Кровь за стенами

Утро над Столичной заставой наступило тихо и свежо. Пронзительный, едва ощутимый ветер скользил между высокими каменными зданиями штаба, трепал тяжёлые флаги на древних башнях и приносил с собой острый, бодрящий аромат сырой листвы, опавшей с деревьев, и печного дыма, стелющегося из труб. Бледное солнце только-только начинало пробиваться сквозь слоистые облака, окрашивая мостовые в мягкий янтарный оттенок, придавая всему окружающему теплоту. Анастасия кралась по узкому, полутёмному переходу, прижимая к себе тёплый свёрток, в котором покоилось её любимое одеяло, мягкое и выцветшее от времени, и пара потёртых книг — тех самых, с многочисленными пометками на полях, которые она делала, читая по ночам. Она старалась идти на носочках, будто каждое её движение, каждый вздох мог нарушить хрупкое утреннее спокойствие, которое так редко снисходило на их мир. — Если я не буду дышать, меня точно никто не услышит… — прошептала она себе под нос, осторожно преодолевая очередной пролёт скрипучей лестницы, её сердце колотилось в груди. Но судьба, как водится, имела свои собственные, зачастую ироничные, планы. — О-о-о! Анастасия? — раздался сверху бодрый, слишком громкий для такого раннего утра голос, слегка охрипший от утреннего кофеина и, вероятно, ночных экспериментов. На верхней ступени, словно призрак или, скорее, безумный учёный, стояла Ханджи — с растрёпанными волосами, которые торчали во все стороны, в безупречно застёгнутом лабораторном халате, слишком белом для её деятельности, и в нелепых тапках в виде сов, из которых угрожающе торчали носки разного цвета — один синий, другой красный. В одной руке она сжимала дымящуюся кружку, из которой валил пар, в другой — листок с какими-то каракулями и записями, явно сделанными второпях. — Ты чего это… — Ханджи сощурилась, её взгляд стал острым, словно прицеливаясь через микроскоп, пытаясь рассмотреть мельчайшие детали. — Сворачиваешь лагерь? Куда собралась с пожитками? — Я?.. Нет-нет-нет! — Анастасия выпрямилась, её тело напряглось, она сделала лицо невинности уровня «первокурсник, застуканный с украденным пирогом». — Это… просто мой плащ намок. Я его сушила… в книжках. Очень эффективный метод, кстати. — В книжках, — протянула Ханджи с видимым интересом, её губы изогнулись в хитрой улыбке. — А свёрнутое одеяло для чего? Тоже эксперимент? По терморегуляции? — Эм… да. Эксперимент по изоляции тепла и звука! Очень научный подход! — она улыбнулась так широко, что, казалось, сама почти поверила в свою ложь. — Гениально, — хмыкнула Ханджи, делая шаг ближе и окидывая взглядом направление, куда явно стремилась Анастасия, её глаза сверкали. — Погоди-ка… Это же крыло офицеров. Ты к кому идёшь? К Леви, что ли? — К… к… Саше! — сдавленно выдала она, улыбаясь так, будто сама почти поверила в это, а голос её дрожал. — Саша живёт на другом конце корпуса. В другом здании, если быть точной, в женских казармах, — Ханджи указала рукой в противоположную сторону. — Я… люблю длинные утренние прогулки! Очень полезно для здоровья и для ума! — она попыталась держаться естественно, но щёки горели. И в этот решающий, неловкий момент дверь рядом распахнулась. На пороге появился Леви — без куртки, с растрёпанными волосами, откинутыми на бок, что было крайне непривычно, и расстёгнутым воротом рубашки, обнажавшим ключицы. В руке — неизменная белая кружка с чаем, из которой шёл пар. Взгляд — спокойный и неумолимо прямой, как всегда, но в нём читалось что-то, что было только для неё. — Ты где так долго? — спросил он буднично, его голос был низким и чуть хриплым, будто каждый день ждал её с утренним свёртком. Ханджи застыла, как статуя, её глаза расширились, а тапки-совы, казалось, тоже замерли. Анастасия моментально побледнела, будто её застукали с украденным вином в библиотеке или с секретными документами. — Доброе утро, — сухо кивнул Леви Ханджи, его взгляд скользнул по ней, и он уже собрался закрыть дверь, но та словно на пружинах, шагнула вперёд, прищурившись и поднося кружку ко рту. — Леви. — Что, Ханджи? — его голос был ровным, без тени эмоций. — Ты… не хочешь мне кое-что рассказать? Например, про утренние встречи в твоём кабинете? — Нет. Дверь уже почти захлопнулась, но Анастасия успела проскользнуть внутрь, хватая воздух ртом, её сердце бешено колотилось: — Э-э-э! Это… всё ради удобства! Чисто профессионально! Надзор! Мы соблюдаем субординацию — совместно! Как два капитана! — О, да, — кивнула Ханджи с широкой, слишком понимающей улыбкой, отпивая из кружки. — Профессиональное одеяло. Профессиональные книжки. Чувствую — высший уровень командного взаимодействия. Очень удобно, никаких сомнений. Она хмыкнула, отпила кофе и сделала шаг назад, отступая от двери: — Я ничего не видела, ага? Абсолютно ничего, — подмигнула, её глаза озорно блеснули. — Только… берегите друг друга. Он уже не такой колючий, как раньше. А значит, всё идёт правильно. Значит, кто-то его смягчает. Дверь бесшумно, но плотно захлопнулась. Настя выдохнула, отставляя свёрток на старый сундук у стены, её плечи расслабились. Леви молча подошёл к маленькому чайнику, стоявшему на столике, налил ей кружку чая и поставил перед ней. Всё это — с тем самым выражением лица, где за внешней невозмутимостью и привычной строгостью скрывалось почти трогательное спокойствие, предназначенное только для неё. — Мы с треском провалили нашу великую конспирацию, — буркнула Анастасия, присев на табурет и принимая кружку. — Она бы всё равно поняла, — спокойно отозвался Леви, отпивая свой чай. — Ханджи слишком наблюдательна. И слишком любопытна. — Ты не злишься? Что она нас застукала? — А я должен? — он посмотрел на неё, и в его глазах не было ни тени гнева. Он сел рядом, на второй табурет, не говоря ни слова, и протянул руку. Его пальцы легко коснулись её запястья — осторожно, будто боялся нарушить что-то хрупкое, что только начинало формироваться. — Ханджи права. С тобой всё… по-другому. Совсем иначе. Анастасия опустила голову ему на плечо, прижимаясь к нему. Их чай остывал, улица за окном постепенно наполнялась шумами пробуждающегося дня: голосами солдат, скрипом телег, ржанием лошадей. Но внутри комнаты царила тишина, та самая редкая, когда ничего не нужно говорить, когда достаточно просто быть рядом. — Всё — впервые? — прошептала она, её голос был едва слышен. Да, — ответил он тихо, его взгляд был устремлён в потолок, на тёмные балки. — И пусть так будет как можно дольше.

