной, наблюдая, как он курит, выдыхая седой дым в окно, стряхивая пепел за окно под шум дождя.       В её жизни стало так много серого, что она полюбила этот цвет.       Его было так много между ними, что ей хотелось измазать себя серой краской. Стать этим цветом. В нём не было границ. Не было «да» и «нет». Не было чёрного и белого — тех раздражающих чётких квадратов шахматной доски, диктующих роли, правила и правильные ходы.       Серый давал ей мнимую свободу, чувствующуюся между ними, когда ей не нужно было притворяться, надевая убеждающую всех вокруг со-мной-всё-в-порядке-маску. Давал настолько необходимую передышку не только когда они находились один на один, но и в любых уголках замка, когда их взгляды пересекались, как бы говоря «я тебя вижу».       Наверное, это было чем-то важным для них в этот промежуток времени. Не быть одинокими (Малфой зачастую находился один, почти не пересекаясь со слизеринцами — Гермиона предполагала, что между ним и Пэнси что-то произошло, но боялась задаваться лишними вопросами, — а она, хоть и находилась в кругу друзей, чувствовала себя явно не в своей тарелке). Знать, что кто-то помнит о твоём существовании и осведомлён о положении вещей. На своей шкуре прочувствовал всю «радость» жизни.       Серый позволял ей плыть по течению мутной реки, справляясь с болью, и этого было достаточно, чтобы заткнуть пытающуюся достучаться до неё совесть. Та просыпалась лишь изредка. За три прошедшие недели всего несколько раз, когда намёк на что-то бо́льшее между ними (она всё ещё не нашла этому подходящего названия) подавал голос, лая сторожевым псом, привлекая внимание. Так, что ей казалось, что их вот-вот раскроют, ткнув пальцем в то, чего она опасалась, но не могла объяснить даже себе, окончательно разрушая и без того осыпающийся песочный замок её жизни.       В первый раз это произошло, когда она в один из разрывающих головной болью череп дней шла по коридору к кабинету ЗоТИ, чуть не упав от прохудившейся координации, поцеловавшись с каменным полом. Идущий где-то позади Малфой успел быстро среагировать, цепляясь пальцами за предплечье, в последний момент спасая её от падения. Так, как будто всегда был к этому готов и держался рядом, чтобы это предотвратить. Она тяжело выдохнула, приказывая непослушным ногам стоять ровно, а обрывистому дыханию восстановиться, когда он, мягко обхватывая предплечье пальцами, подождал, пока она выпрямится, как собранная чьими-то пальцами пружина, восстановив равновесие. Гермиона подняла на него глаза, замечая на его лице тень беспокойства. Малфой держал её предплечье на протяжении нескольких секунд, пока не опомнился, резко убирая руку, словно ошпарившись кипятком, отходя в сторону, и продолжил свой путь по коридору, не бросив ни единого слова, измазывая её грязью из оскорблений и ядовитых комментариев, как делал обычно.       Она понимала, что это бросится в глаза ярким ярлыком «странно», но всё равно больно прикусила щёку от волнения, вызванного вопросом не отводящей от неё удивленного взгляда Джинни, когда подошла к кабинету, тщательно стараясь контролировать каждое движение.       — Тебе только что помог Малфой? — спросила она с читающимся на лице шоком и удивлением, будто увидела расхаживающего по замку гиппогрифа.       Сердце забилось сильнее от этого вопроса, словно старалось от него убежать.       — Он сделал это на автомате. У него отточенная реакция ловца, — ответила Гермиона, отмахнувшись от её реплики, нервно проводя пальцами по волосам, после сразу переводя тему, спросив про их подготовку к игре со слизеринцами.       