О значении крови

Як холодно, коли тебе нема Я так боюсь, коли тебе нема Иван Дорн — тебе нема сьогодні

      Рождественские каникулы подкрались незаметно. Намекали на своё приближение развешанными по замку эльфами украшениями, гуляющим по Большому залу запахом хвои и заключительными тестами, приближение которых она так ждала раньше, чтобы показать вызубренные за полугодие знания. Сейчас это казалось пыткой. Из-за мучающей голову боли она едва уделяла время занятиям во время семестра, пытаясь наверстать упущенное по вечерам, отчаянно вглядываясь в косые строчки, которые не желали оставлять хоть какой-то отпечаток в её памяти. Она едва могла запомнить несколько правил, не говоря уже о всех предметах, которые ей предстояло сдать, и паника накатывала волнами вместе с чувством собственной беспомощности. Невозможность запомнить то, что раньше давалось с лёгкостью, была похожа на злорадную насмешку.       Ты не такая, как прежде, и больше никогда не будешь, — билось в висках вместе с другими мыслями, и всё, о чём она мечтала — окончание этой пытки. И уже смирилась с никудышными результатами, служившими доказательством собственной никчёмности. Смирилась с будущим злорадством некоторых учеников, мечтающих перегнать её в марафоне учёбы. Они будут только рады её провалам. И это задевало. Она так привыкла быть первой, что забыла, каково это — проигрывать. Забыла о том, что давно проиграла самое главное — почти добровольно отдала смерти свою жизнь, забыв отдать упрямство в придачу. Только оно было её главным двигателем, спасая от желания окончательно опустить руки. Ей всё ещё было необходимо делать вид, что всё в порядке. Хотя бы попытаться сдать тесты. И она проводила вечера за почти бессмысленной зубрёжкой в гостиной, всматриваясь в скачущие перед глазами строчки.       Иногда мозг сдавался в борьбе с упрямством, и она засыпала прямо на диване, по утрам находя себя укрытой пледом, спасающим от гуляющего по замку сквозняка. Один раз ей показалось, что она почувствовала мягкое прикосновение к щеке. Мимолётное. Едва ощутимое. Почти удалось убедить себя, что ей приснилось.       Его мягкое объятие и хриплое «как ты» ещё ощущалось мурашками по телу, хотя они больше не возвращались к той сцене, не зная, как объяснить тот факт, что снова притянулись друг к другу магнитами. Словно это было неизбежным. Чем-то, от чего нельзя было так просто избавиться. От чего нельзя было откреститься. Только отрубить от себя вместе с конечностями, захлёбываясь кровью в последние секунды своей жизни. Это ощущалось именно так. Смертельно. Фатально. Неизбежно.       Они не обсуждали его задание, служение Волдеморту, её жалящие обвинения или помощь, которую она, несмотря на всё сказанное, ему оказала. Не говорили о сцене в ванной, когда он крепко обнял её, в очередной раз впитывая рубашкой её слёзы, словно это было его единственным предназначением — выкачивать из неё боль вместе с солью, находясь рядом. Они просто сосуществовали, не касаясь будущего или прошлого. Заключили пакт о перемирии, больше не игнорируя существование друг друга, как в последние три недели. Для неё это было глотком свежего воздуха.       В один из вечеров перед тестом по рунам, Малфой, выйдя из своей комнаты, зацепившись за неё взглядом, молча сел рядом и выхватил учебник. Она уже была готова возмутиться, когда его усталый голос разнёсся по комнате:       — Успокойся Грейнджер, я не собираюсь ничего делать с твоей книгой. Ни одна страница не пострадает. Мне тоже нужно повторить. Где ты остановилась?       Заглушённые учащённым биением сердца слова застряли в горле, а предательский мозг слишком долго обрабатывал информацию.              — Пятая глава, — тихо выдохнула она, слыша в ответ шелест страниц, пока он не начал читать вслух, топя её в звуке своего голоса, как мёд топит в себе прилетевшее на сладость насекомое. Словно это было в порядке вещей — читать ей, параллельно помогая разобраться с расшифровкой рун, над которыми она безрезультатно чахла битый час, как растение под палящим солнцем.       Они сидели до поздней ночи. Гермиона вслушивалась в его голос, пытаясь запомнить прочитанное, пока не уснула, на утро обнаружив себя в собственной постели. На этот раз ей не удалось убедить себя в том, что это было сном.       Драко Малфой помогал ей. Снова. Неустанно подставлял плечо, никак не комментируя собственных поступков. Он заботился о ней. И это больше не казалось странным, диким, одним из проявлений параллельной вселенной. Это снова казалось нормальным. Она слишком устала справляться со всем одна.