***

Утреннее солнце, робкое и золотистое, лениво расползалось по комнате, скользя по отполированному дереву мебели, заливая светом подоконник и превращая его в золотую рамку с видом на пробуждающийся мир. В этой тишине, нарушаемой только редкими, щебечущими криками птиц за окном и далёким, едва слышным шумом казарм, Анастасия медленно открыла глаза. Веки её были тяжёлыми, но сон был глубоким и успокаивающим. Первое, что она увидела — это он. Леви лежал рядом, лицом к ней. Его дыхание было глубоким и ровным, наполняя пространство ритмичным, убаюкивающим звуком, грудная клетка поднималась и опускалась в спокойном ритме. Тёмные, почти чёрные пряди волос спадали на лоб, а длинные, густые ресницы отбрасывали лёгкую тень на бледные щеки. Во сне он казался почти другим — не суровым капитаном, не вечно напряжённым бойцом, чьё лицо всегда было маской, а просто мужчиной, которому позволили быть живым. Настоящим. Спокойным. Впервые за долгое время. Она затаила дыхание, боясь пошевелиться, боясь нарушить эту хрупкую, почти волшебную гармонию, которая наполнила их маленькое пространство. Ей хотелось запомнить каждую деталь этого момента. Но Леви, будто почувствовав её взгляд, едва заметно приподнял веки, и его серые глаза, обычно острые как лезвия, встретились с ней глазами, в них сейчас читалась лишь лёгкая, утренняя расслабленность. — Ты не спишь, — прошептала она, улыбаясь одними глазами, боясь нарушить тишину громким голосом. — А ты дышишь, как дракон, — хрипло пробормотал он, его голос ещё чуть охрипший после сна, непривычно мягкий. — Я проснулся, потому что в комнате стало слишком тепло. Твой личный источник тепла. — Прости, это я. Моё присутствие нарушает микроклимат. Я постараюсь дышать тише. — она почувствовала лёгкое смущение. — Очевидно. Но… вполне терпимо. Даже… приятно. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и без особой спешки потянулся, его мышцы слегка напряглись. Рука скользнула под одеяло и легла ей на талию. Не грубо, не властно — мягко, почти нежно, будто она была чем-то привычным, своим, неотъемлемой частью его утра. Его пальцы будто говорили: ты здесь, и это правильно. — Хочешь, я приготовлю завтрак? — предложила она, уткнувшись в подушку носом, её голос был приглушён. — Хочешь устроить пожар? Или отравить меня? — в его голосе промелькнула тень привычной иронии, но без колкости. — Я серьёзно. Я умею готовить. Иногда даже съедобно. Не только картошку. — Докажи. Но если я умру — похорони меня в чистом. И убедись, что посуда после этого будет вымыта идеально. Она рассмеялась, её смех был лёгким и мелодичным, и, натянув его рубашку, — слишком большую, мягкую, пахнущую им, его строгим мылом и чаем, — выскользнула из постели. Тепло с утра щекотало кожу, пол приятно холодил ступни, вызывая лёгкий озноб. Она кралась по полу, будто боялась разбудить дом, каждый скрип досок казался ей слишком громким. Через пятнадцать минут Леви появился в кухонном проёме. Волосы уже аккуратно убраны, на нём свежая, безупречная форма, лицо вновь стало привычно собранным и строгим. Он остановился, скрестив руки на груди, и молча наблюдал, как она, сморщив лоб от сосредоточенности, пыталась понять, куда именно ставят специи в его безупречном порядке. Его кухня была царством чистоты и логики. — Я всегда всё делал сам, — сказал он наконец, негромко, его взгляд скользнул по её рукам. — Привык? — Да. К полному контролю. — А теперь — не один. Теперь есть я. — И знаешь… это мне даже нравится. Это новое ощущение. Она обернулась, в руках — две миски с кашей, пару жареных яиц и странное, подгорело-мягкое нечто, что с трудом напоминало блин, но было сделано с явным старанием. — Это эксперимент, — с гордостью заявила она, ставя всё на стол, её глаза блестели. — Это потенциальное оружие массового поражения. Или по меньшей мере, испытание для желудка. Но я съем. Потому что ты старалась. И потому что я голоден. Он ел молча, аккуратно, сдержанно, будто оценивая каждый кусочек. Но в какой-то момент, когда она отвлеклась, подлил ей чаю в кружку, и она машинально потянулась, чтобы поправить его ворот, который слегка завернулся. Их руки встретились на мгновение — не в бою, не на строевой — за общим завтраком, в этой простой, будничной обстановке. И в этом касании было больше близости, чем в любом объятии, это было молчаливое подтверждение их связи. Когда он поднялся, чтобы уходить, его движения были точны и быстры, она вдруг коснулась его руки, её пальцы легко легли на его запястье: — Леви… если я сделаю что-то не так… ты скажешь? Я не хочу ошибиться. Он замер на секунду, его тело напряглось. Потом чуть повернулся к ней, глаза мягко блеснули под утренним светом, в них читалось нечто глубокое, непривычное для него. — Я привык говорить прямо. Резать правду в глаза. Но с тобой… я учусь говорить мягче. И держать ближе. Я учусь быть другим. Он медленно наклонился и поцеловал её в лоб. Осторожно, точно. Как будто это был ритуал, который нельзя испортить поспешностью, каждое движение было выверено. — Приберись на кухне. А то Ханджи ворвётся и начнёт нести чушь, что я становлюсь… человеком. Или что я заразился от