Второй раз случился на игре по Квиддичу во время матча Гриффиндор-Слизерин. Игре, которую ждали долгих два с половиной месяца с нарастающим, будто гудящий рой пчёл, предвкушением. Во время последней тренировки ловец Слизерина сломал ногу, и вместо него в качестве замены неожиданно для всех (для неё тоже) на поле вышел Малфой, что сделало напряжение между командами и болельщиками ещё более осязаемым, почти ломая трибуны под своей тяжестью. Глаза метались, как мячики для пинг понга, между Гарри и Малфоем, отчаянно пытающимися поймать снитч, играя особенно ожесточённо и безжалостно, не поддаваясь друг другу, будто от этого зависела их жизнь (происходящая на поле борьба очень походила на ту, что она ощущала внутри себя беспрерывно). Беспокойство, избивающее её рёбра с удвоенной силой (в какой-то момент она осознала, что переживает за двоих одинаково), нарастало, занимая собой всё её хрупкое тело. Когда Малфой на резком повороте чуть не свалился с метлы, в последней момент успев зацепиться крючками пальцев за древко, переросший в сдавленный крик взволнованный выдох сорвался с её губ, как мог бы Малфой, если бы не его многолетний опыт полётов. Сердце выпрыгнуло из грудной клетки, и вернулось на место только тогда, когда он снова взобрался на метлу, возвращаясь к игре, ловко рассекая воздух. Придя в себя, Гермиона почувствовала на своей скуле напряжённый взгляд ещё долго не отрывающего от неё глаз Невилла. И ей не нужно было его анализировать, чтобы понять, что он слышал её выкрик и с вероятностью в девяносто девять процентов смог правильно интерпретировать его причину. Ей осталось быть благодарной за то, что он никак его не прокомментировал, через несколько долгих секунд переводя взгляд на переполненное игроками поле.       В третий раз совесть проснулась, полоснувши по рёбрам в предупредительном жесте, когда они выходили из башни, идя рядом, почти касаясь друг друга локтями. Это стало их небольшим утренним ритуалом. Выходить на завтрак вдвоём, чтобы в последний момент разминуться у самой двери в Большой зал, скрываясь от чужих глаз. Бессмысленное действие, которое ни один из них не стал бы как-то комментировать, признаваясь себе в том, в чём до дрожи боялся. Это всегда срабатывало. Они успевали разойтись вовремя, не провоцируя в других лишних вопросов и догадок. Только один раз всё ещё заставляющий просыпаться чувство вины Гарри поджидал её у входа в башню, наверное, из-за желания что-то обсудить, не предупредив о своём визите заранее. Его расширенные в удивлении зрачки провели между ними невидимую линию, когда он напоролся на них взглядом. Малфой, заметив Гарри, не проронив ни слова, пошёл дальше по коридору, когда как Гермиона не могла пошевелиться от прошивающего тело напряжения, замерев на месте фарфоровой куклой.       — Пытаешься втереться ему в доверие? — спросил подошедший к ней друг шёпотом, намекая на её обещание следить за Малфоем. Гермиона, впиваясь зрачками в отдаляющийся платиновый затылок, выдохнула тихое «да», чувствуя, как бьющееся внутри сердце заскулило от простого осознания.       Тогда ей наконец удалось подобрать слово, которое она так долго не могла найти.       Между ними с Малфоем было раскрашенное в серый цвет «доверие».       И ей почему-то до боли в рёбрах не хотелось пачкать его другими красками.

***

Три недели ноября наматывались на его шею истёртой верёвкой, перекрывая воздух, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Каждая секунда вводила под кожу иглу, выбивая калиграфическим почерком татуировку «почти убийца», приближая к походу в Хогсмид, мыслью о котором он обжигался каждый раз. Иногда ему казалось, что это было написано у него на лбу чистосердечным признанием, и каждый мог зацепиться за неё взглядом, разъедая радужку глаз ядовитыми буквами. Что это было так очевидно, что каждый в замке должен был это почувствовать. Ту атмосферу подкрадывающегося отчаяния и безысходности. Атмосферу смерти, расхаживающей по длинным коридорам, норовя открыть каждую дверь. Чувствовал ли это старик? Что та вот-вот постучится к нему без приглашения? Знал ли, сколько ещё времени ему отведено?       Жалкие три недели.       Двадцать один день.       Пятьсот четыре часа.       Тридцать тысяч двести сорок минут.       Так много и мало одновременно.       Достаточно, чтобы сойти с ума от разъедающих ржавчиной грудную клетку ненависти к себе и чувству вины.       Слишком мало, чтобы провести время с ней.       