Кровь за стенами

Прошел месяц после того разговора с Вереной. Поведение Мерседис изменилось. Она больше не пыталась садиться рядом с Леви, не навязывалась с лентами и улыбками. На первый взгляд — будто поняла. Смирилась. Но Анастасия знала — такие, как она, не сдаются. Они затаиваются. И она не ошиблась. Воздух был свежим, осенним, режущим лёгкие, — пахло металлом, сырой землёй, густым потом солдат и дешёвым одеколоном Гарнизона. Солнце, спрятанное за тяжёлой серой завесой, едва пробивалось сквозь облака. Солдаты Гарнизона, излишне чистые и самодовольные, стояли ровными рядами напротив бойцов Разведкорпуса, выглядевшими потрепанными и жилистыми на фоне этого глянца. Это должно было быть что-то вроде совместного учения — "обмен опытом", как это называла Мерседис, с подачи своего начальника. Сержант Мерседис Лавейн, одетая в идеально подогнанную, хрустящую форму, вышла вперёд. Она говорила громко, её голос звенел от нарочитой деловитости, но глаза искали только одного человека. — Учебная интеграция подразделений, — с фальшивой, сияющей улыбкой проговорила она, глядя прямо, не отрываясь, на Леви. — Думаю, капитан Аккерман не откажется показать пару своих трюков для повышения нашего общего мастерства. Леви лишь коротко, как будто отмахнувшись, взглянул на неё, будто на назойливого комара, который решил выступить с речью перед непреодолимой стеной. Он стоял, скрестив руки на груди, подтянув воротник до подбородка. — Только если без твоих "инициатив", — буркнул он, и в его голосе прозвучала ледяная угроза. Все из 104-го были здесь: Эрен, Армин, Микаса, Жан, Конни, Саша. Анастасия стояла чуть позади, в стандартной тёмной, облегающей тренировочной форме, волосы туго собраны в высокий хвост. Взгляд — сосредоточен, остёр, но что-то в ней было не так спокойно, как обычно. Тяжёлый, глухой огонь тлел в её глазах. Когда началось распределение по парам, Мерседис резко, театрально шагнула вперёд, заставив всех обернуться. — Капитан Аккерман, если вы не возражаете, я бы хотела сразиться с вами лично, — её голос был слащаво-мягким. — Думаю, это будет… поучительно. Для меня. Леви медленно поднял бровь — это было единственное, что выдавало его раздражение. Но он не ответил. Только лёгкое, едва заметное движение плеча — мол, делай что хочешь, сама пожалеешь, и я здесь не при чём. — Отлично! — почти запела Мерседис, подходя ближе, слишком близко, игнорируя нормы личного пространства. — Всегда мечтала узнать, как вы двигаетесь в бою. На другом конце плаца Анастасия резко прикусила губу, так, что почувствовала вкус крови. Саша, стоявшая рядом, нервно прошептала: — Эй… она же сейчас словит удар лицом об землю, да? — Если повезёт, — сухо, почти беззвучно ответила Анастасия, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Её тело напряглось, готовясь к бою. Она резко повернулась к своему противнику — мальчишке из Гарнизона, лет восемнадцати, с добрым, но растерянным лицом и толстыми, ещё не огрубевшими руками. — Готов? — холодно, с металлом в голосе, спросила она. — Э… да, мисс Лоррейн, я… — он сбился, назвав её по девичьей фамилии. — Зови меня мисс, Аккерман. Атакуй. Парень боязливо сделал шаг вперёд, его движения были медленными, предсказуемыми — и в следующий миг он оказался на земле, издав приглушённый стон. Анастасия двигалась быстро, с хищной, отточенной точностью. Она явно выплёскивала злость, которая не предназначалась этому парню, — каждый бросок был отточенным, но с лишней, мстительной силой. Жан, наблюдавший со стороны, скривился, почёсывая затылок: — Кто-то, похоже, очень сильно ревнует. — Помолчи, — буркнула Микаса, не отводя взгляда от Леви, будто сканируя ситуацию. На плацу, тем временем, разворачивалась своя, личная драма. Мерседис будто специально искала возможность приблизиться к Леви — она не била сильно, скорее тянулась, «случайно» касаясь его руки, плеча, ловя каждый его взгляд, который он старательно избегал. Она порхала вокруг него, как насекомое, уверенная в своей неуязвимости. — Вы