***

      Замок гудел от предвкушения, связанного со сдачей последнего теста и предстоящими каникулами, когда Джинни впервые за долгое время окликнула её со спины. Ещё до того, как Гермиона обернулась, она почувствовала кожей стоящее в воздухе, исходящее от неё горькое сожаление и скалящееся дежавю. Оклик Гарри время от времени ещё стучал в висках вместе с потухшей надеждой, и ей было почти неприятно и больно слышать своё имя из её уст, будто это снова не предвещало ничего хорошего. Гермиона почти задержала дыхание, запрещая лёгким вбирать воздух. Ей больше не хотелось чувствовать себя жалкой. Глаза столкнулись с похожей на ржавчину рыжиной вместе с пришитой к губам виноватой улыбкой, говорящей «мне жаль», и Гермионе захотелось прикрыть веки, чтобы больше не натыкаться на эту жалость. Каких масштабов она была бы, если бы Джинни узнала о её болезни?       — Я поговорю с ним на каникулах, Гермиона. Так не может продолжаться, — протянула она виновато, будто являлась причиной всех бед. Грейнджер не хотелось говорить, что в этом смысла меньше, чем в бессмысленной зубрежке и далёких от идеальных результатах, которые никак не повлияют на её будущее.       Гермиона отстранённо кивнула, не зная, что на это ответить. Она отвыкла чувствовать на себе этот взгляд.              — Ты празднуешь с родителями? — спросила Джинни с переливающейся в голосе надеждой, будто её ответ мог бы снять с неё ответственность за отсутствие приглашения на празднование Рождества вместе.       Конечно. Она уже как месяц была лишней деталью. Пятым колесом.       Упоминание родителей оставило кровавый порез на сердце, но Гермиона не подала виду. Слишком привыкла к подобным ударам. Ничего нового. Потерпит ещё.       Тишина сделала воздух вязким, пока Джинни всё ещё стояла в ожидании ответа.       «У меня больше нет родителей, Джинни. И друзей, по-видимому, тоже», — хотелось ответить ей, но она промолчала.       — Да, — ответила Гермиона, замечая, как подруга (видимо, бывшая) наконец-то выдохнула с облегчением, будто спровоцированное молчанием волнение перекрывало воздух, запрещая лёгким расширяться.       — Отлично, — сказала Джинни и наконец-то улыбнулась почти по-настоящему, без налёта горечи. Гермиона очень любила эту улыбку. Мягкую и светлую. Способную растопить любой лёд. — После каникул всё изменится. Вот увидишь.       Гермиона не успела сказать, что больше не верит в лучшее.       Прошло долгих три секунды прежде, чем Джинни подбежала к ней и крепко обняла за плечи. От неё пахло летом и домом — чем-то, что у неё отобрали, и Гермиона чувствовала, как невыплаканные слёзы собирались у глаз мелкими ручейками.       Она выдохнула только тогда, когда рыжая макушка скрылась за поворотом, осознавая, что держит в руках конверт.              Слёзы прорвали шлюзы век, когда она открыла его, сталкиваясь зрачками со сделанной в прошлом году колдографией. Она видела их всех — счастливых и улыбающихся, и от мысли, что этот момент больше никогда не повторится, что-то внутри неё подорвалось бомбой.       Написанное корявым почерком Гарри на оборотной стороне «навсегда» казалось насмешкой судьбы.

