Кровь за стенами

Поздний вечер. Задний двор штаба Разведкорпуса. Ночь опустилась на территорию штаба тяжелым, свинцовым покрывалом, скрывая верхушки вековых деревьев и зубчатые края стен вдалеке. Жизнь здесь затихла, но не успокоилась: тишина была обманчивой, натянутой до предела, словно тетива перед выстрелом. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахами, которые невозможно спутать ни с чем: мокрый известняк, ржавчина, дешевый табак караульных и далекий, едва уловимый аромат гари от остывающих полевых кухонь. Одинокие газовые фонари, закрепленные в чугунных держателях на грубой каменной кладке, жалобно скрипели, раскачиваясь под порывами ледяного ветра. Их тусклый желтый свет выхватывал из темноты лишь фрагменты реальности, бросая на землю длинные, дерганые тени, которые плясали свой безумный танец на выщербленной брусчатке. Холод пробирал до костей — промозглый, липкий, забирающийся под одежду ледяными пальцами. Мерседис Лавейн вышла на задний двор, и стук её каблуков прозвучал вызывающе громко, разрывая эту гулкую пустоту, словно выстрел. Цок. Цок. Цок. Она шла не просто так — она вышагивала, будто перед ней расстилалась не грязная, покрытая мхом брусчатка военного лагеря, а бархатная ковровая дорожка королевского бального зала в Митре. Её спина была неестественно, болезненно прямой, а пальцы до побеления, до синяков сжимали тонкую кожаную папку с документами. Углы папки уже впивались в ладонь, но Мерседис этого не чувствовала. Бумаги были лишь предлогом, хлипким щитом, за которым она прятала настоящую, темную причину своего появления здесь. Внутри неё бурлил яд, горячий и едкий. Ревность, копившаяся месяцами, бродившая, как плохое вино, сегодня достигла критической точки. Она превратилась в физическую боль где-то в центре грудной клетки, мешая дышать. Мерседис не просто гуляла. Она охотилась. Она искала повод. Она искала её. Внезапно Мерседис резко остановилась, почувствовав спиной чье-то присутствие. Волоски на шее встали дыбом. Она медленно, хищно повернула голову через плечо. Ровно в этот момент из густой, чернильной тени высокого арочного прохода бесшумно отделился силуэт. Анастасия. Контраст между ними был разительным, почти режущим глаз. Если Мерседис напоминала натянутую до звона струну, готовую лопнуть и полоснуть любого, кто окажется рядом, то Анастасия выглядела как спокойная стоячая вода в глубоком колодце. Она была смертельно уставшей — плечи чуть опущены после бесконечного дня тренировок и бумажной волокиты, пряди волос выбились из прически и прилипли к виску. Её форменная куртка с эмблемой «Крыльев Свободы» была накинута на плечи небрежно, но даже так сидела как влитая, став второй кожей. В её взгляде не было ни вызова, ни злости, лишь тихая, внимательная сосредоточенность солдата, привыкшего сканировать периметр на наличие титанов или другой угрозы. — Ты опять околачиваешься здесь поздно, — тихо произнесла Анастасия. Её голос прозвучал ровно, без обвинения, смешиваясь с сухим шелестом ветра в кронах деревьев. — Не самое безопасное место сейчас. Караул сменился десять минут назад, в этом секторе слишком темно, и патруль сюда не доходит. В её словах не было ни скрытой угрозы, ни насмешки — обычное, почти бытовое замечание старшего по званию или просто разумного человека, знающего суровые законы военного времени. Но для воспаленного, измученного бессонницей сознания Мерседис это стало искрой, упавшей в открытую бочку с порохом. В её ушах эти слова исказились до неузнаваемости. Забота прозвучала как снисхождение королевы к служанке. Спокойствие — как невыносимое, удушающее высокомерие. — А тебе-то какое дело?! — вспыхнула она мгновенно, резко разворачиваясь всем корпусом так, что полы её плаща взметнулись. Голос сорвался на фальцет, резанув ночную тишину, будто кто-то чиркнул зажигалкой прямо по её оголенным нервам. Анастасия едва заметно нахмурилась. В её глазах, отражающих тусклый свет