невероятно быстрый, Капитан, — протянула она, задыхаясь от напряжения и притворства, когда он легко увернулся от её очередного броска. — Думаю, я могла бы кое-чему у вас научиться… ночью, например. Секунда тишины. Воздух, и без того холодный, сгустился до льда. Леви застыл. Его тело стало абсолютно неподвижным. Даже воздух, казалось, остановился, ожидая развязки. Его взгляд, наконец, поднялся — холодный, ледяной, безжалостный. Он посмотрел на неё не как на женщину, а как на кусок грязи, который нужно немедленно убрать. — Попробуешь ещё хоть раз перепутать это место с салоном твоего отца — я научу тебя только одному, — сказал он ровно, тихо, но так, что услышали все. — Как лежать лицом в грязи. И не вставать, пока не разрешат. Мерседис хихикнула, пытаясь сохранить лицо, но смех быстро застрял где-то в горле. Леви шагнул ближе. Одно невероятно быстрое движение — вспышка — и она уже стояла на коленях, зажав запястье, не понимая, что произошло, и чувствуя жгучую боль. Её идеальная причёска сбилась, локон упал на испуганное лицо. — Это был показательный приём, — спокойно произнёс он, отпуская её, словно выбросив мусор. — Для всех, кто путает тренировку с балаганом. 104-й давился смехом. Конни выдохнул, вытирая слёзы: — Вот это было красиво. Анастасия чуть приподняла подбородок, на её губах мелькнула быстрая, злая усмешка. Глухой огонь в её глазах погас, сменившись удовлетворением. Она наблюдала, как Лавейн, краснея от унижения, поднимается с земли. Теперь её движения стали неуверенными, нарочито осторожными, и она держалась подальше от Капитана. Парень, с которым тренировалась Анастасия, жалобно пробормотал, лёжа в грязи: — Может, вы… не будете меня больше швырять? Я уже ничего не чувствую ниже пояса… Анастасия моргнула, словно очнулась от наваждения. — Прости. Я немного… увлеклась. Смех прокатился по плацу. Леви подошёл к Анастасии, бросил короткое: — Ты переборщила. Ещё один такой бросок, и он сломает себе шею. — А ты нет? — едко ответила она, не глядя на него, но её плечи расслабились. Он хмыкнул, и в уголках губ мелькнула едва заметная, мимолётная улыбка, которая исчезла так же быстро, как появилась. — Ну, теперь счёт равен. Иди перевяжи его. Он резко развернулся и пошёл в сторону Эрвина, оставляя чистый след на грязном плацу. Драма закончилась.

***

Дверь казармы, сделанная из тяжёлого, окованного железом дуба, с силой хлопнула о каменную стену, и эхо этого удара пронеслось по опустевшему коридору. Задрожал одинокий масляный фонарь, висевший на балке под потолком, и пылинки закружились в безумном, золотистом пируэте в потоке света, хлынувшего извне. Леви не вздрогнул. Он просто медленно отвернулся от крупномасштабных карт, беспорядочно прикрепленных к стене, и слегка приподнял бровь, глядя на грозовое облако, которое заполнило дверной проем. Анастасия стояла, тяжело дыша. Её грудь резко поднималась и опускалась под простой хлопковой блузкой. Обычно аккуратно убранные каштановые волосы беспорядочно рассыпались по плечам, вырвавшись из любимых ею свободных завязок. Но всё его внимание, острее лезвия, было приковано к её глазам — большим, светло-карим, обычно тёплым, как коньяк, а теперь сверкающим бурной, нескрываемой яростью, которую он редко видел, направленной на него. От неё исходил резкий, металлический запах свежего пота, смешанный с вечным запахом сырого камня и кожаного масла тесной комнаты. Леви откинулся на прочный, пропахший чернилами деревянный стол, скрестив руки на груди. На его губах, вопреки всему, появилась едва заметная, провоцирующая улыбка. — Проблемы, Мышка? Это ласковое прозвище, которое приклеилось к ней после Мерседис, обычно произносимое тихим, интимным шепотом, как будто зажгло фитиль. Она вошла в маленькую, лишённую уюта комнату, и тяжелая дверь за ней закрылась с глухим стуком, погрузив их обратно в тусклый, мерцающий свет единственного фонаря. Воздух мгновенно стал гуще, наэлектризованным, готовым вспыхнуть. — Проблема? — Её голос был