***

      Он снова нашёл её в гостиной вечером перед началом каникул, сверяющей список покидающих замок учеников. Минерва поручила им это задание как главным старостам, и она, чувствуя вину за то, что слишком много раз принимала его помощь, решила заняться этим самостоятельно, не желая повесить на него ещё и эти обязанности, в очередной раз обнажая свою беспомощность.       Дверь сообщила о его присутствии протяжным скрипом, заставляющим сердце на секунду замереть. Глаза, как и прежде, проходились по написанным именам. Ей стоило непомерных усилий не поднять на него взгляд.       На сегодняшнем последнем практическом тесте по ЗОТИ Малфой помог ей в очередной раз, невербальным заклинанием заставляя манекены оказаться на полу (её магии больше не хватало на Эволютио Голпе, что грозило оценкой «неудовлетворительно» и колкими комментариями Снейпа, к которым она уже успела себя подготовить), и чувство вины за то, что она ещё не успела отблагодарить его за помощь, разъедало грудную клетку. Она не знала, как начать разговор.       — Опять сидишь в темноте? — спросил он, взмахивая палочкой, делая свет свечей ярче. Гермиона часто не замечала, как начинало темнеть, работая в полумраке. Видимо, он успел заметить эту её привычку.       Стук его шагов перекликался с биением сердца, когда Малфой подошёл ближе, упираясь взглядом в лежащие на коленках листы, в которые она въедалась зрачками. Запах хвои и никотина пробрался в лёгкие, заставляя сердце загнанно биться. Опять. Она не знала, сколько времени ей понадобится, чтобы наконец-то к нему привыкнуть. Он всегда вызывал в теле подобную реакцию, провоцируя желание сделать глубокий вдох. Дышать полной грудью.       — Работаешь над списками? Почему не дождалась меня? — спросил он, садясь рядом с ней, забирая один из листов, случайно чиркая пальцем по коленке, заставляя вздрогнуть и почти загореться спичкой. Они сидели слишком близко.       — Всё почти готово, — ответила она еле слышно, протягивая руку в желании забрать пергамент, стараясь не злиться на то, что её жест остался проигнорированным.       Малфой внимательно изучал взглядом пергамент, кутая её в кокон из вязкого молчания, пока она терпеливо не отнимала руки от его запястья, желая заполучить лист обратно. Она почти закончила и хотела расправиться со списками поскорее, чтобы наконец-то отправиться в кровать. Сдача экзаменов не была лёгкой, выкачивая из неё силы дементором, и ей больше всего на свете хотелось отоспаться.       — Тебя нет в списке, — протянул Малфой, и это не звучало как вопрос.       Сердце почему-то запнулось на этой фразе.       — Я не еду домой, — ответила Гермиона еле слышно, наконец-то вырывая пергамент из его прохладных пальцев.       Серые глаза буравили её скулу вопросительным взглядом, пока она пыталась выровнять дыхание. Сейчас. Сейчас он задаст этот вопрос.       — Почему? Я думал, ты хочешь побыть с семьёй.       Она могла бы соврать. Он никогда бы не узнал. Но почему-то ей хотелось ответить честно. Поделиться с кем-то этой саднящей правдой, кровоточащей изнутри. Она ещё никому не признавалась в этом. Малфой столько сделал для неё за это время, что ей казалось кощунством соврать. Язык не поворачивался, чиркая по зубам, как курок. Вот-вот выстрелит словами, целящимися в висок. Возможно, стоило соврать… Возможно, но её голос уже разрывал тишину в клочья.       — У меня… У меня больше нет семьи. Я стёрла родителям память, — почти прошептала Гермиона, всё ещё не смотря на него. Будто если посмотрит — подорвётся. Утонет в его жалости. Её было столько в его зрачках, что хватило бы на Тихий океан. Океан сочувствия и боли. Надо же, раньше она сомневалась в том, что он был способен на эту эмоцию. Но так, как сочувствовал Драко, наверное, не сочувствовал никто.       Тишина разлилась между ними бензином, и они молчали, будто каждое слово могло поджечь и дать сгореть им заживо.       Время тянулось жевательной резинкой и липло к коже.       — Грейнджер… — выдохнул он, как делал обычно. Она привыкла к этой интонации. Знала, что следовало за этим. Гермиона больше не хотела рыдать. Не хотела срываться в пропасть очередной истерики. Это не давало ничего. Ни облегчения, ни утешения. Только прибавляло жгучую боль в висках.       Гермиона покачала головой, жмурясь.       — Не нужно. Я не хочу это обсуждать, — добавила она обрывисто, изучая взглядом свои коленки. — Это было правильным решением. Я не жалею, — и прежде, чем он успел сказать что-то ещё на эту тему, она спросила, ненавидя себя за искрящуюся в голосе надежду. — А ты? Ты останешься в замке?       Спросила и пожалела.       Потому что по его затянувшемуся молчанию предугадала ответ на свой вопрос.       — Я получил письмо от отца, он ждёт меня в поместье, — ответил Малфой хрипло. Упоминание Люциуса неприятно полоснуло по выдержке. Он не назвал Мэнор домом. Драко тоже не ехал домой.       Гермиона кивнула, поднимаясь с дивана, не выдерживая застывшей в воздухе неловкости.       Не стоило задавать этот вопрос. Она не имела на это никакого права. Ей не стоило надеяться на то, что она отпразднует Рождество не одна. С ним. Будет как обычно давиться одиночеством, как кусками сырой земли. Сколько раз это должно произойти, чтобы она наконец-то смогла привыкнуть?              Гермиона подошла к дверному проёму, сжимая список в руках, чувствуя себя глупо из-за заданного вопроса и своей реакции на его ответ.       Жалкая.       — Я надеюсь, что ты хорошо отпразднуешь, — бросила она напоследок, пришивая к губам усталую улыбку, думая, насколько нелепо звучало её пожелание. Будто он отправлялся туда, чтобы праздновать. Смешно.              Ты просто идиотка, Гермиона.       Она развернулась, стараясь убежать от собственной неловкости, когда его голос мягко коснулся её затылка, разгоняя мурашки по телу. Она почувствовала это физически, словно он коснулся губами её кожи, выдыхая каждое слово.       — Грейнджер. Я хотел бы остаться. Я бы остался, если бы мог, — «с тобой».       Это чёртово «с тобой» хоть и не было произнесено, но витало в воздухе. Провоцировало преждевременную остановку сердца.       Он мог бы этого не говорить, но сделал это. Ему было важно, чтобы она знала.       От растекающегося по телу тепла, вызванного его словами, стало практически больно. Тепло всегда ходило за холодом. Играло с ним в догонялки. Сколько времени пройдёт прежде, чем она снова замёрзнет?       Без него.