фонаря, мелькнуло искреннее непонимание. Она не сделала ни шагу навстречу, оставаясь на месте, но её тело незаметно подобралось. Мышцы под одеждой напряглись, центр тяжести сместился. Инстинкты сработали быстрее разума. — Я сказала это просто из вежливости, Мерседис, — медленно, чуть более твердо проговорила она, внимательно глядя в лицо собеседнице, пытаясь найти там остатки рассудка. — Ничего боль... — Не смей говорить со мной этим тоном! — перебила Лавейн, делая резкий, агрессивный шаг вперед. Её лицо исказилось, красивая, тщательно удерживаемая маска светской львицы слетела, обнажая уродливую гримасу чистой, незамутненной ненависти. Губы дрожали. — Ты думаешь, раз стала женой капитана, тебе всё позволено?! Думаешь, теперь ты выше всех нас, выше закона, выше морали?! Анастасия чуть приподняла брови, в уголках её губ залегла тень усталого, почти болезненного раздражения. Ей хотелось спать, а не участвовать в этой дешевой драме. — Я ничего такого не сказала. Ты слышишь то, что хочешь слышать, — выдохнула она, пряча замерзшие руки в карманы. Но Лавейн уже не слышала. В её глазах, расширенных и лихорадочно блестящих, клокотал адский коктейль: животный страх остаться никем, уязвленные амбиции, недавнее публичное унижение перед Вереной и бесконечные собственные иллюзии, которые рушились одна за другой, как карточный домик на ветру. — Ты ходишь тут… такая важная… смотришь на всех свысока, словно мы грязь под твоими ногами! — её голос сорвался на визг, эхом отлетевший от каменных стен штаба, вспугнув ночную птицу. — Думаешь, он выбрал тебя, потому что любит?! Не льсти себе! Леви никогда не смотрел на таких, как ты! Тебе просто повезло оказаться под рукой, быть удобной, быть просто функцией! Анастасия глубоко вдохнула ледяной ночной воздух, пытаясь остудить голову и погасить внутри ответную вспышку гнева. Она знала цену этим словам — это был бред, но бред, который пытался ужалить побольнее. Она медленно вытащила руку из кармана и выставила ладонь вперед в примирительном жесте, как успокаивают буйного пациента: — Мерседис, я не хочу ссор. Иди спать. Мы поговорим, когда ты прос... — ЗАТКНИСЬ! — истошно, до хрипа выкрикнула та. Тонкая нить рассудка с треском лопнула. Кожаная папка выскользнула из ослабевших пальцев Мерседис, с глухим шлепком упав на камни, а сама она сорвалась с места. Она бросилась на Анастасию, как безумная. Это было нападение отчаяния — неумелое, истеричное, лишенное всякой техники, позорное для солдата. Она летела вперед с перекошенным лицом, выставив перед собой руки с длинными острыми ногтями, метя сопернице прямо в глаза. Первый удар пришелся в пустоту. Анастасия, даже не меняясь в лице, просто ушла с линии атаки легким, скользящим движением, почти не отрывая подошв от земли. Она двигалась как тень. Мерседис развернулась, тяжело, со свистом дыша, и снова кинулась в бой. Она пыталась ударить кулаком в плечо, потом вцепиться в волосы, размахивая руками как сломанная ветряная мельница. Анастасия не атаковала. Она лишь защищалась. Блок левой — жесткий, четкий, встречающий предплечье нападающей костью. Шаг назад. Мягкое смещение корпуса вправо. Каждое её движение было выверенным, экономным, отточенным годами тренировок на УПМ. Она двигалась скупо, словно ей было физически неприятно участвовать в этом фарсе. — Прекрати, — процедила она сквозь зубы, перехватывая тонкое запястье Мерседис в жесткий захват и с силой отталкивая её от себя. — Успокойся немедленно. Ты ведешь себя как идиотка. Но та уже не могла остановиться. Адреналин ударил в голову. Она визжала, задыхаясь от собственной ярости, напоминая раненого зверька, загнанного в угол собственными кошмарами. Волосы упали ей на лицо, глаза безумно вращались, на губах выступила пена слюны. — Ты украла мою возможность! — кричала она, снова и снова бросаясь вперед, пытаясь вцепиться в куртку, в ткань, порвать, уничтожить. — Это я должна была быть рядом с