тебя беспорядком. — А ты ведь действительно меняешься, — она улыбнулась, её взгляд был полон нежности. Он уже был у двери, но обернулся, его взгляд был прямым и пронзительным. — Только чуть-чуть. И только для тебя. Чтобы ты не сбежала. Дверь захлопнулась мягко, оставляя её одну. А она осталась стоять посреди кухни — босая, в его рубашке, с бьющимся в груди ощущением: впервые за долгое-долгое время она проснулась не просто в безопасности… а дома, там, где она принадлежала. Прошло около получаса. Анастасия как раз заканчивала прибираться на кухне, тщательно оттирая со сковороды следы «эксперимента», чьи подгоревшие кусочки никак не хотели отходить, когда в коридоре что-то глухо загремело, а затем… — Леви! — голос, полный энтузиазма, такой громкий, что, казалось, сотрясал стены, раздался ещё до того, как дверь открылась. — Мне срочно нужен твой… — Ханджи замерла на пороге кухни, её широко раскрытые глаза оглядывали происходящее, её взгляд был полон удивления. И всё: её брови медленно, театрально поползли вверх, а на лице появилась выражение человека, который только что обнаружил нечто по-настоящему сенсационное, способное перевернуть весь их мир. — …взгляд на новые чертежи, — договорила она куда спокойнее, явно уже не про чертежи, а про совершенно иную «находку». Анастасия замерла с кружкой в руках, в чьей-то — явно не своей — рубашке, слишком большой для неё, волосы небрежно перевязаны ленточкой, щеки чуть розовее обычного, выдавая её смущение. Кухня была чистой, но на столе остались две чашки, две миски и остатки завтрака, подозрительно романтичного состава. Ханджи прищурилась, её взгляд стал ехидным. — Доброе утро, капитан Лоррейн. Как спалось на чужой территории? Комфортно ли было? — Прекрасно, спасибо, — не моргнув глазом, ответила та, пытаясь сохранить невозмутимость. — А вы, насколько я помню, обычно стучитесь, Капитан Зое. Правила этикета никто не отменял. — Обычно, — мечтательно протянула Ханджи, с интересом обходя кухню и заглядывая то в идеально вымытые кастрюли, то в лицо Анастасии, словно пытаясь найти скрытые улики. — Но я и представить не могла, что Леви кого-то пустит в свою святая святых. Тут же всё по линейке, каждый предмет на своём месте. Хотя… — она ткнула пальцем в едва подгорелый край блина, который Анастасия так старательно пыталась скрыть, — тут что-то изменилось. Появился творческий беспорядок. Анастасия вздохнула, закатила глаза и села за стол, сдаваясь. — Я просто решила приготовить завтрак. И, может быть, испортить сковороду. Совсем чуть-чуть. — Может быть? — Ханджи прыснула, её смех был искренним. — Да ты революционерка! Завоевательница! Ты знаешь, что у Леви трясутся руки, когда кто-то трогает его посуду, не говоря уже о том, чтобы готовить на ней? — Пока не заметила, — она лениво потянулась за остатками чая в своей кружке. — Возможно, он уже свыкся с моей деструктивной сущностью. Или просто привык к новым правилам. — Либо он тебя любит, — буркнула Ханджи, и это слово прозвучало удивительно серьёзно. Не дождавшись ответа, она открыла окно, впуская в кухню прохладный утренний ветер, который разметал занавески. — Честно? Я не думала, что доживу до этого дня. До дня, когда Леви станет… таким. — До какого? — До дня, когда Леви позволит кому-то жить рядом. Не просто существовать в одном здании, а именно жить. А ты… — она посмотрела внимательно, с неожиданной теплотой, и в её обычно безумных глазах читалась искренняя забота, — не просто рядом. Ты — с ним. Это разное. Это больше, чем просто соседство. Анастасия молчала, её взгляд был устремлён в окно, на пролетающих птиц. Что-то в голосе Ханджи заставило её прикусить губу, в её словах была такая правда, которую она сама ещё не успела осознать. Ведь даже для себя она ещё не до конца сформулировала, что именно между ними. Это было не имя, не должность и не статус. Это было больше. Гораздо больше. — Ты ведь понимаешь, что теперь всё изменится? — добавила Ханджи, уже привычным, ехидным тоном, но с нотками предвкушения. — Теперь, когда он будет на совещаниях смотреть не только на карты, но и проверять, достаточно ли ты поела и выспалась. Его чистота теперь будет распространяться и на твой распорядок дня. — Я справлюсь, — тихо ответила Анастасия, улыбаясь. — Главное, чтобы он не начал командовать, как на построении, что мне есть и когда спать. — О, милая… это неизбежно. Приготовься к новому уровню дисциплины. Они обе рассмеялись, и на мгновение кухня снова наполнилась тем тёплым, домашним ощущением, которое сложно подделать, которое появлялось лишь тогда, когда люди были по-настоящему близки. Впервые за долгое время Анастасия почувствовала, что её принимают — не как солдата, не как офицера, а как часть чего-то большего, чего-то настоящего. Почти как… семью. Ханджи, на прощание, взъерошила ей волосы — к полному ужасу той, кто только что привела себя в порядок, но сейчас уже не стала сопротивляться — и направилась к выходу, её шаги были лёгкими и быстрыми. — А я всё-таки скажу ему, что он меняется, — крикнула она через плечо, останавливаясь в дверном проёме. — Потому что это — прекрасно. Это то, чего ему так не хватало.