***

      Снег сыпался с неба слипшимися хлопьями, когда он стоял на перроне, чувствуя, как холод жалил обнажённые участки кожи.       Горло саднило. Тело ломило от недостатка никотина, и от мысли, что ему на какое-то время придётся отказаться от этой привычки, хотелось выть волком. Вряд ли Люциус оценит запах дыма. Скорее сломает пальцы, оставляя ожог пепла на ладони, чтобы не смел прибегать к маггловским привычкам. Ни к какой-либо из них. Мысль о Грейнджер ошпарила сознание кипятком, как случалось обычно.       Блять.       Иногда он всё ещё ненавидел себя за эти мысли, будто мог ими управлять. Смешно. Драко даже не управлял своими действиями, заглянув сегодня к ней в комнату напоследок, чтобы убедиться, что она спокойно спала, не думая о том, что может не выдержать и остаться. Ей было немного хуже в последнее время, и он радовался (действительно радовался, блять) тому, что благодаря их зыбкому перемирию мог хоть чем-то ей помочь, и тому, что она, несмотря на свой сложный характер, эту помощь принимала. Справится ли она совсем одна? Как проведёт Рождество? Сможет ли он вернуться в замок раньше? Дебильные вопросы жалили мозг роем ос. Острые, как крошево стекла. Не приносящие ничего, кроме беспокойства. Тем не менее, Малфой всегда возвращался к ним, как возвращался к ней. И это было блядской, выбивающей почву из-под ног катастрофой.       Какой-то из третьекурсников бросил снежок, промахиваясь, и часть отлетевшего снега чуть не задела его штанину. Драко посмотрел на него убийственным взглядом, заставляя парня замереть.       — Извини, — промямлил тот, делая несколько шагов назад в попытке убежать.       — Играй со своими дружками аккуратней, — бросил Малфой, сжимая ладони в кулаки.       Это было невыносимо. Всё в этом дне было невыносимым. Его ждали две бесконечные недели пиздеца. И лучше бы ему научиться сосредотачиваться, контролируя себя и свои мысли.       Он всё ещё не понимал, почему не мог перенестись в поместье обычным способом, к которому прибегал во время семестра. Будто его привычные исчезновения не привлекали внимание, рискуя раскрыть карты. Драко до сих пор не понял, по какой именно причине отец вызвал его, и беспокойство напоминало о себе распространяющимся по телу зудом. Он не планировал возвращаться в Мэнор до конца года (после её признания о родителях особенно), но присланное Люциусом письмо разрушило все планы. В который раз.       Громкий задорный смех рассёк воздух, привлекая к себе внимание, и Малфой обернулся, напарываясь взглядом на улыбающуюся Уизли, идущую под руку с Поттером. Он снова подумал о Грейнджер, оставшейся одной в замке на праздники, когда настолько, казалось бы, дорожащие дружбой гриффиндорцы развлекались, даже не замечая всего ада, через которой она проходила каждый день. Она действительно называла их своими друзьями на протяжении пяти лет? Смесь агрессии и раздражения растопленным железом обожгла грудь. Херовы идиоты. С такими друзьями и враги не нужны.       Действительно, ты же не враг ей больше.       Кстати, кто ты ей?       Отличный диалог, к которому он возвращался на протяжении всех этих дней.       — Так и быть, Паркинсон, я уступлю тебе место у окна, — услышал Малфой хриплый голос Нотта где-то в стороне от себя, переводя взгляд уже на другую троицу. Пэнси, Тео и Блейз шли к вагону, и исходящее от них напряжение, несмотря на деланно хорошее настроение Нотта, можно было потрогать пальцами, почувствовав мелкие удары тока. В отличие от херовых гриффиндорцев, им было не до смеха. Сложно наслаждаться каникулами, когда твоё будущее крошится под ногами.              Это было так неправильно. Не видеть ничего за смогом тьмы перед наступлением такого светлого праздника. Чувствовать биение загнанного сердца не от приятного предвкушения, а от страха. Он помнил, как они собирались домой на рождественские каникулы ещё несколько лет назад, заранее обмениваясь подарками. Помнил издёвки Забини и Нотта по поводу его рождественского свитера, который он надевал только для того, чтобы порадовать маму, — их общая с Нарциссой традиция, иногда бьющая по детской самооценке (способствующая достаточно раннему изучению Скрывающих чар, чтобы никто, кроме друзей, не видел). Помнил, как они обычно распивали в вагоне наколдованный глинтвейн, согревающий горло и создающий ощущение уюта. Вот-вот и они окажутся дома. Мэнор действительно был домом в рождественское время. Нарцисса делала всё, чтобы он мог это прочувствовать.       Это Рождество не было пропитано атмосферой праздника. Горчило на языке осознанием неизбежного. Выбором единственно правильной стороны. Душило, перекрывая воздух. И это осознание молчаливо кричало в каждом из них.       Никто не был прежним.       Пэнси подняла взгляд, и от запаянного в зрачках знакомого страха Драко стало не по себе. Можно было не смотреться в зеркало. Все они были ходячими, пропитанными ужасом трупами. Мёртвыми оболочками.       Он вспомнил темноволосую девочку из прошлого, от которой осталась всего лишь тень, и ему стало по-настоящему жаль.       Эта девочка окончательно умрёт с получением метки, больше не вернувшись в замок.