низким, напряженным, как натянутая тетива. — Ты так это называешь? Смотреть, как эта… эта женщина практически лазает по тебе, как по дереву, во время тренировок по рукопашному бою? — Её кулаки сжались по бокам, в них чувствовалась невысказанная угроза. — Мерседис. Улыбалась, как будто выиграла джекпот, пока ласкала тебя руками. Леви, не меняя выражения, оттолкнулся от стола. Он двигался не быстро, но его присутствие казалось расширяющимся, заполняя собой ограниченное пространство казармы. Его взгляд, холодный и анализирующий, не отрывался от её глаз. — Тренировка, — его голос был ровным, лишённым эмоций, абсолютно деловым. — Она демонстрировала захват. Плохо. — Демонстрировала? Анастасия насмешливо фыркнула, и сделала ещё один шаг ближе. Небольшое пространство вынуждало их находиться в опасной непосредственной близости. Он мог видеть, как пульс бешено стучит в изящной впадинке её шеи. — Скорее похоже, что она пробовалась на роль вашей личной грелки для матраса, Капитан. — Это звание прозвучало резко, с явной долей яда и презрения. Он среагировал мгновенно, но плавно. Леви стоял перед ней, высокий и худощавый, его серые глаза сканировали её лицо: покрасневшие щёки, лёгкое дрожание нижней губы, которое она отчаянно пыталась сдержать. Запах её гнева, острый и металлический, боролся с подспудной сладостью, которая была присуща только ей. Свет фонаря отражался в блеске пота на его виске, сверкая на сильной линии его челюсти. — Ревнуешь? — Это слово прозвучало низким гулом, почти разговорным, но в нём был оттенок, который вибрировал в маленькой комнате, требуя признания. Она подняла подбородок, цепляясь за последние крохи гордости. — Не льсти себе. — Но дрожь в её голосе, срывающаяся нотка, выдала её с головой. Отрицание было слабым, прозрачным. На губах Леви наконец появилась медленная, многозначительная улыбка. Она не была жестокой, но выражала глубокое, интимное удовлетворение. Он двинулся не прочь, а к ней. Одна рука выстрелила вперёд, сильные пальцы властно обхватили её плечо. Он с лёгкостью развернул её, и её спина ударилась о холодный, шероховатый камень стены рядом с дверью. Она тихо ахнула, когда удар выбил из её лёгких воздух. Он мгновенно запер её в клетке: одно предплечье лёгло рядом с её головой, а его тело, твёрдая, непоколебимая стена, прижало её к себе, не оставляя места ни для дыхания, ни для побега. Тепло, исходящее от него, было интенсивным, обволакивающим. Она чувствовала твёрдые контуры его груди, прижатой к ней, мощные мышцы его ног у своих бёдер. Его свободная рука поднялась, и мозолистые пальцы были удивительно нежными, когда они проследили контур её уха. Его дыхание, тёплое и с лёгким запахом крепкого казарменного чая, скользило по её коже, вызывая мурашки, не имеющие ничего общего с камнем у её спины. — Ты моя маленькая мышка, да? — Его шёпот был бархатным ветерком на чувствительном изгибе её уха. Леви вызывал дрожь по её позвоночнику, яростно борясь с остатками её гнева. — Все эти коготки и писки, когда кто-то подходит слишком близко к тому, что принадлежит тебе. — Его большой палец скользнул по её подбородку, медленно и намеренно лаская её, как бы проверяя крепость её воли. — Задорная маленькая штучка. Она попыталась повернуть голову, чтобы встретиться с его глазами, снова вызвать ярость, но его хватка слегка усилилась, удерживая её. Аккерман наклонился ближе, его нос коснулся чувствительной кожи под её ухом. Затем последовали его губы, сначала лёгкие, как перышко, затем более твёрдые, прослеживая путь вдоль её челюсти к уголку рта. Его тело прижалось сильнее, устраняя любое оставшееся расстояние. Она могла почувствовать твёрдое доказательство его возбуждения у своего бедра, напряжённый контроль в его мышцах. Её руки, ещё мгновение назад сжатые в кулаки, вцепились в потёртую ткань его военной туники. Не отталкивая, а цепляясь. Его рот накрыл её губы. Это был не нежный поцелуй. Это было требование. Властное, жадное и всепоглощающее. Его губы двигались по её губам