ним! Это я… это моё место! Ты украла его! Очередной хаотичный удар, нацеленный ногтями в лицо, прошел в опасной близости — всего в сантиметре от глаз Анастасии. Терпение лопнуло. Взгляд жены Капитана остекленел, превратившись в два куска льда. Хватит. Это произошло мгновенно, быстрее, чем глаз мог уследить. Мерседис замахнулась для пощечины. Анастасия нырнула под замах, пружинисто сжавшись, и последовал быстрый, резкий ответ — короткий боковой удар в челюсть. Без лишней злости, без желания сломать кости, но с достаточной силой, чтобы выключить свет. Удар был хирургически точным. Глухой звук удара плоти о плоть. Мерседис вскрикнула — коротко, сдавленно, словно из неё выбили весь воздух — и мешком рухнула на холодные, сырые камни. Она инстинктивно схватилась ладонями за пылающую скулу. Её ноги подкосились, дыхание стало хриплым, прерывистым — больше от чудовищного, всепоглощающего унижения, чем от физической боли. Анастасия замерла над ней. Её грудь тяжело вздымалась, кулаки всё ещё были сжаты, костяшки побелели. Ей потребовалось несколько секунд, глядя на скорчившуюся фигуру у своих ног, чтобы выбить из собственного голоса глухую, темную злость и вернуть ему ледяное спокойствие. — Я защищалась, — произнесла она. Голос звучал пугающе тихо на фоне завывающего ветра, но каждое слово падало, как камень. — Ты напала первой. Без причины. На ровном месте. На офицера. Ты хоть понимаешь, что сейчас сделала? Тебя могут отдать под трибунал за это. Мерседис медленно, с трудом подняла голову. По её щеке уже расплывалось пунцовое пятно, которое к утру станет черным синяком, а глаза блестели от злых, бессильных слёз. Весь её лоск исчез, осталась лишь грязь и боль. — Потому что… — всхлипнула она, размазывая дорогую тушь по лицу черными полосами. — Потому что ты отняла у меня всё! Ты даже не понимаешь, что имеешь! Ты украла мою жизнь, мою судьбу! Анастасия наклонилась чуть ближе, но не протянула руки. Она не угрожала, а всматривалась в лицо поверженной соперницы, будто изучая редкий вид безумия или заразную болезнь. В её взгляде читалась жалость — самая обидная, холодная и отстраненная жалость, какая только может быть. — Я не отнимала у тебя ничего, Мерседис, — произнесла она жестко, чеканя каждое слово, чтобы оно отпечаталось в памяти. — Ты сама построила себе иллюзию. Сама придумала этот мир, сама влюбилась в фантом, сама в него поверила. И сама же сейчас размозжила об него свой лоб. В этом нет моей вины. И нет вины Леви. Мерседис сжала кулаки, царапая ухоженными ногтями грязный камень брусчатки. Она хотела крикнуть, проклясть, ударить снова, но силы ушли вместе с гневом, вытекли, как вода из разбитого кувшина. Осталась только дрожь. Липкая, холодная пустота внутри, такая же темная, как эта ночь. В этот момент порыв ветра подхватил упавшую папку. Листы бумаги — отчеты, рапорты, чьи-то судьбы — взмыли в воздух белыми птицами. Они закружились в хаотичном вихре и разлетелись по грязному двору, оседая в лужах — как обрывки той гордости, за которую Мерседис так отчаянно и тщетно цеплялась. Анастасия выпрямилась, поправила сбившуюся куртку и сделала шаг назад, уже не глядя на неё. Ей стало противно. Воздух вокруг Мерседис казался ей отравленным. — Если ещё раз попытаешься наброситься — мы поговорим уже не словами, и это не будет простой самообороной, — бросила она через плечо, разворачиваясь к темному зеву коридора штаба. — И поверь… тебе это совсем не понравится. Тихий, ритмичный стук её шагов начал удаляться, растворяясь в полутьме и шуме ветра, пока не исчез совсем. А на холодном камне заднего двора осталась сидеть Мерседис. Побитая, с горящей щекой, окруженная разлетевшимися, мокнущими бумагами. Впервые в жизни она чувствовала себя не примой сцены, не центром вселенной, а маленькой, испуганной и никому не нужной девочкой, которая вдруг с ужасом поняла, что главный враг — не та, что ушла во тьму, а та, что сидит сейчас на сырой земле.