***

      Нарцисса ждала его на перроне с пришитой к губам улыбкой, за которой как всегда пыталась скрыть свою усталость. Эта улыбка грозилась растаять и слезть с её губ талым воском, но она с усилием возвращала её на место, не позволяя окружающим заметить истинные эмоции и сквозящую в каждом движении усталость.       Малфой даже замер, когда его взгляд остановился на ней. Он не видел её с лета, и ему было невыносимо подмечать произошедшие в ней изменения. Она стала хуже и болезненней выглядеть, пусть и не хотела это показывать, и это осознание било под дых сжатым кулаком, выбивая из лёгких воздух.       — Мама, — выдохнул он, подходя ближе, надеясь найти в себе силы, чтобы сдержать бушующие внутри штормом эмоции. Драко даже выдохнул это «мама» едва слышно. Будто сам еле нашёл в себе силы на то, чтобы что-то сказать. Выдержка сыпалась камнепадом, оставляя лишь пустоту. Он обещал себе держаться, но не справился уже на первых секундах.       — Драко, — ответила она, продолжая улыбаться, мягко погладив его по щеке, как всегда делала. Раньше он отмахивался от подобных проявлений нежности, но их редкость и осознание того, что это совсем скоро может закончиться, заставили его принять подобные знаки заботы с пониманием и благодарностью. — Как ты?       Малфой улыбнулся в ответ, заставляя себя отрывисто кивнуть.       Снова это «как ты». Кто-то должен запретить задавать подобные вопросы на официальном уровне, потому что они искушали шансом дать правдивый ответ.       Я в ёбаной агонии, мама.       Я потерян.       Я не знаю, что мне делать.       — Я в порядке. А ты?       Она мягко кивнула, не снимая с губ улыбки.       — Я тоже.       Только каждый из них понимал, что это наглая ложь.       В их время никто не разбрасывался правдой в страхе убить другого. Она была смертельным оружием.

***

      — Пэнси, пора выходить, — услышала она за спиной хриплый голос.       Поезд успел остановиться с протяжным скрипом, и спешащие домой ученики начали выбегать из вагонов, выискивая ожидающих их родителей.       Паркинсон вглядывалась в запотевшее от разницы температур стекло. Когда она выйдет на перрон, её встретит отец и всё закончится. У неё больше не будет выбора (как будто он когда-либо был). В их семьях без него рождались. С кристально чистой кровью, но без любого намёка на выбор.       «Не бойся, это не больно», — вспомнила она слова Драко, которые он бросил ей в тамбуре, как только она переступила порог. Пэнси не знала, зачем его искала, гонимая чувством беспокойства, заставляющим её бродить по узким коридорам вагонов, но он всё понял сразу, выдыхая эту фразу вместе с дымом. Не бойся, это не больно.       Для слизеринца он отвратительно врал. Потому что ложь в его голосе ощущалась так же, как стоящий в воздухе никотин. Забиралась в ноздри едким запахом.       Лучше бы он сказал правду. Как тогда, в спальне для девочек, когда они поставили точку в их отношениях. Правда хоть и обдаёт внутренности кипятком, помогает привыкнуть к боли. Ложь же заставляет свариться заживо, когда реальность бросает тебя в кипящую воду.       Она уже чувствовала волдыри на коже.       «Не бойся, это не больно».       — Пэнси, — её позвали ещё раз.       Она, наконец, обернулась, встречаясь взглядом с коньячными радужками.       — Что с тобой?       Она покачала головой.       — Нам пора. Поезд сейчас уедет, — почти прошептал Тео, подходя ближе, чтобы привлечь её внимание, кладя ладонь на плечо, мягко поглаживая его подушечкой большого пальца, задевая ключицу.       Паркинсон обрывисто кивнула.       — Я сейчас. Только заберу вещи.       Она успела сделать несколько шагов в сторону купе.       — Пэнси? — что-то в его голосе заставило её замереть.       Воодушевленные крики первокурсников доносились с перрона. В них искрилось счастье. Когда-то в далеком детстве, так, захлебываясь радостью, кричала она, пока мать не ставила её на место, заставляя вести себя согласно правилам. Всю свою жизнь она плясала под чью-то дудку. Осталось станцевать самый важный, возможно, последний танец.       — Я знаю, что тебе страшно. Мне тоже, — эта честность задела что-то внутри неё, почти заставляя согнуться. — Но мы пройдём через это вместе. Я буду рядом.       Пэнси выдохнула, обрывисто кивнув, не найдя в себе силы на ответ, позволив себе всхлипнуть только тогда, когда скрылась за стенами купе, находясь в безопасности от его пронизывающего взгляда.       Тео было страшно. Им всем было страшно. И почему-то на этот раз ей хотелось, чтобы он соврал. Даже если правда после заставила бы её свариться заживо.       Пэнси Паркинсон никогда не давали выбора.       Именно поэтому она не могла определиться, чего хотела больше: честности или лжи.       