***

Прошла неделя с тех пор, как Анастасия начала ночевать у Леви. Точнее, как она продолжала утверждать, что «просто заглянула ненадолго», в то время как её аккуратно сложенная форма уже давно обосновалась в его безупречно чистом шкафу, рядом с его идеально выглаженными рубашками, издающими лёгкий запах крахмала. Её расчёска, с несколькими запутавшимися тёмными волосками, лежала в ящике рядом с его идеально отточенными ножницами, а тонкий, цветочный аромат её мыла вплёлся в привычный запах его комнаты — смесь крепкого чая, свежей чистоты и чего-то трудноуловимо левиевского, строгого и тёплого одновременно. Но, несмотря на все эти признаки «постоянного проживания», Анастасия продолжала тащить свои вещи туда-сюда, будто балансируя на тонкой грани между «гостьей, которая зашла на чай» и «человеком, который уже пустил корни в его доме». Она словно пыталась сохранить видимость независимости, хотя её присутствие уже стало неотъемлемой частью быта Леви. — Я… просто стирала в казармах, а теперь обратно несу, — промямлила она как-то утром, лавируя в коридоре с целым ворохом аккуратно сложенных рубашек, пахнущих его любимым лавандным порошком, её щёки слегка покраснели. Ханджи прищурилась, приподняла бровь, словно изучала новый вид насекомого, и, скрестив руки на груди, хмыкнула, её глаза заиграли озорством: — Уверена, это не размножение текстиля у Леви в спальне? У него там колония твоей формы уже заявила независимость и требует гражданства? Анастасия только буркнула что-то неразборчивое, краснея по уши, и скрылась за дверью, притворившись, что не слышала ехидных замечаний, но уголки её губ всё равно дрогнули в улыбке. Но всё по-настоящему изменилось в тот день, когда Леви вернулся с тренировки, его мышцы были напряжены, а в воздухе ещё витал запах пыли и пота, и заметил… цветы. Настоящие, живые, с нежными лепестками, стоящие в простой стеклянной вазе, которая выделялась ярким пятном посреди его идеально чистого рабочего стола. Тонкие, изящные стебли, бледно-сиреневые лепестки, распустившиеся в полной красе. Он остановился как вкопанный, его взгляд был холоден и недоумен. Несколько секунд смотрел на них, как на незваных гостей, нарушивших его священный порядок. Потом пошёл в ванную — и обнаружил новое полотенце. Мягкое. Белоснежное. С тонким, едва заметным узором в виде ветвей на краю. Оно висело на крючке рядом с его старым, идеально сложенным полотенцем, как будто всегда было частью интерьера, словно вросшее в его строгий быт. Он выдохнул, его плечи чуть опустились, и только тогда заметил ещё одну деталь: зубная щётка. Новая. Справа от его собственной. — Анастасия, — позвал он тихо, но с тем напряжением в голосе, которое обычно предшествует буре, когда его терпение подходило к концу. Она выглянула из спальни, завязывая волосы пушистым полотенцем, её кожа ещё была тёплой от воды, а лицо — довольным и расслабленным после душа. — Что? Что-то случилось? Стены рушатся? — Почему моя зубная щётка стоит справа? — его голос был ровным, но в нём слышалась скрытая претензия. — Потому что слева теперь моя, — невинно ответила она, чуть наклонив голову, в её глазах не было и тени раскаяния. Он перевёл взгляд с раковины на неё. Потом снова на раковину. Его брови едва заметно дёрнулись. — У меня был порядок. Идеальный. Всегда. — А теперь у тебя есть мы, — она улыбнулась, её улыбка была тёплой и обезоруживающей. — Это — улучшенный режим. Режим совместного существования. Он молча вышел из ванной, его шаги были неспешными. Она осталась стоять, слегка нахмурившись, уже готовая к обороне, ожидая взрыва — но буря не пришла. На следующий вечер, зайдя в ванную, она обнаружила, что её зубная щётка стоит на аккуратной керамической подставке рядом с его щёткой, а не просто лежит на раковине. Как будто… она здесь не случайно. Как будто её присутствие было принято. Он не сказал ни слова. Просто принял. Принял хаос, который она принесла в его упорядоченный мир. Позже она заняла одну из его полок в спальне своими книгами. С тёплыми, чуть затёртыми обложками, которые нарушили строгую симметрию его идеально выстроенной библиотеки, где книги стояли строго по размеру. Она расставила их сердцем, не глазами, не по порядку. По памяти, по ассоциациям. По любви к ним. Леви подошёл, посмотрел. Долго. Его взгляд скользил по корешкам, его лицо было непроницаемым. — Эти… обложки… не по росту, — прошипел он, будто от физической боли, его губы сжались. — Это нарушает всю гармонию. — Это художественный хаос, — с гордостью парировала она, скрестив руки на груди. — Это издевательство над порядком. Над эстетикой. На следующий день книги всё ещё стояли, как она поставила. Только… чуть выровнены. Почти незаметно. По-левиевски. Он не исправил — он адаптировал. Он нашёл способ интегрировать её «хаос» в свою систему. — Ты не передвинул? — спросила она, удивлённо склонив голову, когда заметила это. — Я просто не хочу ссор, — буркнул он и ушёл на кухню, будто это было делом государственной важности, требующим его немедленного внимания. И однажды ночью, когда Анастасия, кутаясь в его мягкий плед, уснула на диване с открытой книгой в руках, её дыхание было ровным и спокойным. Он вошёл, остановился на пороге, его фигура была силуэтом в лунном свете. Несколько мгновений смотрел на неё в тени вечернего света, затем тихо подошёл, аккуратно взял её на руки — словно хрупкую вещь, которая дорога до невозможности, — и отнёс в кровать. Осторожно укрыл, уложил под одеяло, поправил подушку. Лёг рядом. Долго молчал, глядя в потолок, его мысли были далеки. Его рука нашла её ладонь под пледом, их пальцы переплелись. — Ты вносишь хаос, — прошептал он почти с нежностью, его голос был едва слышен. — Но, чёрт возьми, с тобой тише внутри. И я не хочу, чтобы этот хаос исчезал.