И то, насколько доверчиво она на него смотрела, чуть наклонив голову к ставшему ещё более острым плечу, заставляя что-то внутри него плавиться воском, почти убивало. Делая каждый херов вдох и выдох, он чувствовал себя предателем. Подобравшимся слишком близко вором, собирающимся обобрать её до нитки.       «Смотри, Грейнджер, пока ты улыбаешься мне устало, вкладывая последние силы в эту улыбку, я делаю ещё один шаг к началу конца».       Но она продолжала улыбаться, давая понять, что в порядке, ища его глазами во всех пространствах, а он продолжал молчать, не находя в себе силы её оттолкнуть, поступив правильно. Он никогда не был способен на правильные поступки. Его не учили этому. Малфой всегда был трусом. Пропитанным смогом воздухом, заставляющим других задыхаться. Так было с мамой. С Пэнси. Теперь с Грейнджер. Он отравлял. Калечил. Убивал. И не мог этого исправить, будучи самым большим эгоистом на всём блядском свете.       Потому что только время рядом с ней делало эти три недели немного терпимей, после заостряя впивающееся в грудную клетку чувство вины. То, как она в каком-то непонятном ему порыве беззащитно обняла его тем холодным вечером, немного сгладило углы острой реальности. Тогда он действительно попытался сделать шаг назад, задав единственно важный вопрос. Дал явную подсказку, на которую она никак не отреагировала.       Малфой подарил ей то, чего у них было, — время. Целых сотканных из вечности десять секунд. Прежде, чем сорвался, обнимая так же крепко. Почти ломая.       Этим отчаянным действием также намекая: «Грейнджер, я сломаю тебя».       Но она не слышала. Не видела знаков. Не умела читать между строк. Или не хотела. Игнорировала наличие кричащей «смотри!» метки, которую он даже не пытался скрыть при ней, закатывая рукав рубашки. Она подсознательно старалась безуспешно прикрыть её своими крохотными пальчиками, когда они сидели на диване в гостиной в полном молчании. Чёрные очертания всё равно виднелись, служа метафорой их жизни. Что ни делай, тьма и смерть победят. Сожрут их заживо, даже не выплёвывая костей. Оставалось терпеливо ждать подсудимыми перед казнью, вслушиваясь в шум дождя, редко переговариваясь. Потому что чтобы понять друг друга — не нужно было разговаривать. Всё было понятно без слов.       И это лечило, одновременно раня. Зашивало что-то внутри, чтобы позже вспороть, оставив рану ещё глубже. Они гуляли по кругам Ада, всё ближе подходя к девятому, где прятались отступники и предатели. И ему было тошно от того, что человеком, который тащил её туда, крепко держа за руку, был он сам, заставляя предавать своих, этим же предавая её.       Но ничего не мог с этим поделать. С каждым днём они заходили в Ледяное озеро всё дальше, чтобы когда-нибудь захлебнуться, надеясь только на то, что если будут держаться за руки, умирать будет не страшно.       Глупые.       Они были на самом дне.       Барахтались в озере Коцит мелкими насекомыми.       И давно были мертвы.

***

      Та самая роковая суббота наступила внезапно, будто он не ждал её с застрявшим внутри сердцем, отказывающим качать кровь на протяжении всего этого складывающегося в бесконечность времени.       Малфой плохо спал, едва заставляя себя на какое-то время прикрыть веки, но сон не давался. Наверное, это было к лучшему. Вряд ли бы он выдержал очередной вырывающий хребет кошмар. Наверняка ему бы снилось бледное безжизненное лицо старика и его остывающее, теряющее тепло тело, поэтому отсутствие сновидений было даже спасением. Херовым оставленным жизнью подарком.       Малфой сидел в гостиной, смотря в окно на падающие с неба хлопья снега, думая о том, насколько он не подходил этому дню. Ослепляющий светом. Кристально чистый. Будто выстиранный небесной прачкой, сбрасывающей с неба белые лоскуты. Идущий в эту субботу снег должен был быть чёрным. Как нефть, уголь или сажа. Чтобы соответствовать. Чтобы служить красноречивым обещанием худшего. Это бы отрезвляло. Было бы справедливым.       Хотя кто вообще говорил о справедливости в их время?       Она была мифом. Чем-то из маггловских сказок в потёртых обложках, которые читали по ночам детям. Справедливости не было места во взрослом мире.       