***

      После его последнего пребывания в Малфой-Мэноре (воспоминание об этом до сих пор жгло под кожей), поместье немного оживилось, хотя вязкий смог тёмной магии всё ещё витал в воздухе. Нарцисса сделала всё, что было в её силах, чтобы создать атмосферу праздника. Добавить этому месту немного уюта. Но все праздничные атрибуты были скорее похожи на приросший к ране, лишь маскирующий увечья бинт, доказывающий наличие проблемы. Потому что всё в этом доме не ощущалось, как прежде. Было чужим.       Идя по украшенному ветвями ели коридору, он чувствовал себя выброшенным на улицу бездомным, но Нарциссе не обязательно было об этом знать. «Притворяться» было девизом их семьи.       — Ты как всегда постаралась, мама, — сказал Драко, замечая, как она на секунду замерла, прежде чем обернуться, ответив ему привычной тёплой улыбкой, в этот раз более натянутой.       — Спасибо. Когда всё меняется, очень важно, чтобы какие-то вещи оставались прежними, — ответила она, продолжая идти, снимая по пути перчатки. Они жили в мире, в котором люди безвозвратно менялись, а вещи оставались прежними, и, наверное, это было последней каплей в океане ада, но Драко никак не прокомментировал её ответ.       — Ты голоден? — спросила она заботливо, когда они дошли до гостиной. — Я могла бы попросить Миппи что-нибудь приготовить. До ужина ещё три часа, — он знал, это значило, что три часа осталось до прихода отца, и лучше бы ему поесть, чтобы иметь хоть какую-то возможность что-то съесть, не чувствуя, как еда застревает в горле, но Малфой покачал головой.       — Спасибо, мама. Я дождусь ужина, — ответил он, направляясь к лестнице, попутно снимая с плеч влажное от снега пальто.       У него было три часа на передышку.       Прежде чем он наконец узнает, зачем Люциус заставил его приехать.

