Jägerophilia

      Январский триместр закончился, и по этому случаю Имир устраивала вечеринку почти грандиозных масштабов. Само событие не то чтобы очень значимое, но первокурсники, едва оказавшиеся вне поля зрения родителей, просто искали повод насладиться новообретённой свободой: собраться вместе вечером, в настольный футбол поиграть и экзамены обсудить. А ещё хорошенько чем-нибудь обдолбаться, разумеется, ведь сейчас она — свобода — пахла для них пустым зиплоком. Имир посчитала, что отмечать конец первого в жизни джей-тёрма надо с размахом, и утром понедельника набросала в заметках около пятидесяти имён. К полуночи все приглашённые получили по снэпу с датой, временем и адресом коттеджа. А уже в пятницу Жан Кирштейн, чьё имя в списке числилось предпоследним, безуспешно пытался пролезть в воротник водолазки, пока за окном смеркалось.       Еле одолев тугую горловину, он припал к зеркалу и проверил, не осыпались ли блёстки с век. От нервов он собирался совершенно непоследовательно. В дверь постучали.       — Ну ты скоро? — раздалось по ту её сторону.       — Да, — Жан быстро натянул брюки, — заходи, чё в коридоре топчешься?       Конни тут же ввалился в комнату и грузно опустил рюкзак на пол. Бутылки внутри зазвенели.       — Я чё-т подзаебался его таскать. Как выйдем, тебе сбагрю.       — Ладно, — согласился Жан, — как я выгляжу?       Конни задумчиво осмотрел его.       — Без-у-ко-риз-нен-но, — проговорил он по слогам и улыбнулся, гордый собой.       — Ты где таких слов набрался?       — Аккаунт в инсте полистал, «Слово дня» называется. Нет, правда, красавчик, ни одна Микаса не устоит. Я и сам-то, как тебя увидел, захотел на её месте оказаться.       — Иди на хер, — Жан беззлобно фыркнул и бросил в Конни валявшимся поблизости скомканным носком, после чего обулся и накинул пальто, — всё, на выход.       — Рюкзак не забудь. И, надеюсь, это не тот самый носок, в который ты спускаешь?       — Мучайся в неведении.       От общежития до коттеджа было рукой подать. Очень скоро, остановившись у массивного крыльца, Жан задержал на нём взгляд и шумно сглотнул. Внимания на колючий, обжигающий лицо холод он не обращал. Неприятное волнение растеклось по телу талой водой. Время пачки жёлтого «Кэмела» с последней — счастливой — сигаретой пришло: выкурит на удачу — и та поможет ему.       За чирканьем зажигалки последовала первая затяжка. Конни раскусил капсулу и тоже поднёс свой «Винстон» к огню.       — У тебя всё получится, — он выдохнул облако дыма.       — А если нет?       — Разберёмся. Но веришь-нет, а сегодня ночь ёбаной истины, и к утру ты родишься заново.       — Ты гороскопов, что ли, начитался?       — Нет, Николо таро разложил. Не смотри так, мы тоже переживаем! В том раскладе, кстати, много старших арканов выпало. В душе не ебу, что это значит, но звучит круто.       — Мама, я связался с плохим ковеном, — Жан усмехнулся и про себя отметил, что тревога почти отступила.       — Ага, вроде того. А теперь шуруй на шабаш.       Бычки полетели в урну. Жан и Конни поднялись по ступенькам, затем Конни нажал кнопку звонка. Имир отворила дверь через минуту. Она улыбалась ровно до того момента, пока не осознала, кто стоял на пороге.       — А, это вы, придурки, — она помрачнела, — заходите.       — Мы тоже рады тебя видеть, уродина.       — Без обид, я думала, это Хистория. Бухло принесли?       Вместо ответа Жан отдал ей портфель. Имир улыбнулась снова, но уже не так широко.       — Хорошо вам отдохнуть, мальчики, — она повесила на плечо рюкзак и направилась в кухню.       Конни тотчас же куда-то слинял, а Жан снял пальто и, недолго думая, поспешил за Имир. Он вдруг понял, что липкий страх возобновился с двойной силой, и его нужно было прогнать.       — Имир, подожди. Давай чего-нибудь опрокинем.       — Садись, — Имир указала на барный стул. Она достала из шкафа всю посуду, которая там хранилась, и нащупала в портфеле бутылку водки.       Бесцветная жидкость разлилась по стопкам с тихим журчанием. Жан, вмиг осушив свою, невинно спросил:       — Дольёшь?       Имир нахмурилась.       — Сдурел? Тебе-то куда столько за раз?       — Для храбрости... — стыдливо признался он.       — Хочешь завалить своего бритоголового друга? Тогда тем более передохни, иначе ночью не встанет. А лучше подкати сейчас, пока ясно мыслишь, чтоб не нести перед ним херни. Отошьёт — набухаю тебя.       В её правоте Жан не сомневался. Объяснять, что бритоголовый друг — это на самом деле Микаса Аккерман, он не хотел и потому лишь потрепал Имир по плечу, сказав напоследок:       — Твоя правда. Пойду найду её... его... Короче, пошёл я.       