Взросление заключалось в боли, саднящем ожидании худшего и готовности терять. И это единственное, что стоило знать о взрослой жизни.       Белый, похожий на падающую с неба соль снег продолжал идти, как продолжало неустанно идти время, и всё, что ему оставалось — давиться дымом вместо завтрака, каждой клеткой тела чувствуя приближение неизбежного, надеясь, что сможет её уберечь.       Малфой знал, насколько Грейнджер любила находиться в центре событий. Была чёртовым притягивающим неприятности магнитом. Той самой чёрной дырой, поглощающей самое худшее. Поэтому он решил, что постарается не сводить с неё глаз весь день и ни в коем случае не даст зайти в «Три метлы», чтобы держать подальше от ожерелья и возможных последствий, зная, что никак не сможет запереть её в башне, как бы ему этого ни хотелось.       Но это не мешало ему попробовать.       Стоило ей зайти в гостиную, на несколько секунд замерев у входа, он сразу зацепился за неё взглядом, выискивая признаки, помогающие ему определить её состояние (он смог научиться выхватывать мелкие детали, которые она не успевала скрыть, угадывая самочувствие). Пока что он сделал вывод, что сегодня было терпимо.       Она, мягко ему улыбнувшись (сейчас эта улыбка виделась ему гильотиной), подошла к дивану и села рядом. Так близко, что её острый локоть едва ощутимо касался его ребра. Её всё ещё немного расфокусированный после сна взгляд мазнул по его скуле, заставляя что-то внутри заледенеть.       — Ты опять не спишь, — протянула она хрипло. — Бессонница?       — Как видишь.       Грейнджер неопределенно хмыкнула, медленно повернув голову, сталкиваясь глазами с уже в некоторых местах покрытым инеем окном.       Хлопья снега всё падали, отчаянно мечтая срастись землёй. Голые уродливые чёрные ветви деревьев, до этого рассекающие сетчатку глаз, заставляя вязкое уныние растечься по телу от безрадостного вида за окном, укрылись ватным одеялом, смягчая острые линии. Это делало реальность чуть более красивой, чем она должна была казаться. Маскировало действительность, шепча красивую ложь.       В это было легко поверить, если ты забывал про три главные составляющие жизни.       Боль.       Ожидание худшего.       Готовность терять.       Они медленно проходились по списку.       — Снег, — прошептала она с каким-то совсем детским удивлением в голосе, словно видела его впервые в жизни (скорее в последний раз, но они оба слишком обжигались этой строчкой, чтобы позволить ей просочиться в сознание).       — Может останешься? — спросил он устало, стреляя прямым вопросом сразу в лоб.       Грейнджер замерла, не отрывая взгляда от окна, после едва заметно качая головой, словно если сделает более резкое движение, то тонкая шея сломается (один из признаков, шепчущих, что головная боль сейчас просверливала дыры в её черепе).       Она чувствовала себя хуже, чем он успел предположить.       Малфой тяжело вздохнул.       Упрямая до мозга костей. Сильная. Прирождённая руководительница, приказывающая истязающую головную боль заткнуться, не разрешая себе дать слабину.       Невозможно прочитать, насколько ей было больно.       — Не забудь выпить зелье перед выходом, — бросил Малфой немного раздражённо, вставая с дивана. На негнущихся ногах подошёл к окну, ничем не выдавая своего волнения. Неутешительные мысли кружили в голове хоровод, как замирающие в небе на долю секунды снежинки, пока он сжимал руки в кулаки от вгрызающейся в тело безысходности.       — Осталось несколько глотков. Я куплю сегодня ещё немного в лавке, — сказала Грейнджер едва слышно. Он чувствовал на затылке покалывание, говорящее о том, что она на него смотрела, не отрывая взгляда от кристального, завоевывающего окружающий мир белого.       Хоть где-то на какое-то время победил свет.       — Я пойду с тобой, — отрезал Драко, параллельно доставая из кармана коробок спичек.       — Что? — удивлённо переспросила она.       Боль.       Ожидание худшего.       Уже были перечеркнуты.       Всё, кроме «готовности терять».       Этому Малфой всё никак не мог научиться.