с силой, требуя ответа. Его язык искал входа, и она открылась ему, издавая приглушённый звук, который был поглощён его поцелуем. Одна рука яростно вцепилась в её волосы, наклоняя голову Анастасии для более глубокого доступа, а другая скользнула по её боку, пальцы широко расправились по изгибу бедра, прижимая её сильнее к твёрдому, напряжённому выступу его тела. Последние угли её гнева растаяли, сожжённые внезапной, ошеломляющей жарой, наполнившей её вены. Анастасия ответила на его поцелуй с такой же яростью, пальцы впились в мышцы его спины через тонкую ткань. Её тело выгнулось навстречу, немой просьбой о большем давлении, большем трении, большем нём. Вкус Леви — пот, соль, та скрытая острота — наполнил её чувства. Грубое трение его щетины о её кожу было восхитительным раздражением. Низкий стон, гудящий глубоко в груди мужчины, вибрировал против её собственного. Он внезапно прервал поцелуй, оставив её задыхающейся, с опухшими и покалывающими губами. Его дыхание теперь было неровным, как и её. Он прислонился лбом к её лбу, его серые глаза прожигали её взглядом с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. Они были тёмными озёрами, лишёнными обычной холодной отстранённости, наполненными сырой, первобытной жарой, от которой она задрожала. — Ты моя, Мышка, — прорычал он, слова были грубыми, гортанными, не оставляя места для сомнений. — Тебе нечего переживать. Его большой палец властно провёлся по её опухшей от поцелуев нижней губе. Прежде чем она успела ответить, прежде чем она успела полностью осознать головокружительный переход от ярости к раскалённой страсти, в дверь раздался резкий, неотложный стук, от которого фонарь снова качнулся. — Капитан! Чрезвычайный брифинг! Титаны замечены, южный периметр! Леви резко повернул голову к двери, и властный огонь в его глазах мгновенно погас, сменившись холодной, сосредоточенной интенсивностью командования. Превращение было мгновенным, резким, как щелчок переключателя. Он отступил, отпустив её так внезапно, что она пошатнулась и прислонилась к стене. Его рука задержалась на долю секунды, слегка коснувшись её руки, и это прикосновение было похоже на клеймо. — Понял, — ответил он чётким голосом, лишённым грубой горячности, которая была в нём ещё несколько мгновений назад. Он не оглянулся на неё, уже протягивая руку к своему снаряжению и клинкам, висевшим поблизости. — Две минуты. Тяжелые шаги удалились по коридору. В комнату вернулась густая тишина, наполненная внезапным прерыванием и остаточным напряжением их встречи. Анастасия прислонилась к стене, её тело гудело, губы всё ещё горели от его поцелуя. Прохладный камень не приносил облегчения от жара, исходящего от её кожи. Она смотрела на него, на этого человека, который мог превращаться из смертоносного хищника во властного любовника и обратно в стоического капитана за долю секунды. — Вечером продолжим. Он застегнул последний ремень, закончив облачаться в снаряжение быстрыми, отработанными движениями. Только когда он повернулся, чтобы взять плащ, его взгляд метнулся к ней. На долю секунды напряжённость вернулась, в его глазах зажглось молчаливое обещание, которое было жарче, чем любой поцелуй. Затем оно исчезло, скрывшись под бесстрастной маской сильнейшего солдата человечества. Он направился к двери, оставив в тесном, слабо освещённом помещении тяжёлый запах пота, кожи и своей собственнической страсти. Резкий щелчок защёлки эхом отозвался, как закрытие сейфа. Анастасия прижала пальцы к опухшим губам, всё ещё чувствуя призрачное давление. Слабое, нежное место на изгибе её шеи, где его щетина поцарапала кожу, тепло пульсировало. Только моя. Эти слова эхом раздались во внезапной тишине, резко контрастируя с удаляющимися шагами и мрачной реальностью титанов за стенами. Она оттолкнулась от камня, на коже всё ещё оставалось прикосновение его рук, а на языке — его вкус. Снаружи буря утихла. Но в воздухе, который он оставил после себя, витала другая напряжённость, сильная и неразрешимая.