Она же рванула в прихожую, услышав новую трель звонка.       Найти Микасу в толпе, заполонившей гостиную, было трудно, но Жан смог. Полгода он высматривал её в коридорах кампуса и со временем обрёл сноровку в поисках чёрной макушки и красного шарфа. Любовь всей его жизни танцевала под техно в углу комнаты. Жан подошёл к ней быстрее, чем испарилась его нестабильная решимость.       — Эй, Микаса, привет!       — Здравствуй, Жан.       — Как тебе вечеринка?       — Нормально, — Микаса отвечала с привычной ей сдержанностью.       Жан понятия не имел, что делать дальше. Шум в колонках отвлекал, об уединении в таком скопище народа не стоило и мечтать, а алкоголь совершенно некстати подействовал. Организм как никогда нуждался в порции никотина — вопрос «Подымим?» вырвался сам собой. Микаса кивнула и, взяв Жана под локоть, зашагала к веранде.       Ночное небо сверкало россыпями звёзд, морозный воздух освежал, кроме них двоих на террасе не было ни души — почти свидание. Всё-таки хорошо, что он позвал её покурить. Микаса прислонилась спиной к ограде и подожгла ментоловую сигарету. Жан похлопал по карманам брюк, ища свои, но вспомнил, что потрёпанная пачка «Кэмела» опустела ещё до вечеринки. Его щёки вспыхнули румянцем.       — Слушай, я и забыл, что мои кончились. Стрельнёшь?       — У меня последняя, — Микаса затянулась и приложила фильтр к губам Жана прежде, чем он успел сгореть от стыда.       Этот жест ощущался каким-то особенно интимным. Её тонкие пальцы замерли на крошечном расстоянии от его подбородка, будто вот-вот коснутся, огладят линию челюсти и... Ладонь Микасы отстранилась. Жан не успел придумать, что случилось бы дальше, но короткая близость отрезвила и побудила действовать.       — На самом деле я искал тебя, чтобы кое-что сказать. У тебя... — он удержал зрительный контакт, бросая вызов смущению, — красивые волосы. И пальцы.       — ...спасибо, — Микаса вскинула брови.       — И я часто смотрю на тебя в колледже. Не пялюсь и не сталкерю, просто смотрю. И думаю о том, как хочу тебя куда-нибудь позвать. То есть куда-то кроме курилки, конечно.       — Жан... — вздохнула она от неясного Жану чувства, которое сам он расценил как жалость, — прости. Мне неинтересны отношения, если ты на них намекаешь.       Холод теперь осязался слишком явственно. Жан поёжился от зимнего ветра, ответа Микасы или от всего сразу. В груди больно сдавило.       — Хорошо, я понял, — он с трудом поборол желание закрыть уши руками, — и не извиняйся, это я должен...       — Но мы можем дружить! — Микаса ещё раз поднесла сигарету к его рту. — Если хочешь. Я не против стать твоей подругой.       Предложение приободрило Жана — он почти передумал умирать от обморожения и разбитого сердца.       — Да, конечно. Будем дружить. Идём в дом, а то скоро продрогнем до костей.       Микаса, согласившись, затушила окурок в пепельнице.       Её отказ был вероятен и даже ожидаем, однако не очевиден для Жана, склонного надеяться и верить до победного конца. Обычно он мыслил рационально, но изредка влюблялся — и тогда ему сносило крышу. По ночам Жан грезил о «долго и счастливо» с предметом своего воздыхания, а по утрам иллюстрировал на занятиях вымышленный хэппи-энд. Чувства к Микасе напоминали гиперфиксацию, из-за которой он терял всякую связь с реальностью и собственным «я», тонул в фантастических сценариях. И вместе с тем Жан считал её настолько недосягаемой, что боялся открыто претендовать и на её мизинец. Поэтому семейную жизнь представлял украдкой и практически не рисовал. Слушать неловкое «прости» оказалось неприятно, но терпимо, и Жан был благодарен Конни за то, что тот подбил его хотя бы попытаться. Сегодня он достиг аж половины столь желанного успеха: Микаса смогла разглядеть в нём друга. А причина её отказа крылась не в самом Жане, а в концепции отношений вообще. Значит, не зазорно было помечтать ещё чуть-чуть?       Имир, с которой в коридоре столкнулся Жан, отвлекла его от рефлексии.       — Осторожнее. И чего дрожишь, как бездомный щенок под ливнем?       — Вышел покурить в одной водолазке, — он потёр руки, чтобы согреться.       — Ясно. Поговорил со своим дружком?       — Поговорил. Теперь спаивай, как обещала.       Недоумение на лице Имир сменилось ужасом.       — О нет. Только не говори, что он из этих.       — Из каких?       — Из гетеро, — последнее слово она произнесла с напускным отвращением, — я и подумать не могла, он всегда вокруг тебя вился. Надо же было так влипнуть. Знаешь, обычно я не занимаюсь благотворительностью, но тебя, беднягу, угощу таблеточкой, чтоб не грустил.       — Спасибо, обойдусь, — усмехнулся Жан, — но вынужден признать, у тебя отлично развито чувство сострадания, а твоя душа ангельски чиста.       — Не пизди! И дуй уже на кухню: там без нас водка скучает.       Имир веселила Жана, а алкоголь веселье шлифовал. Стопка за стопкой — и по прошествии часа они, раскрасневшиеся, сидели в обнимку и получали удовольствие от жизни. Конни, влетевший в кухню со словами «Ты не поверишь, иду я, значит, отлить, а там...», подпортил малину смердящим шлейфом гетеросексуальности, и Имир прогнала его криком и брошенным вслед ботинком. Жан заметил, что она больше не ждала Хисторию, но вопросов решил не задавать. В скором времени бутылка опустела, и Имир отчего-то заплакала (наверное, под градусом погружалась в меланхолию). Жан утешал её, как умел, и скучал по жжению спирта на языке. Скучал, правда, недолго: вязкая тошнота подобралась к горлу, требуя остановиться и очистить желудок. Вместо объяснения местоположения туалета Имир прохлюпала что-то невнятное, и Жан был вынужден найти его самостоятельно.       В уборной на первом этаже заперлись двое студентов. Чем они там промышляли, Жан выведать физически не мог: с каждым шагом его самочувствие ухудшалось. Из-за приоткрытой двери на втором виднелось помещение с кафельной плиткой на стенах, и он с облегчением выдохнул. Вот оно, спасение.       «На лице судьбы всегда горькая усмешка», — подумал Жан, очутившись в комнате, но вслух получилось сказать лишь лаконичное «блядь». Незнакомца, нависшего над унитазом, он издалека не разглядел. Парня уже не рвало, он только держался за ободок, стоя на коленях, и порывисто дышал. В нос бил неприятный кислый запах. Ощутив постороннее присутствие, незнакомец обернулся и вымученно спросил:       — Чего тебе?..       — Подвинься, — простонал Жан плывущему перед глазами силуэту.       — А?       Не в силах больше терпеть, Жан осел на пол у унитаза и, нечаянно столкнувшись с незнакомцем лбами, позволил кому тошноты вырваться на свободу.       — Фу, — парень поморщился и отстранился.       — Себя видел? — прохрипел Жан, чуть оклемавшись от приступа рвоты.       — А, ну да, точно... Брысь. Моя очередь.       Жан вытер рот полотенцем и прильнул спиной к тумбе с раковиной. Отсюда он мог рассмотреть парня повнимательнее. Лицо неизвестного позеленело и было теперь одного с глазами тона, волосы в пучке взмокли от пота, лак на ногтях облупился, но алкогольное отравление почти не делало его менее привлекательным. Вероятно, и на приёме у патологоанатома он останется красивым.       — Чего пялишься? — ощетинился незнакомец.       Действительно, чего это он?       — Ты всегда такой? — невольно вылетело у Жана.       — В смысле?.. Какой «такой»?       — Ну, знаешь, — он тряхнул головой, — сидишь, как я, в ссанину убуханный... с толчком обнимаешься, блевотой воняешь. А выглядишь так, словно с той фрески с голыми мужиками сошёл. Без-у-ко-риз-нен-но.       Очистив организм, парень всмотрелся в Жана нечитаемым взором и внезапно сдавленно рассмеялся. Надменная маска незнакомца треснула по швам.       — Спасибо... Такого мне ещё не говорили. Знаешь... что я думаю?       — Что?       Он вдруг улыбнулся как-то по-кошачьи, вызывающе, и Жан нервно передёрнул плечами: ничего хорошего такая улыбка не предвещала. Не сводя с него взгляда, парень потянулся за бутылкой минералки, которая стояла на бачке. Глотнул воды, прополоскал рот, сплюнул в унитаз, нажал кнопку смыва. А затем приблизился к Жану впритык и прошептал:       — Красота в глазах смотрящего. Пососёмся?       Жан оцепенел и мысленно окрестил происходящее сюром. Голова кружилась, тошнота, пусть уже и не такая сильная, но следовала за ним по пятам. День был насыщенным — глаза слипались. Жану стоило умыться, принять сорбенты, поставить у свободной кровати таз и проспать до утра, пока этот тип не залез к нему в штаны. Потому что они друг друга не знали, оба перепили, плохо пахли и с членами. И потому, что этот тип — не Микаса и ничем на неё не смахивал. Так что сейчас Жан должен был отстраниться и...       — Давай, хуле нет-то, — позволить намеченному плану вдребезги разлететься.       Его ухо обдало горячим дыханием.       — Отлично... Как тебя, кстати, зовут?       — Жан.       — Жан, — мечтательно повторил парень, — рот прополощи.       Губ коснулось пластиковое горлышко. Сюр, полнейший сюр.