***

Комната тонула в полумраке раннего утра. За окном медленно, нехотя расцветал день, окрашивая горизонт в нежные пастельные тона, но здесь, в этом маленьком, уютном укрытии из простыней, пледов и теплого дыхания, время будто бы застыло, замерев в своей интимной тишине. Сквозь едва приоткрытую щель в тяжёлых занавесках пробивался мягкий, серебристо-золотой свет, ложась тонкой, призрачной вуалью на всё вокруг: на аккуратно сложенную форму у стены, на открытую книгу с загнутым уголком, на оставленную на прикроватном столике чашку с давно остывшим, мятным чаем. Воздух был неподвижен и чист, с лёгкой примесью запаха старой бумаги, древесины и чего-то неуловимо домашнего — может, её тонких, цветочных духов, а может, просто её присутствия, которое теперь наполняло каждый уголок этого прежде строгого помещения. Всё вокруг дышало тишиной, той особенной, хрупкой тишиной, которая бывает только между двумя людьми, когда каждый звук, даже самое лёгкое движение, кажется наполненным глубоким, личным значением. Леви сидел на краю кровати, чуть откинувшись назад и упершись плечами в прохладную стену, его спина была прямой, даже в расслабленном положении. В руках — книга, но взгляд всё чаще блуждал мимо строгих строк, возвращаясь к ней. Анастасия свернулась рядом, подложив ладони под щёку, словно это было самое безопасное место на свете, уютно устроившись в тепле его присутствия. Она спала безмятежно, с чуть приоткрытыми, расслабленными губами и тихим, почти неслышным дыханием, от которого у него внутри становилось странно тепло, непривычно для его обычно холодного нутра. Её волосы, растрепавшиеся за ночь, рассыпались по его бедру, шелестели под пальцами, когда он мягко, почти непроизвольно проводил ладонью по их шёлковым прядям. Механически, нежно. Почти с благоговением. Каждый раз, когда его прикосновение становилось чуть более ощутимым, она издавала тихий звук — не совсем мурлыканье, не совсем вздох, но что-то среднее, что-то между этими двумя, — звук абсолютного доверия и полного расслабления. — Ты всё-таки балованная, — пробормотал он, не отрываясь от своих мыслей, его взгляд был устремлён в окно. Его голос был низким, почти ласковым, с тем особым оттенком, который он позволял себе только рядом с ней, в этом утреннем уединении. — Только с тобой, — прозвучал ленивый ответ. Анастасия не открывала глаз, но прижалась плотнее к его боку, словно кошка, ищущая тепла. — Мне это положено. У меня хронический недостаток нежности, Капитан. — Вот только не начинай, — фыркнул он, усмехнувшись, его губы дрогнули в еле заметной улыбке. — Ты не страдаешь. Ты — причина страданий. Моих, в частности. — Ой, как поэтично, Капитан, — хихикнула она и подняла голову, заглядывая ему в глаза снизу вверх. В её взгляде было что-то детское, дерзкое, и вместе с тем — пугающе искреннее, способное пронзить любую его броню. — Тогда потерпи. Всё равно никуда не денешься. Теперь ты в моей власти. Он собирался ответить колко, как обычно, вернуть её на место. Может, вставить замечание о дисциплине или личном пространстве, которое она так легко нарушила. Но в следующий миг она приподнялась, по-прежнему удерживая его в полуобъятиях, и вдруг ткнулась носом в его бок, после чего… нежно, почти игриво укусила край его тонкой, белой рубашки, оставив тёплый, влажный след на коже. — Ай! — выдохнул он, недовольно нахмурившись, его брови сошлись на переносице. — Ты совсем? Что это было? — Кусь, — ответила она с видом триумфатора, её глаза блестели. — Запомни. Теперь ты официально помечен. Моя территория. Никто не посмеет подойти. Он молча отложил книгу на прикроватный столик, глядя на неё исподлобья. Его лицо, как всегда, было почти каменным, но в уголке рта дрогнула улыбка — еле заметная, как утренний ветер, почти невидимая для постороннего взгляда. Он вздохнул, смиряясь. — Твой, значит… — На все сто. Даже если ты бурчишь и гладишь книги по корешкам, проверяя их порядок. Всё равно мой. Он закатил глаза, но рука его всё так же лежала у неё на талии — спокойно, крепко, как якорь, который держал его на месте, не давая уплыть. — В следующий раз укушу сильнее, — пригрозила она весело, её голос был полон игривого вызова. — В следующий раз укушу в ответ, — буркнул он, пряча взгляд, чтобы она не увидела его довольного выражения. — Обещаешь? Он промолчал. Но когда она закрыла глаза и снова прижалась, он коснулся губами её лба. Без слов. Просто — так. Потому что не нужно было ничего больше, чтобы выразить всё. Утро в казармах было шумным и напряжённым, наполненным звуками пробуждающейся военной жизни. Стражи уже проходили строевую подготовку на плацу, их голоса и шаги отдавались эхом, где-то вдали слышался лязг металла, а запах пыли и пота витал в воздухе, смешиваясь с запахом лошадей. Леви, как всегда, был спокоен и беспощаден: взгляд — стальной, тон — резкий, каждое его слово было