***

      Тео вышел во двор раньше обычного (даже раньше хе́ровых главных старост), стоя в углу и наблюдая за начавшими выбегать младшекурсниками, сейчас радующимися первому в этом году снегу, делающему уродский двор чуть более привлекательным. Будто кто-то сверху сжалился над ними, придав жизни хоть немного эстетики. Весь ноябрь было невыносимо смотреть на бесконечно серые пейзажи, а от звука дождя начинало тошнить. Снег падал тихо. Так, как будто боялся побеспокоить, аккуратно раскрашивая всё белыми мазками. Как запоздалый художник или реставратор, отчаянно желающий сохранить постаревшее полотно и избавить его от вызванных временем повреждений.       Заливистый счастливый смех разливался по двору. То тут, то там мелькали брошенные друг в друга снежки. Один из них успел случайно попасть в него, и Тео, сначала деланно серьёзно насупившись, успел напугать промахнувшегося третьекурсника, смотрящего на него испуганным взглядом. Хмурое выражение лица сменилось тёплой улыбкой, когда Тео, решив больше не пугать парня, ему подмигнул.       — Смотри куда бросаешь, — протянул он хрипло. — В другой раз можешь заполучить штук двадцать вслед.       Когтевранец (синий шарф нелепо висел на шее, наполовину перепачканный в снегу) подарил ему ответную улыбку, кивнув, и успел уже отвернуться, когда Тео бросил ему в спину:       — Да начнётся война. Самое главное правило, парень, это усыпить бдительность противника.       Несколько наспех слепленных снежков полетели в спину третьекурсника, старающегося успеть убежать. Два белых, нелепо смотрящихся на чёрном пальто следа говорили о том, что ему удалось попасть в цель.       Тео ухмыльнулся, наблюдая за растерянностью время от времени бегло оборачивающегося парня, пытающегося убежать.       Улыбка моментально стёрлась с его лица, когда один снежок прилетел в его лицо откуда-то справа, жаля кожу холодом.       — На войне стоит помнить о численном преимуществе противника, — услышал, резко обернувшись на голос, успевая ухватить глазами быстро промелькнувшее синее пятно, сразу спрятавшееся за деревом.       — Один на поле тоже воин, — крикнул Тео вслед, стараясь звучать грозно, но всё же возвращая губам привычную кривую ухмылку. — Посмотрим, кто кого, — добавил, садясь на корточки, чтобы заготовить новую партию снарядов.       Удивлённый возглас добрался до него, заставляя ухмыльнуться ещё больше, когда Тео с помощью магии заставил снежок преодолеть преграду в виде дерева, попав точно в цель.       Через полчаса игры из-за прилипших к одежде комков снега он был больше похож на слепленного кем-то снеговика, чем на человека. Это впечатление только усилилось, когда он на несколько секунд замер, ухватившись расширенными зрачками за стоящую у замка Пэнси. Он не знал, как долго она там стояла, наблюдая за его нелепой игрой.       Тео, отвлечённый её присутствием, тяжело выдохнул и заставил себя ей улыбнуться, обрывисто махая рукой в знаке приветствия, успевая отхватить ещё один прилетевший в скулу снежок.       Короткий смешок (он бы узнал его из тысячи) ударил прямо в грудь, когда он нелепо отряхивался на ходу, идя к ней, чувствуя жжение на открытых участках кожи от соприкосновения с тающим и забирающим его тепло снегом.       Тот не добирался до неё из-за наложенных Отталкивающих чар, будто боясь к ней притронуться, совсем как Тео. Пэнси слишком сильно заботилась об идеально уложенных волосах, чтобы позволить снегу их коснуться. Хотя ему больше всего на свете хотелось увидеть заплетающиеся в волосы снежные хлопья, красиво контрастирующие на чёрном, и сверкающие снежинки на ресницах.       — Ничего не меняется, — фыркнула она, даже не поздоровавшись, медленно проходясь по нему взглядом сверху вниз, когда он подошёл к ней. Что-то внутри него заплеталось в узел, когда она смотрела на него вот так (когда просто замечала его присутствие, даря крохи своего внимания). — Ты всё так же плохо играешь в снежки.       — Слишком мало практики, — ответил Тео, мягко улыбнувшись, проходясь ладонью по спутанным влажным кудрям. — Главный противник больше не играет.       Ответная искренняя улыбка коснулась её пухлых губ (в последнее время он видел её слишком редко), когда общие детские воспоминания нахлынули на них волной, словно они заглянули в Омут памяти.       