***

Часы тянулись медленно, отмеряемые углубляющейся, чернильной темнотой за маленьким, высоко расположенным окном. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь отдаленными, приглушенными звуками мобилизации Разведкорпуса и Гарнизона. Сквозь толстые каменные стены доносились обрывки команд, скрип телег, стук сапог — мрачный саундтрек их повседневной жизни. Поступали сухие отчеты: небольшой прорыв, локализован, потери минимальны. Облегчение, тёплое и хрупкое, боролось с неутихающей, беспокойной тревогой. Где он? Он ранен? В ее голове мелькнуло нежелательное, мгновенное изображение Мерседис, склонившейся над ним, вызвавшее внизу живота не только жгучую ревность, но и другое, более сильное возбуждение — желание немедленно стереть чужое прикосновение. Анастасия не могла сидеть. Она шагала по небольшому, замкнутому пространству их комнаты, ее босые ноги бесшумно ступали по изношенным, скрипящим деревянным доскам, а простая хлопковая юбка шелестела вокруг ног, словно нервная шелковая змея. Она расправила карты, которые он изучал на столе, провела пальцем по жесткой, изношенной коже его запасного ремня, вдохнула остаточный, слабый запах чая и озона на его подушке. Ждала. Всегда ждала. Ждать Леви всегда было мучительно. Послышался резкий, металлический скрежет защелки. Анастасия замерла на полпути, сердце колотилось о ребра, как загнанная птица. На этот раз дверь открылась бесшумно, медленно. Леви стоял в дверном проеме, освещенный слабым, оранжевым светом факела в коридоре, который очерчивал его напряженную фигуру. Его сапоги и подол темного плаща были покрыты серой, дорожной пылью. Усталость прочертила глубокие морщины вокруг его глаз, но его взгляд, когда он обнаружил ее в полумраке, мгновенно стал бдительным, сосредоточенным исключительно на ней. Интенсивным. Голодным. Он вошел внутрь, осторожно закрыв за собой дверь. Тяжелый стук засова эхом разнесся по небольшому помещению. Мужчина не произнес ни слова. Он просто снял плащ одним отработанным движением и бросил его на пол возле двери, где тот лег темной кучей. Его движения были экономными, утомленными, но его глаза не отрывались от ее лица. Они горели тем же властным огнем, который она видела ранее, приглушенным усталостью, но далеко не погасшим. Запах холодного ночного воздуха, лошади и засохшей крови — слабый, но безошибочный, металлический — теперь висел на нем, смешиваясь с запахом пота и кожи. Аккерман пересекла комнату тремя шагами. Без колебаний. Без предисловий. Его руки, всё еще в изношенных кожаных перчатках, поднялись, чтобы властно обхватить ее лицо. Они были холодными на ее покрасневшей коже, шершавыми от песка и въевшейся грязи. Его большие пальцы коснулись скул девушки, прикосновение было одновременно властным и испытующим. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на опухших губах и слабом следе-царапине на шее. — Анастасия, — пробормотал он, его голос был низким и хриплым от командования и холодного ветра. В нем не было прежнего веселья, только глубокая, проникающая до костей усталость и еще более глубокая, более насущная жажда. Он наклонился, прижав лоб к ее лбу. Она чувствовала холод, исходящий от его кожи, слабое, еле заметное дрожание усталости в его мышцах. Но под этим, как живой провод, пульсировала жара. Та же яростная, властная жара, которая прижала ее к стене. Его дыхание теперь обдавало ее губы теплом, прогоняя холод, который он принес с собой. — Леви, — прошептала она, задыхаясь. Ее руки дрожали, когда она прикоснулась к его груди. Она чувствовала быстрое, тяжелое биение его сердца под грубой тканью туники. Живой. Целый. Мой. Он не поцеловал ее. Пока. Одна рука в перчатке скользнула с ее лица, вниз по шее, по быстрому пульсу, и властно остановилась на ее бедре. Другая осталась на ее подбородке, удерживая ее взгляд. Его глаза не отрывались от ее глаз, серые глубины отражали мерцающий свет фонаря, наполненные сложной бурей: мрачностью сражения снаружи, глубокой усталостью и неоспоримой, всепоглощающей потребностью в этом убежище. — Я же говорил, — прошептал он, его голос стал еще ниже, грубее, вибрируя на ее коже. — Моя. Затем его губы прижались к ее губам. Это был не такой поцелуй, как раньше. Тот был