приказом. — Эрен, ты держишь клинки, как будто родился с ластами, — бросил он, его голос был холоден, и подошёл ближе, чтобы поправить стойку молодого солдата, его движения были резкими и точными. Но когда шагнул вперёд, гравий под сапогом чуть скользнул, и Леви едва заметно дёрнулся, будто корректировал баланс, его тело было всегда в полной готовности. Движение было мгновенным, контролируемым — он ведь не из тех, кто теряет равновесие. Но этого оказалось достаточно: край его белой рубашки поднялся из-под ремней, и короткий, фиолетово-красный след предстал на свет, словно метка. — …Капитан? — прошептал Конни, его глаза округлились до размера блюдец, а рот приоткрылся. — Это… — Жанн прищурился, пытаясь рассмотреть странный след. — Это укус? Кто посмел? — Показалось, — ледяным голосом произнёс Леви, медленно оборачиваясь, его взгляд был убийственным. — Ничего не сказали! Ничего не видели, Капитан! — отрапортовали все трое одновременно, выпрямляясь так, будто от этого зависела их жизнь, их лица были бледны. — Возвращайтесь к тренировке. Немедленно. И чтобы я больше не слышал никаких домыслов. Он развернулся и ушёл, как ни в чём не бывало. Чёткие шаги, ровная спина, ни одной лишней эмоции. Но его тень слегка дрогнула, когда он скрылся за углом казармы, словно подтверждая невидимую улыбку. Тем временем трое бойцов так и остались стоять, переглядываясь в святом ужасе, их утренний сон окончательно улетучился. — Это точно был укус, — прошептал Жанн. — Я зуб даю. Видел своими глазами. — Кто, чёрт возьми, кусает капитана Леви?! Это же самоубийство! — Эрен выглядел так, будто у него рухнула система координат, его глаза были полны недоумения. — Кто бы это ни был… это либо гений, либо самоубийца, — прошептал Конни, его голос дрожал. — Или… влюблённый самоубийца? Который ничего не боится? — Это был знак, — Жанн сложил руки, как для молитвы, его голос был торжественным. — Мы только что были свидетелями чуда. Чуда, способного приручить самого Леви. — Но никому ни слова, — строго сказал Эрен, его взгляд был серьёзен. — Если он узнает, что мы видели, нам конец. — Никому, — хором повторили они, их голоса были полны благоговения и страха. А высоко, на втором этаже казармы, Анастасия отпрянула от окна, сжимая губы, чтобы не рассмеяться в голос. Её глаза сверкали от озорства, и, откидывая прядь с лица, она прошептала себе под нос: — Придётся укусить и второй бок. Для баланса. И для науки. Чтобы он не чувствовал себя обделённым.

***

Вечер медленно опускался на двор штаба, окрашивая небо в густые, медовые оттенки янтаря и индиго, которые плавно перетекали друг в друга. Последние, угасающие лучи солнца лениво скользили по выцветшим каменным плитам, отражаясь в мелких лужах, оставшихся после дневного дождя, и создавая мириады крошечных, мерцающих звёзд на земле. Воздух был наполнен смесью запахов: свежевыпеченного хлеба из кухни, промасленных ремней и снаряжения, которые сушились после тренировок, и… чего-то домашнего, будто угасший, тонкий след чая с бергамотом. Коридоры уже начали стихать, наполняясь спокойствием: солдаты расходились по казармам, где-то раздавался негромкий, уставший смех, клацали кружки, хлопали двери. Но один голос, как всегда, выбивался из общей симфонии, словно гром среди ясного неба: — Ну давай, ну признайся! — Ханджи почти подпрыгивала на месте, её растрёпанные волосы летали вокруг головы, кружась вокруг Леви, будто большая, неугомонная птица, запертая в клетке. Она с энтузиазмом следила за выражением его лица, пытаясь уловить хоть тень признания, хоть один выдающий его секрет мускул. — Ты же скучал, когда она не ночевала у тебя вчера! Признайся, скучал же! Я же вижу! Леви стоял у высокого, узкого окна с приоткрытой створкой. Прохладный вечерний ветер трепал чёлку, а сам он выглядел, как обычно — скрестив руки на груди, мрачный, неприступный. Только вот уголок губ едва заметно дёрнулся, словно он пытался сдержать что-то. — У тебя слишком много свободного времени, Ханджи, — пробурчал он, но голос прозвучал мягче обычного. Почти… устало. Он не хотел вступать в эту игру, но не мог и остаться в стороне. — Ага! Признание номер один! — торжествующе подскочила Ханджи. — Ты даже был раздражённее обычного! Я засекла: на три подзатыльника больше! И всё — потому что её не было! Он глухо, раздражённо вздохнул, отводя взгляд к стене. — Может, потому что вы — идиоты? Вы всё делаете не так. — Нет-нет-нет! — весело затрещала она, делая ещё один круг вокруг него. — Не уходи в оборону! Я сегодня видела, как ты утром смотрел на её кружку! Стояла себе на краю твоего идеально чистого стола, как символ! И ты её не убрал. Целых пять минут. ПЯТЬ. Это что, не… привязанность? Не чувство? На этот раз Леви промолчал. Глаза его задержались на полу, взгляд будто ушёл внутрь, в далёкие, недоступные уголки его души. Ханджи, неожиданно для самой себя, замолкла, её