***

      Звук проводящего по керамике ножа задевал нервы, почти заставляя вздрагивать. Драко смотрел, как отец тщательно пережевывал стейк, растягивая время, иногда отпивая немного вина из хрустального бокала. Он был единственным человеком, который наслаждался ужином, смакуя каждый отрезанный кусок, и Драко почти тошнило от его неспешности.       После последней встречи Малфой старался защитить мозг от любого вмешательства, тщательно контролируя свои мысли, и это изматывало. Ему казалось, что Люциус делал это специально, чтобы испробовать все способы пыток. Возможно, он выжидал, пока его концентрация истощится настолько, что стенки сознания станут хлипкими, и он сможет проникнуть в него тогда, когда захочет. Где-то за всеми выстроенными защитными барьерами в его голове всё ещё пряталась она. И вероятность не защитить её не давала ему расслабиться.       — Может быть, ты хотя бы сделаешь вид, что рад провести время с семьёй? — хмыкнул отец между делом, накладывая в тарелку ещё немного спаржи.       Он заметил, как мама напряглась, и вилка, которую она держала в руках, немного задрожала.       — Драко устал с дороги, — ответила она мягко, как всегда стараясь его защитить. Хорошо, что её не было рядом, когда Люциус кидался в него непростительными, наслаждаясь видом крови, как сейчас стейком. Мама обязательно бы бросилась под заклинания. Благо, Малфой больше не был ребёнком и научился справляться сам.       — Может быть, ты уже скажешь, зачем я здесь? — почти прошипел Драко, всё-таки стараясь держать голос ровным. Это давалось ему с трудом. Он почти упустил поводья своей выдержки, теряя терпение.       Нарцисса застыла выкованной из льда фигурой, и Драко почти пожалел, что не сдержался. Она не заслуживала его гнева.       Настенные часы протяжно тикали, отмеряя секунды.       Люциус хмыкнул, приподнимая бровь в немом удивлении. Малфой ненавидел этот звук. Он проходился по слуху, как по стеклу проходится железо.       — Неужто ты начал серьёзно подходить к делам и занятиям. Мой последний урок хоть чему-то тебя научил? — Протянул отец, наконец поднимая на него стальной взгляд, небрежно ухмыльнувшись. От искрящейся в голосе издёвки было противно. Ему хотелось встать со стола. Хотелось потянуть на себя идеально чистую скатерть, заставляя вино пролиться запёкшейся кровью, чтобы стереть эту ухмылку с его лица. Но Малфой сидел, сжав зубы, стараясь сдержать грозящую пролиться ртутью ярость, отвечая ему таким же напряжённым взглядом.       — Он был достаточно убедительным, — выплюнул Драко, вспоминая жгучую резь в теле от открытых ран. Убедительным, но недолгим, благодаря зелью, что она одолжила. Если бы Люциус знал, что его страдания не длились долго, и именно Грейнджер ему помогла, убрало ли бы это с его лица эту отвратительную издевательскую ухмылку? Драко очень хотелось узнать ответ на этот вопрос, но он лишь мысленно сделал стенки сознания более крепкими. Залил его цементом, чтобы он не смог к ним подобраться.       — О, я не сомневаюсь, — ответил Люциус, небрежно растягивая слова. — Рад, что это помогло.       Малфой сжал челюсти, чувствуя как скулы свело от напряжения. Он не должен вестись на попытки вывести его из себя. Люциус всегда играл с ним, как играют с щенком, отбирая кость, ожидая протестующего гавканья. Драко не собирался доставлять ему такого удовольствия.       — Дорогой, — начала Нарцисса, не отрывая взгляда от Люциуса, видимо, в попытке окончить отцовскую пытку, но тот перебил её.       — Мы с матерью отправляемся во Францию на приём Тёмного Лорда завтра утром. Он продлится несколько дней. Поместье не может оставаться без присмотра в связи с… довольно шатким положением семьи. Возможно, кто-то захочет воспользоваться нашим отсутствием. Поэтому ты должен проследить за сохранностью Мэнора, пока мы не вернёмся, — говоря это, он, как ни в чем не бывало, продолжал есть, будто не считал важным оторваться от трапезы и поговорить с ним нормально.       Драко никак не ожидал подобной просьбы (скорее приказа) от Люциуса. Странно, что его присутствие на данном мероприятии было необязательным. И мысль, что Нарцисса должна будет находиться там вместе с ним, абсолютно не успокаивала. Душила застревающим в горле настойчивым беспокойством, следующим по его следу бездомной псиной.       — Может быть, я пойду вместо мамы? — спросил Драко с читающейся в голосе хлипкой надеждой. Он подумал о жертвах вспышек ярости Волдеморта, залитом кровью ковролине, возможных остывающих трупах, смотрящих в никуда пустым взглядом. Представил бледное, словно выстиранное лицо Нарциссы, подрагивающей от страха и паники. Ей не было места среди этого чистилища. Всегда была вероятность, что двери в пекло внезапно откроются, сопровождаемые взмахом палочки Тёмного Лорда. Кто знал, в каком именно настроении он будет. — Она могла бы остаться вместо меня.       Нарцисса бросила на него умоляющий взгляд, кричащий о том, чтобы он замолчал, не пытаясь вступать в дискуссию. Драко постарался это проигнорировать, не отрывая взгляда от отца.       Тот, отпив немного вина, не отвечал несколько долгих секунд, будто издеваясь над выдержкой Драко. Наконец, он поднял на него взгляд, который в мгновение вспорол кожу тысячей иголок. Признак закипающего раздражения. Драко слишком хорошо изучил его. Помнил с самого детства. Он не предвещал ничего хорошего. Был предвестником беды. Красноречивым предупреждением «остановись».       — Присутствие твоей матери обязательно, — отрезал Люциус, ставя бокал обратно на стол. — Ко всему, не думаю, что тебе стоит попадаться Лорду на глаза. Не после твоего оглушительного поражения. Пока тебе нечем похвастаться. Надеюсь, что хотя бы это задание будет тебе под силу.        Конечно, блять. Очередной упрёк вместо нормального ответа. Вряд ли от него стоило ожидать чего-то другого.       Но пусть он и ожидал подобного, это не помогло ему справиться с режущей внутренности яростью, горячей, как вулканическая магма.       И даже выражающие принятие голубые глаза Нарциссы не могли её остудить.