властным, яростным и внезапным. Этот был глубже, горячее, отчаянным подтверждением. Его губы сначала были холодными, но быстро согрелись, двигаясь по ее губам с силой, оставляющей синяки. Его язык требовал входа, и она мгновенно поддалась, стон застрял в ее горле. Его вкус наполнил ее чувства — холодный воздух, пыль, железо, Леви. Его рука в перчатке сжала ее бедро, притягивая ее к себе, чтобы она ощутила каждый твердый контур его тела, охлажденный ночью, но излучающий внутреннее тепло. Ее руки неловко шарили по пряжкам его ремней, торопясь. Он низко зарычал, выражая чистое нетерпение и желание. Его собственные руки двигались быстро, сбрасывая громоздкое снаряжение с отработанной эффективностью, рожденной тысячами повторений, но теперь подпитываемой другой срочностью. Кожаные ремни с глухим стуком упали на пол. За ними последовали перчатки. Затем его руки оказались на ней, голые и мозолистые, оставляя жгучие следы на тонкой ткани ее блузки, которую он нетерпеливо стянул с ее головы. Его прикосновения были грубыми, нетерпеливыми, но в них было и почтение, в том, как его пальцы прослеживали изгиб ее плеча, изгиб ее талии. Он прижал ее к узкой койке у стены, не отрывая губ от ее губ, его поцелуй становился все глубже, почти мучительным в своей интенсивности. Ее руки нашли подол его туники и потянули его вверх. Леви прервал поцелуй настолько, чтобы сорвать с себя одежду, обнажив под ней стройную, сильную мускулатуру, покрытую свежими ссадинами и старыми серебристыми шрамами. Вид его, измученного сражениями и полностью сосредоточенного на ней, заставил ее затаить дыхание. Аккерман мягко, но твердо толкнул ее на тонкий матрас. Его глаза пожирали ее, когда Анастасия лежала, распустив каштановые волосы, а ее кожа слабо светилась в свете фонаря. Его взгляд был властным, первобытным, обнажая ее. Он последовал за ней, его тело накрыло ее, его вес был желанным якорем. Кожа соприкоснулась с кожей, горячая и жаждущая. Холод ночи был изгнан жаром, нарастающим между ними. Его губы снова нашли чувствительное место под ее ухом, покусывая, сося, вновь разжигая прежний след. Она задыхалась, прижимаясь к нему, ее пальцы впивались в твердые мышцы его спины. — Леви, — задыхаясь, прошептала она, и это слово было мольбой, благословением. Он безмолвно шептал ей на ухо, его губы прокладывали путь по ее шее, по изгибу ее груди. Его рука скользнула по ее боку, по бедру, нетерпеливо задирая юбку. Его пальцы нашли влажное тепло между ее бедрами, поглаживая через тонкую ткань нижнего белья. Она вскрикнула, приподняв бедра с кровати, ища большего давления, большего трения. — Я хочу тебя, — прохрипел он, его голос был густым от желания. — Сейчас, Мышка. Он зацепил пальцами пояс ее нижнего белья и юбки, срывая их с ее ног одним быстрым, грубым движением. Прохладный воздух коснулся ее раскаленной кожи, но его мгновенно заменило жгучее тепло его тела, когда он устроился между ее бедрами. Его глаза застыли на ее глазах, темные и бездонные, удерживая ее в плену. Не было никаких колебаний, только сырая, неоспоримая потребность. Он направил себя к ее входу, толстая головка прижималась к ее скользкой теплоте. Он вошел внутрь одним медленным, обдуманным, ошеломляющим толчком. Она задыхалась, ее тело растягивалось, чтобы принять его, восхитительное трение вызывало белую горячую искру за ее веками. Он заполнил ее полностью, идеально, это было утверждение, которое резонировало глубоко в ее сердце. Он замер на мгновение, погрузившись до упора, прижав лоб к ее лбу, его дыхание было неровным на ее губах. Его глаза удерживали ее взгляд, в них смешались властный огонь и что-то более глубокое, более мягкое — глубокая связь, выходящая за пределы физического желания. — Анастасия, — прошептал он, и ее имя прозвучало как грубая ласка. Это была она. Вся она. Затем он начал двигаться. Его толчки были глубокими, сильными, контролируемыми, но в то же время нетерпеливыми. Каждый толчок задевал чувствительные нервы, создавая неумолимое давление внизу живота. Его бедра ударялись о ее с ритмом, который был одновременно требовательным и почтительным. Он уперся одним предплечьем рядом с ее головой, а другой рукой схватил ее за бедро, удерживая ее неподвижно, пока входил