Привязанность

Кит догнал Оби-Вана на ступенях храма. Какое-то время они шли рука об руку, наслаждаясь молчаливым присутствием друг друга; как всегда после посещения Зала рыцарства Оби-Ван чувствовал себя в равной степени умиротворенным и сосредоточенным. — Я не вижу рядом твоего падавана, — сказал Кит, когда они оказались в длинной тени центрального шпиля. — Он вообще жив? День выдался теплый и ясный. По воздушным магистралям плавно скользили кары, а еще выше — неторопливо и важно, словно сенаторы на официальном приеме, плыли пышные облака. Оби-Ван всегда любил короткую и мягкую корусантскую весну, хоть и заставал ее всего несколько раз. — Мои усилия, возможно, наконец-то начали приносить плоды, — сказал он. — Мой падаван медитирует. Энакину никогда не нравился Корусант. В их первую ночь в выделенных Советом столичных апартаментах он тенью проскользнул в спальню Оби-Вана и тихо лег поверх покрывала. Его напряженное недоверие было почти первым, что Оби-Ван ощутил через зарождающуюся между ними связь. Тогда он тихо вздохнул и молча укрыл Энакина одеялом. Тогда он был юн и сам страшился будущего. Тогда он легко находил себе оправдания; Энакин стал падаваном раньше, чем это обычно бывало, и можно было позволить себе немного лишнего: заботы, прикосновений, тепла. Теперь Энакин был выше Оби-Вана на голову, почти не уступал ему в бою, но когда корусантские ночи, рассвеченые всполохами искусственного света, казались ему особенно одинокими — снова и снова оказывался в постели Оби-Вана, горячий и беспокойный. Во сне Энакин закидывал на него руку или прижимался плечом. Давно нужно было прекратить это. Утром Энакин сердито буркнул: я медитирую, мастер. Оби-Ван оставил его одного. — И сколько лет тебе на это понадобилось? — спросил Кит и зубасто улыбнулся. — Больше, чем следовало бы, — сказал Оби-Ван, имея в виду отнюдь не занятия медитацией. Кит понимающе кивнул. — С первыми всегда тяжело. Я тоже думал, что не был готов. — Не ты один, — заверил Оби-Ван. Кит тихо рассмеялся. — Ты беспощаден, Кеноби. — Мой ученик тоже так считает. — Все мы считаем своих наставников слишком строгими, — весело сказал Кит. — А своих учеников — недостаточно примерными. Оби-Ван усмехнулся в бороду. Примерности в Энакине не было с рождения. С его стороны по-прежнему ощутимо тянуло обидой и непониманием. — Энакин — прекрасный падаван, — сказал Оби-Ван. — Я искренне рад, что стал его учителем. Он говорил это не единожды, и каждый раз это было правдой. Словно ощутив изменение в его настроении, Энакин потянулся к нему через связь. Оби-Ван спроецировал ощущение чужого присутствия, и Энакин тут же закрылся. Черные глаза Кита искрились весельем. — Не сомневаюсь. Слышал, ты угрожал членам Совета заняться его обучением и без их согласия. Оби-Ван спрятал смешок в ладони. — Я надеялся, что они не склонны распространяться о том, что происходит на заседаниях. — Этот слух сделал тебе честь, — заверил Кит. — Ты был вчерашним падаваном — а я не решился бы возразить магистру Виндоу и сейчас. — Возможно, сейчас я тоже не решился бы, — сказал Оби-Ван; полуложь соскользнула с языка легко и бездумно, как светская любезность. Улыбка Кита снова показала острые зубы. — Даже если бы в Храме подрастал еще один Скайвокер? Они остановились у границы храмового Округа, где под присмотром протокольных дроидов блестели отполированными боками кары-такси. Ветер переменился, и со стороны Садов поплыл тяжелый медовый аромат. — Если бы Энакин рос в Храме, — сказал Оби-Ван, — он бы сам решил, кто будет его учить. Пока все остальные падаваны ждали бы того, чтобы их отметили, Энакин выбрал бы себе мастера и преследовал его, пока добыча не ослабла и не сдалась. Я надеюсь, подумал Оби-Ван, он выбрал бы меня. Связь заискрила радостью, которая быстро сменилась нежной, спокойной уверенностью. Похоже ощущался в Силе мастер Квай-Гон, когда Оби-Вану удавалось приятно удивить его. То было редкое состояние духа для Энакина — тем более вынужденного мириться с тем, что ему не нравилось. Когда мир не соответствовал его ожиданиям, Энакин воспринимал это как вызов, а на любой вызов он отзывался с пылом и нетерпением. Следом пришло понимание: Энакин считал его последнюю мысль, не форму — но то, что она означала. — Ты покраснел, — с интересом заметил Кит. — Для людей здесь жарковато, — невозмутимо сказал Оби-Ван. — Но к чему все эти разговоры? Не собираешься ли ты взять нового падавана? — Может быть, — лукаво сказал Кит. — Но не сейчас. Передавать знания будущим поколениям джедаев — безусловно, счастье. Но от такого счастья иногда нужно отдыхать. Не хочешь ли отдохнуть вместе со мной — за обедом? — Боюсь, мастер Фисто, — со вздохом сказал Оби-Ван, — на свете нет занятия более утомительного, чем попытки отдохнуть от Энакина. Кит мягко коснулся его плеча и убрал руку прежде, чем тепло прикосновения просочилось сквозь ткань. — Он очень уважает тебя. — Иногда мне так не кажется, — сказал Оби-Ван и улыбнулся. Иногда ему казалось, что все гораздо хуже.