пыл угас. А потом — впервые за весь вечер — заговорила тихо, почти ласково, её голос стал мягким и заботливым: — Леви. Тебе с ней… хорошо? Он молчал, но пальцы немного сжались на рукавах, его тело напряглось. Несколько секунд — и, наконец, глухо, как выдох, как признание, от которого ему самому было тяжело: — Да. Да, хорошо. Она улыбнулась, но уже не дразняще — по-настоящему. Чутко. Почти по-сестрински. — Тогда… почему ты ей до сих пор не сказал— — Потому что мне не нужно говорить, — перебил он, не поднимая взгляда, его голос был низким, твёрдым, словно высеченным из камня. — Она рядом. Она уже всё знает. И мне… никто больше не нужен. Только она. Мгновение — тишина. Лишь далёкий гул шагов в коридоре, нарушавший уединение. Ханджи замерла, вытаращившись на него, её рот приоткрылся от удивления. — Чёрт… Это было… чертовски романтично. Что ты наделал, Леви? — Её голос дрогнул. — Теперь я хочу рыдать, как девчонка в романе. Ты сломал мои представления о тебе. Он хмыкнул — тихо, почти незаметно, его плечи чуть расслабились. — Проваливай отсюда. Пока я не заплакал сам. — Уже лечу, Купидон завершил миссию! — Она сделала шуточный реверанс и засмеялась. Но тут — скрипнула дверь, отвлекая их. На пороге, будто растворившись из полумрака, появилась она. Анастасия. В лёгком плаще цвета ночного неба, с распущенными волосами, в которых путались последние, золотые отблески заката. В руках — ничего, кроме скомканного письма, которое она нервно сжимала. Она стояла, прикусывая губу, и глаза её блестели. — Ну вот, — простонал Леви, не поворачиваясь полностью. — Ты всё слышала? Не говори, что пришла сюда нарочно. — Почти всё, — отозвалась она, делая осторожный, медленный шаг вперёд. Голос её дрожал — не от смущения, а от чего-то намного более глубокого, от осознания. — Особенно часть… «никто больше не нужен». Он медленно повернулся, и в глазах его было то, чего она раньше не видела — уязвимость. Настоящая. Тонкая, почти болезненная, оттого что он был так откровенен. Анастасия улыбнулась — той самой, редкой, тёплой улыбкой, от которой, казалось, даже воздух становился мягче. Ханджи, сияя как светлячок, выскользнула мимо, оставив за собой только вихрь радости: — Не благодарите. Это я всё организовала. Я — ваш Купидон. Призовите в следующем году на годовщину! Я буду ждать! Дверь захлопнулась, оставляя их одних. — Она опять шпионила? — прошептала Анастасия, подходя ближе к Леви. — Она всегда шпионит, — проворчал Леви, но уже нежно, почти с привязанностью, обнимая её за талию, притягивая к себе. — Но если ты пришла… значит, скучала? Искала меня? — Очень, — выдохнула она, прильнув к нему, будто на секунду снова стала беспомощной девочкой в мире, полном угроз. — Я, вообще-то, кружку оставила нарочно… Надежда умирает последней. Он усмехнулся, склоняясь к ней и прижимаясь лбом к её виску. — Хитрая. Как всегда. И я не убрал её. Нарочно.

***

— …И что ты хочешь этим сказать, Ханджи? — голос Эрвина прозвучал ровно, как и всегда, но в глазах отражался привычный, стальной интерес, который выдавал его истинное отношение к происходящему. Он не поднимал головы от толстых папок с бумагами, но каждый мускул его лица выражал сосредоточенность, он знал: с Ханджи ничего не бывает просто так. Её слова всегда скрывают под собой нечто большее. — Ничего! Абсолютно ничего! — просияла она, размахивая руками так, будто дирижировала оркестром, исполняющим торжественный марш. — Просто, знаешь, идёшь себе мимо, заглядываешь в кабинет… а там — сюрприз! Романтика, атмосфера, эмоции! Просто загляденье. Леви, стоявший у окна, где тени от пыльных ставней ложились на пол узкими полосками, медленно повернулся. Очень медленно, его движения были выверены и точны. Его взгляд, острый как лезвие, мог бы пробить каменную стену. — Ханджи… — глухо произнёс он, с той пугающей мягкостью, в которой всегда таился намёк на катастрофу. — Ну что? — она всплеснула руками с невинной улыбкой. — Я ведь ничего не утверждаю. Просто наблюдение: Анастасия что-то подозрительно часто появляется у тебя в комнате… и даже в твоей рубашке. Может, у неё просто холодная постель? Или у вас там новый режим дежурств, о котором я не знаю? Эрвин опустил взгляд в документы, но уголки его губ предательски дрогнули, он едва сдержал улыбку. — Значит, вы всё ещё официально неофициально не встречаетесь? — ровно уточнил он, перо замерло в пальцах. Леви сцепил руки за спиной и чуть качнул головой, его челюсти сжались. — Это не имеет отношения к делу, Эрвин. И это не твоё дело. — Конечно, — с притворной серьёзностью кивнул Эрвин. — Но как главнокомандующий, я обязан знать о… нестандартных взаимодействиях в подразделениях. Для оперативного планирования, разумеется. Мне нужна полная информация. — Ага, ага, — Ханджи театрально схватилась за сердце, словно актриса на сцене. — Любовь в строю — это так вдохновляюще! Я всегда