в нее. Грубая подушечка его большого пальца нашла ее клитор, кружась с нужным давлением, зажигая искры вдоль ее нервов. Она обхватила его талию ногами, притягивая его к себе, отвечая на его толчки отчаянными подъемами своих бедер. Ее руки блуждали по твердым плоскостям его спины, ощупывая гибкие и накаченные мышцы, прослеживая изгибы старых шрамов — безмолвные свидетельства сражений, в которых он участвовал и выжил. Анастасия поцеловала его плечо, ключицу, почувствовав вкус соли и собственно Леви. Его стон вибрировал на ее губах, звук чистого, неподдельного удовольствия. Напряжение нарастало, становилось все сильнее. Казарменная комната исчезла – каменные стены, карты, отдаленные звуки разведкорпуса, мрачный призрак Титанов. Осталось только это: скольжение их тел, резкая симфония их дыхания, скрип кровати под ними, запах их смешанного пота и возбуждения. Его толчки становились все сильнее, быстрее, теряя часть своего выверенного контроля. Его дыхание прерывалось, неровные вздохи вырывались из его губ рядом с ее ухом. — Посмотри на меня, — приказал он напряженным голосом. Она с трудом открыла глаза и встретила его горячий взгляд. Интенсивность этого взгляда, смесь грубой уязвимости и яростного владения, разрушила последнюю толику ее самоконтроля. Пружина лопнула. Удовольствие взорвалось в ней, волна за волной чистого, ослепительного экстаза. Она вскрикнула, ее тело резко выгнулось над кроватью, сжимая его ритмичными толчками. Ее кульминация вызвала его собственную. С гортанным стоном, который, казалось, вырвался из его души, он в последний раз погрузился в нее глубоко. Его тело сильно задрожало, его освобождение было горячим и пульсирующим внутри нее. Леви рухнул на нее, его вес прижимал Нату к тонкому матрасу, его лицо было погребено в изгибе ее шеи. Его дыхание было тяжелым, неровным, он дышал на ее влажную кожу. Они лежали в объятиях, потные, с переплетенными конечностями, и их дыхание постепенно возвращалось к норме в тишине после бурной страсти. Фонарь мерцал, отбрасывая танцующие тени на каменные стены. Леви слегка сдвинулся, перевернувшись на бок, но продолжая крепко прижимать ее к себе, ее спина прижималась к его груди. Его рука властно обхватила ее талию, ладонь лежала на животе. Его губы коснулись нежной кожи за ее ухом, мягкое, затяжное прикосновение. Слова были не нужны. Безумная энергия, отчаянное стремление к обладанию уступили место глубокому, проникающему до костей удовлетворению. Неразрешенная напряженность, которая витала в воздухе несколько часов назад, исчезла, сменившись тихим гудением общего тепла и невысказанным языком их переплетенных тел. Опасности за стенами, изнурительные сражения, мелкая ревность — все это существовало, но в этот застывший момент, надежно удерживаемая в объятиях Леви, Анастасия чувствовала только покой. Его дыхание выровнялось, успокаиваясь в ритме сна. Она закрыла глаза, прислушиваясь к сильному, ровному биению его сердца у себя за спиной, безмолвному эху его обещания. Ее. Только ее.

***

Кабинет Командора Эрвина Смита. Штаб Разведкорпуса. Поздний вечер. Кабинет был наполнен густым, жёлто-оранжевым светом настольной лампы, который целенаправленно цеплялся за горы карт, свитков и испещрённых пометками чертежей на массивном столе. Сквозь приоткрытое, узкое окно проникал холодный, промозглый воздух поздней осени, тревожно шевеля края пергамента и оставляя ощущение неизбежности приближающейся бури — как внешней, титанической, так и той, что ожидала их всех внутри Стен. Ханджи Зое, отбросив привычную эксцентричность, нервно постукивала длинными пальцами по краю стола. В её глазах, скрытых за очками, читалось лихорадочное научное предвкушение. Армин держал руки за спиной, его хрупкая фигура была напряжена, а взгляд — сосредоточен и аналитичен, как никогда. Он уже ментально связывал тысячи разрозненных элементов истории. Эрен стоял настолько неподвижно, будто собирался с духом перед казнью, его юное лицо было искажено внутренней борьбой. Микаса рядом — тихая, как натянутая тетива, её взгляд оберегал брата. Леви, опершись плечом о холодную, каменную стену у окна, наблюдал. Он был недвижим, его руки были свободны, но его поза излучала готовый к удару покой. Анастасия