Пэнси всегда была шустрой и миниатюрной, успевая увернуться от брошенных в неё снежков, а ещё, будучи истинной слизеринкой, достаточно хитрой, чтобы время от времени использовать мантию-невидимку своего отца, играя грязно, поэтому часто их обыгрывала (не зная, что очень часто он поддавался, давая ей победить).       Это было их традицией — устраивать битву снежками в первый день снега. Традицией, оборвавшейся пару лет назад, когда они стали слишком взрослыми для подобных игр (только Тео, кажется, не успел или не хотел вырасти).       Нотт заворожённо смотрел на всё ещё живущую на её губах улыбку, которая умерла так же внезапно, как и появилась, когда хриплый голос разрезал общий гул, привлекая к себе внимание.              — Общий сбор, — прокричал Малфой, и Тео заметил, как Пэнси вздрогнула, как от удара, успевая сбросить с себя наваждение, скрывая поднимающиеся внутри эмоции. Так же, как давно научился он.       И хотя Малфоя стало меньше в их жизнях в этом ноябре (Блейз дал понять, что они с Пэнси расстались), чем в предыдущие месяцы, одного его присутствия где-то рядом было достаточно, чтобы спровоцировать аварию в её сердце, в которое она больше никого не запускала, захлопнув дверь с протяжным стуком.              Тео продолжал стоять у входа, не находя в себе сил постучать, но никогда не покидая привычного места.       Если она когда-нибудь решится открыть дверь, он всё ещё будет там.       Ждать.       Сколько бы времени на это ни потребовалось.       

***

      Снег скрипел под подошвами ботинок, когда они делали осторожные шаги по почти безлюдной улице. Смазанные следы — её мелкие и его размашистые — почти сразу засыпались новыми белыми хлопьями, стирая их присутствие на белом листе жизни.       В этом было много символичного.       Мороз жалил щёки, придавая ей более живой вид (она устала выглядеть, как мертвец), а клубы пара растворялись в воздухе брошенными вверх лентами серпантина.       Гермиона чувствовала прошивающее тело волнение от его присутствия рядом, но старалась не подавать вида, всё ещё не понимая, зачем Малфой настоял на том, чтобы пойти с ней в лавку. Это вряд ли было проблемой, учитывая заброшенность этой улицы, но заставляло солнечное сплетение сжиматься, словно кто-то натягивал на рёбра плотный жгут.       Гермиона изредка поднимала на Малфоя взгляд, неосознанно им любуясь. Убеждаясь, насколько он подходил этому пейзажу, являясь его неотъемлемой частью. Его пальто было распахнуто, словно холод не дотрагивался до него своими цепкими лапами, тёмно-зелёный шарф мягко обнимал шею. Хлопья снега ложились на платиновую макушку, практически с ней сливаясь. В этой заледеневшей картине он походил на заблудившегося в лабиринте заброшенных улиц красивого Кая, спешащего к Снежной королеве, и она чувствовала себя лишней. Тёмной кляксой на идеально белом полотне.       Поток ветра заплёл в волосы несколько десятков снежинок, заставляя поёжиться от холода, и она обняла себя за плечи, продолжая идти, чуть слышно шмыгнув носом.       Резкая волна тепла разошлась по телу через несколько секунд, и она удивлённо повернула голову, заметив успевшую спрятаться в его кармане палочку.       — Спасибо, — едва слышно шепнула она, понимая, что разливающееся тепло было вызвано не только заклинанием.       Малфой лишь смазано кивнул, ничего не говоря, продолжая смотреть вперёд, словно играл в гляделки с безмолвным пейзажем вокруг. Сегодня он был особенно немногословным, будто каждое слово нагло отбирало у него силы. Она чувствовала бьющееся в его теле напряжение, исходящее вибрациями, но не решалась спросить, что его вызвало, подстраиваясь под его молчание.       Знакомая выцветшая вывеска, сейчас припорошённая снегом, встретила их у входа в лавку.       — Может, ты подождёшь меня снаружи? — спросила Гермиона, но, встретившись со стальным взглядом, осеклась.       Всё в нём сегодня было острым и стальным.       Напряжённым.       И ей оставалось только догадываться о причинах такого состояния, надеясь, что не случилось ничего непоправимого.       Для умирающего человека в ней было слишком много надежды.       Тем временем на более оживлённой улице группа гриффиндорок во главе с Кэти Белл подыскивали свободный столик в «Трёх мётлах». А это значит, что непоправимое уже начало случаться.