знала, что ты, Леви, тайный романтик. Подозреваю, что у тебя даже где-то дневник с её именем под подушкой… — Выйди, — устало выдохнул Леви, его глаза закрылись на мгновение. — Пока ты ещё не летаешь по коридору. — Уже ухожу! — отозвалась она, пританцовывая, и направилась к двери. — Но если вы не пригласите меня на свадьбу — я приду сама. С цветами. И речью. Очень трогательной. И длинной. За ней захлопнулась дверь, оставив после себя лёгкий шлейф лаванды и анархии. Эрвин вздохнул, снимая очки и вытирая их кусочком ткани. — Так… всё-таки официально? Леви раздражённо дёрнул манжету, будто на ней что-то мешало, и повернулся к Эрвину. — Если я скажу «да», ты это используешь? Против меня? — Нет. Но напомню об этом, если ты в очередной раз попытаешься погибнуть ради всех, кроме себя. Это будет моей страховкой. Он на мгновение замер, его взгляд стал серьёзным и глубоким. А потом тихо, почти неохотно: — Тогда… да. Эрвин кивнул. Его голос стал тише, почти отцовски тёплым: — Береги её, Леви. Она — не просто ценность для корпуса. Она твоя ценность. Не потеряй. Солнечный день казался удивительно спокойным для Стены Сина. Ветер шевелил выстиранные простыни, развешанные у казарм, а в штабе пахло бумагой, чернилами и свежесваренным кофе. Анастасия, переодетая в повседневную форму — светлую рубашку с расстёгнутым воротом и коричневый жилет — бесшумно проскользнула по коридору. Она только что сбежала с затянутого собрания, где обсуждали снабжение, и теперь направлялась туда, где действительно хотела быть. К Леви. Осторожно приоткрыв дверь его кабинета, она с облегчением убедилась, что комната пуста. Мягкий свет лился сквозь окно, играя на полированной поверхности стола. Всё здесь дышало его присутствием: идеальный порядок, тонкий запах чая с бергамотом и… её кружка, всё ещё стоящая на углу, словно памятник её присутствию. Она коснулась её пальцами и улыбнулась. — Наверное, на совещании с Эрвином… — подумала она, устраиваясь на краю стола, её ноги болтались в воздухе. Минуты тянулись лениво. Она провела пальцем по небольшому, тонкому шраму на ладони — память о недавней вылазке, где Леви прикрыл её спину от удара титана. Сердце сжалось от тёплого чувства. Но вдруг дверь распахнулась. — Леви, я хотел обсудить… — Эрвин замолчал на полуслове, когда увидел Анастасию. Та мгновенно вскочила, румянец залил щёки, и она вытянулась по стойке «смирно». — Командир! Простите! Я просто… ждала капитана. Он… разрешал мне… Эрвин, не моргнув глазом, прикрыл за собой дверь и шагнул внутрь. Его взгляд был спокойным, но острым, как бритва. — Не волнуйся, капитан Лоррейн, — мягко сказал он. — Думаю, вы оба заслужили это. Не нужно оправдываться. — Простите? — её голос сорвался. — Я знаю, — спокойно сказал он. — Вы с Леви. Вместе? Щёки Анастасии запылали, как рассвет над Розой. — Это… не то чтобы… я… — Он подтвердил, — с лёгкой, едва заметной усмешкой сказал Эрвин. — Хотя выглядел так, будто я заставил его признаться в измене Родине. Или в убийстве невинных. Она опустила взгляд, едва слышно пробормотав: — Мы просто… не хотели, чтобы это обсуждали. Особенно Ханджи. Она… она… — Уже составила список гостей, — перебил он с улыбкой. — И написала стихотворение. Серьёзно. Очень длинное и эпическое. — Боже, — простонала она, закрывая лицо ладонями от стыда. — Леви стал другим с тех пор, как рядом ты, — сказал Эрвин после паузы. — Он не улыбается, нет. Но теперь у него есть причина возвращаться с каждого боя. И жить. И это дорогого стоит. Тут дверь снова приоткрылась. Тихо, осторожно. — Что вы… — начал Леви, входя, но осёкся, увидев их обоих. Его взгляд — колючий, как всегда, но в нём мелькнуло беспокойство. — Мы обсуждали тебя, — невозмутимо сказал Эрвин. — И твою склонность к секретным отношениям с музыкантшами. Анастасия покраснела ещё сильнее, но на губах заиграла улыбка. Леви закатил глаза. — Прекрасно, — буркнул он. — Осталось только выпустить стенгазету с заголовком: «Капитан Корпуса: разбитое сердце или новая любовь?!» Эрвин направился к выходу. На пороге задержался, глянув на них: — Ты заслуживаешь быть счастливым, Леви. Даже если это выглядит… странно. Или по-человечески. Особенно — с ней. Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина. Леви сделал шаг к Анастасии, взгляд стал мягче, в нём уже не было ни грамма напряжения. — И что ты тут делала? — Ждала тебя, — прошептала она, всё ещё слегка смущённая, её щёки горели. — До того как началась… драма века. Он усмехнулся, прижал её к себе. — В следующий раз — под одеялом и с замком на двери. И без Ханджи. И без командующего штаба. — А если я снова принесу кружку? — Тогда я сам принесу чай. И закрою дверь изнутри. И спрячу ключ. Она рассмеялась, прижавшись к нему крепче. И в этот момент казалось, что за стенами — никакие не титаны. Только тёплая комната, мягкий свет, и они двое. Впервые — без страха. Впервые — вместе.