стояла в полушаге за ним, скрестив руки на груди, но в её чёткой, профессиональной позе читалась внимательная готовность, как будто она зеркалила напряжение мужа. Эрвин Смит стоял во главе стола. Его взгляд синих глаз был тяжёл и неподвижен, как у полководца, смотрящего через поле боя. Жестом он указал: — Эрен. Начинай. Расскажи всем то, что поведал мне ранее. Парень вдохнул глубоко, резко, будто нырял в ледяную воду. — Я должен рассказать… что произошло, когда я коснулся руки королевы Хистории на церемонии. Все взгляды сразу, с жадным интересом, устремились к нему. В комнате повисла наэлектризованная тишина. — Это были не просто воспоминания. Не просто картинки. Это было как… как будто я стал другим человеком на секунду. Моим отцом. Голос Эрена дрогнул. Он нервно сжал цепочку с ключом — она холодила его пальцы, напоминая о непосильном долге. — Я видел, как он говорил со мной. Нет… говорил тому мне, маленькому. Он объяснял, что должен передать силу. Что должен уйти. И что правда… — он поднял взгляд, глаза его горели лихорадочным огнём, — правда скрыта в подвале нашего дома в Шиганшине. Анастасия склонила голову, её глаза прищурились — будто она пыталась уловить смысл, лежащий за пределами слышимых слов. Армин чуть наклонился вперёд, его разум уже связывал элементы в единую, пугающую картину. Леви скрестил руки, не отводя железного взгляда от Эрена. — Он сказал, что там — ответы, — продолжил парень, его голос крепчал. — О титанах. О мире за стенами. О нашей силе. — Ты уверен, что это не манипуляция сознанием? — тихо, с настороженностью спросила Микаса, её аккермановская интуиция била тревогу. — Да, — твёрдо, без тени сомнения ответил он. — Это не было сном. Это было… посланием. И я знаю, что всё, ради чего я живу с того дня, когда титан убил мою мать, — это добраться до того подвала. Повисла тяжёлая тишина — плотная, гулкая, будто воздух в комнате стал физически тяжелее. Ханджи медленно выдохнула, её грудь колыхнулась под формой: — Значит… Гриша Йегер всё это время хранил ключ. Настоящий ключ — к истории этого мира. К истине. Армин нервно кивнул: — И он заранее знал, что мы должны увидеть то, что оставил. Он оставил нам единственный маршрут к спасению. Эрвин резко выпрямился, опираясь на стол оставшейся рукой. Его взгляд стал жёстким, как сталь, и холодным, как лёд. — Тогда наша цель становится ясной. Единственной. Все притихли — интуитивно чувствуя, что сейчас прозвучит решение, определяющее судьбу каждого в этой комнате, и судьбу всего человечества. — Мы готовимся столько, сколько потребуется. Тренируемся, укрепляемся, анализируем каждый шанс и риск. Последние два месяца мы не жили, мы готовились. Он перевёл взгляд на огромную, детальную карту Шиганшины, где уже были отмечены предполагаемые позиции врага и пути обхода. — Через три месяца мы идём туда. В сердце разрушенной стены Мария. В дом Йегеров. В подвал, о котором мы узнали не так давно. Он повернулся к Эрену, его голос звучал как приказ Судьбы: — Наша главная цель — добраться туда. Любой ценой. Ханджи резко поднялась с места, её голос зазвенел от восторга: — Это будет наш прорыв! Наш шанс увидеть правду своими глазами. История наконец-то откроется! Леви только коротко кивнул. Его губы были сжаты в тонкую, неприступную линию. — Доберёмся, — сказал он спокойно, без эмоций, но с абсолютной уверенностью. — Если никто не будет мешать и если каждый из вас перестанет трястись при одном упоминании титанов. Анастасия чуть улыбнулась краешком губ — впервые за весь разговор. Услышать его жёсткую, непоколебимую уверенность было бальзамом на душу после драмы на плацу. Её рука едва коснулась рукава мужа — коротко, незаметно для остальных, но достаточно, чтобы Леви мельком посмотрел на неё и его ледяные глаза на мгновение смягчились. Это был их негласный, секундный обмен спокойствием. Эрвин завершил: — У нас три месяца на полную подготовку. И это будут самые важные месяцы за всю историю Разведкорпуса. Не подведите нас. Все свободны. И все — готовьтесь к правде. Комната медленно опустела. Скрип стула, шаги, удаляющиеся по коридору. Ощущение судьбоносности не исчезло… оно только крепло, как буря, надвигающаяся со всех сторон, готовясь стереть старый мир.