Струны души

Я всегда думал, что есть только два типа любви: та, за которую можно убить, и та, за которую готов умереть. Но ты, моя дорогая, Ты была любовью Ради которой я готов жить o.g.k.

История имеет свойство повторяться

Они находятся на вершине легендарной горы, на самом пике. Намёк на тот день, когда они впервые установили взаимность. Он стоит там, напротив, сияя, как солнце, словно маяк. Раньше Ло считал себя всего лишь мотыльком для пламени; тускло освещённой звездой в квинтэссенции солнечной системы. Но он пришёл к пониманию, что они противоположны во всех отношениях — это космическая двойственность. Ло — это луна, вращающаяся вокруг солнца; холодный, твёрдый и затенённый, и там где он — теплый, мягкий, светлый. Он — неподвижность, спокойствие, смерть скорости Луффи; его энергия и его жизнь. Вода и огонь, Пространство и время. Ты, думает Ло и рискует сделать шаг ближе, не боясь обжечься, потому что он уже ослеп — не пойман, а возвращён к своей гравитации. Время не линейно. Оно не совсем круглое, но эллиптическое. Оно сбрасывается, сбрасывается, сбрасывается в очень специфической апогее. И хотя он не специалист по времени, Ло может маневрировать молекулами пространства; он всегда занимал сто девяносто один сантиметр его. Смещал его, играл с ним — как трюк, в котором нет той радости, которую приносит магия. И всё же между ним и тем, кто в соломенной шляпе, всегда оставалось пространство, до которого он не мог дотянуться. Больше не надо. Ло суёт руку в огонь; она обжигается, ещё больше тревожит его и без того травмированные пальцы, которые уже испытали боль, чернила, и болезнь. Но они также чувствовали, что Луффи отдыхает между ними. Теперь они берут его за подбородок. Если Ло — это пространство, то Луффи должен быть временем. Существующий вне времени — ибо он приказывает, как ему заблагорассудится, и решает, как его потратить. Тот, кто возобновляет цикл, назначает зенит и начинает всё заново. Властелин всего этого. Король. Это воля, неподвластная им обоим. Весь мир в их руках.

Как в тот штормовой день, когда они были в море, где он лежал с внутренностями наружу, на операционном столе. Он казался человеком, как и все остальные. Потому что механика его внутренностей ни больше ни меньше — механическая. Вздымающиеся лёгкие, вот они. Бьющееся сердце, вот оно. Зияющая дыра в животе, там же. Щипцы Ло застыли наготове.

Осторожный, но уверенный в себе, Ло собирает своё спасение и целует его. Неизбежность. Он целует его. Нет, он не сгорает дотла — адское пламя не восстаёт и не поражает его за дерзость совершить такое неповиновение. Вместо этого — это искупление, освящение. Действительно, ему было суждено оказаться здесь. Феникс для своего дракона.

История имеет свойство повторяется (это не спасение, просто возрождение в собственном пепле)

В своём удивлении Луффи роняет сокровище, которое так долго искал, то самое, ради которого пираты, молодые и старые, ближние и дальние, прошаривают моря в поисках. Дракон вернулся в свою сокровищницу. Это легендарная, богатая вещь, но Ло не испытывает благоговения перед тем, что блестит (золото, как пустой трон Джокера, как пистолет, который он прицелил в голову Коры-сана, как собственные радужки Ло, пронзающие его сквозь зеркало). Его большой палец скользит по подбородку Луффи. Он уже в его руках. Навигатор с рыжими волосами ныряет, чтобы поймать легендарный Ван Пис, прежде чем упадёт, с такими же кошачьими рефлексами, но Ло не слышит коллективного вздоха облегчения, который издают остальные Мугивары и Пираты Сердца, увещевая его. Они покачали головами, хотя и с любовью. Это конкретное действие является одним из наиболее частых событий истории. Луффи отвечает на поцелуй всерьёз, пропускает в рот Ло дыхание, превышающее жизнь, через горло — носоглотку, ротоглотку, гортань — вниз, пока оно не заполняет его целиком, пространство смещается. Но при всём том Луффи — это непреодолимая сила; его тело изгибается. Он податлив, эластичен. Непрерывен. Бесконечен. Он обволакивает Ло так, будто Ло — это не ходячая белая болезнь; ни бомба замедленного действия, удерживающая стрелку часов, ни пират с наградой более полутора миллиарда берри висящими над головой. Он обволакивает Ло, как если бы он был его недостающей половиной, в попытке вернуть её. Теперь он знает, что он инь. Он отдаёт Луффи своё сердце. Он активирует комнату и положит его прямо в руки Луффи, если тот попросит. Положит себя разрезанным на операционный стол и скажет Луффи, чтобы тот взял всё, что ему нравится, а остальное закопал или сжёг. Ло отдаст ему сердце и всё, что испещрило и вылепило его. Детская травма и тяжелая депрессия; овладение собственными способностями; гнев; непрестанное обожание улыбающегося человека с чёрными перьями давно прошли. Даже увядшие клочки воспоминаний о двух врачах с морщинками от смеха, о больной молодой девушке, никогда не лишённой косичек или улыбки, растянувшейся на её лице.

Его хватка на Кикоку, глаза не отрываются от адмирала, сжигающего поле боя. — Торао, прекрати это. — Прекратить что? — Думать. Ло видел и делал слишком много ужасных вещей для такого предложения, но и Луффи тоже. Он пыхтит: — Торао! — и уклоняется от шлейфа магмы. — Что же мне тогда делать? — Сосредоточься на мне. Делай, что делаю я. И Ло пытается. Пытается. Действует только инстинктивно, сужает его зрение до туннельного с Луффи в конце (за исключением того, что это не так). Это слепое доверие. Ло понимает, что он всё ещё способен на что-то и это как-то работает. Человек, который прожёг дыру в рёбрах Луффи, через их души, вместо этого сжигает себя. Да, все планы Луффи заканчиваются вот так: бессмысленно, невозможно, блестящей победой. История повторяется, не так ли?

Луффи покусывает нижнюю губу, когда они целуются, интенциональность неизвестна и неуместна. Ло отражает жест, вытягивает нижнюю губу достаточно далеко, чтобы оторвать другую с меньшей способностью дьявольского фрукта. Ло запустил руку в волосы; шершавые края изодранной шляпы щекотали почерневшие и побелевшие костяшки пальцев. Луффи хихикает у его рта и кладёт руку вместо этого на голову Ло. Его соломенная корона, используется совместно. Они не самая красноречивая пара: между ними нет необходимости в катарсических признаниях или смелых заявлениях. Их действия говорят сами за себя. Они обнимаются там, на этой вершине, Ван Пис отброшен, их воля надвигается, больше, чем даже они оба, кошачьи крики раздаваются в воздухе от их экипажей и всего остального, И Ло, наконец, принимает это.

История имеет свойство повторяться. Потому что именно это и должно происходить.