***

      Бесконечно длинная зимняя ночь терроризировала пространство за окном, набрасывая на небо чёрное, как воронье крыло, одеяло. Малфой не мог сомкнуть глаз, привычно изучая взглядом идеальный потолок, так отчётливо отличающийся от испещрённого трещинами потолка башни старост, и эта идеальность бесила. Выворачивала наизнанку. Насмехалась над ним. Потому что ничто в его жизни не было идеальным и правильным. Скорее наоборот, расходилось по швам, крича об уродстве неровными стежками.       Мысли в голове завязывались в узлы, переходя от беспокойства о матери к Грейнджер. Он метался между ними, как мотылёк между двумя огнями, грозясь обжечься, и каждая оставляла на мозге ожог.       Он думал о матери. Её сложной судьбе. Будущем приёме. Нависающей над ней угрозе. Страхе о будущем, который она наверняка испытывала, но никогда не показывала, и её стальной выдержке, помогающей справиться со всем, через что она уже успела пройти, каждый раз выбирая семью.       Он думал о Грейнджер. Такой сильной и хрупкой одновременно. Со всеми её мечтами и осыпающимися пеплом надеждами. С трудом встречающей каждый день, но почти никогда этого не показывающей. О её горячих слезах, остывающих на хлопковой ткани рубашки, и немного потрескавшихся от бесконечных кусаний (Малфой давно заметил эту привычку) губах, мягко касающихся его губ. О всех её добивающих его признаниях, и том, в чём они ещё не успели признаться друг другу. О бесконечной смене доверия и недоверия между ними. О том, как по какой-то хе́ровой причине ему стало важно, что она доверяла ему сейчас, и насколько ценным это было.       Малфой вспомнил её дурацкий список вещей, что она не успела попробовать, которым она поделилась с ним в тот чёртов день, отдаливший их друг от друга на несколько недель, почти без шанса сблизиться. По какой-то блядской причине помня, как горели её глаза, когда она говорила о каждом пункте, и том, как сжималась грудная клетка от прогорклой печали, читающейся где-то на самом дне коньячных радужек.       Вспомнил, как она рассказывала о том, что никогда не пробовала морепродукты, потому что у её мамы была аллергия, и она опасалась, что это передалось дочери, но Грейнджер всегда очень хотела убедиться, действительно ли устрицы настолько мерзкие на вкус, как говорят; что никогда не танцевала в паре, боясь угробить партнера своей неуклюжестью (когда ей было пять, преподавательница по танцам на первом же занятии сказала её родителям, что она и танцы — два исключающих друг друга понятия), и как весь Святочный бал пряталась от Крама, сбегая от его предложений потанцевать. Как всегда мечтала посетить Александрийскую библиотеку, упоминая слухи о её возможном магическом происхождении и восхищённо говоря о редчайших книгах, некоторые экземпляры которых он видел на полках их семейной библиотеки.       Именно эта мысль больше всего не давала ему уснуть. Факт того, что херова Мэнорская библиотека безусловно уступала Александрийской, но была хоть чем-то с ней схожа. Он представил её восхищенный взгляд, приходящийся по потрёпанным переплетам. Маленькую фигурку, затерявшуюся между четырехметровыми полками. Пальцы, мягко касающиеся пожелтевших страниц. И эта картинка стала невыносимой.       Малфой тщательно отгонял просочившуюся в мозг мысль, но она не покидала его головы.       Это было максимально идиотской затеей. Абсолютным бредом. Чем-то похожим на изощрённую шутку его сознания. Несколько раз Драко задумывался над тем, не было ли у него ёбаной лихорадки, вызванной переохлаждением. Потому что даже думать об этом было странным. Немыслимым. Рискованным и опасным.       Но он лежал на кровати, представляя её, сидящую в башне старост, замурованную в собственном одиночестве и боли, и всё больше укреплялся в своём решении.       Он нашёл себя за столом в пять утра, пытающимся сформулировать письмо, раз за разом перечеркивающим косые строчки.       «Если тебе осточертело вести замудренные диалоги со старухой МакГонагалл за завтраком…»       «Если хочешь посмотреть, что такое настоящие рождественские украшения и убедиться, что чертов Хогвартс на них экономит…»       «Помнишь, ты рассказывала мне про список своих желаний?»       «Я не сомкнул глаз, думая о тебе…»       «В конверте портключ. Д.М».       И лишь последняя строчка осталась неперечеркнутой.