***

Штаб Разведкорпуса погружался в сон неохотно, тяжело, словно старый, изрубленный в боях зверь, наконец-то добравшийся до лежбища. Каменные коридоры замка, днём гудящие от суеты, криков и топота сотен сапог, теперь гулко и пугающе отзывались на любое движение. Тишина здесь не была пустой — она давила на уши, напоминая о тех, кто уже никогда не вернется в эти стены. В нишах стен масляные лампы догорали свой срок. Их фитили трещали, отбрасывая на холодный пол дрожащие жёлтые пятна, в которых медленно плясала вековая пыль. Где-то на нижних этажах протяжно скрипнула тяжелая дубовая дверь, прошуршали чьи-то шаги дежурного, и снова всё затихло, оставив только тоскливый свист ветра, пробивающегося сквозь щели в рассохшихся оконных рамах. Леви сидел за своим массивным деревянным столом, превращенным в идеально организованный плацдарм бюрократии. Стопки отчётов были выровнены по линейке. Его поза оставалась безупречной даже в этот глухой час: спина прямая, как струна, локти прижаты к корпусу, ни одного лишнего движения. Перо в его руке двигалось с сухим, ритмичным, царапающим звуком, похожим на скрежет насекомого. В комнате пахло специфически: смесью чернил, остывшего крепкого чёрного чая, дорогого воска и едва уловимым ароматом стерильности, которую Леви поддерживал маниакально. Он перечитывал одну и ту же строку в ведомости поставок провизии уже в третий раз, но цифры расплывались, а смысл ускользал. Его раздражала не усталость. К ней он привык, она была его второй кожей. Его раздражало ощущение — липкое, навязчивое предчувствие, тянущееся за ним шлейфом с самого заката. Интуиция, отточенная годами выживания в Подземном городе и за Стенами, зудела где-то на подкорке: что-то произошло. Что-то, что нарушило баланс. Дверь распахнулась без стука. Резко. Бесцеремонно. Поток воздуха из коридора качнул пламя свечи. Цокот каблуков по деревянному полу прозвучал здесь как выстрел — слишком громко, слишком нарочито для ночной тишины военного объекта. Мерседис Лавейн вошла с привычной уверенностью хозяйки положения, хотя здесь она была никем. Она несла себя как драгоценную вазу: подбородок вздернут, плечи расправлены, форма идеально выглажена, ни одной складки. Но Леви, даже не поднимая головы от бумаг, уловил фальшь. Вместе с ней в стерильный воздух кабинета ворвался приторный, удушливый запах цветочных духов, мгновенно перебивший строгий запах чая и старой бумаги. Леви поморщился. — Документы, — протянула она сладким, тягучим голосом, в котором сквозила наигранная бархатистость. Она положила тонкую кожаную папку на самый край его стола — аккуратно, кончиками пальцев. Её рука задержалась на обложке чуть дольше, чем требовалось, словно приглашая обратить внимание на ухоженный маникюр. — Как вы просили, Капитан. Леви медленно, очень медленно отложил перо. Чернильная капля сорвалась с кончика и застыла чёрной слезой на промокашке. — Я не просил, — ответил он ровно, ледяным тоном, продолжая смотреть в столешницу, словно изучая текстуру дерева. — Я дал чёткое указание передать их через дежурного канцелярии завтра утром. Повисла пауза. Тягучая, неуютная. Слышно было, как за окном бьётся о стекло ночная мошкара, привлеченная светом. — Ты снова нарушаешь субординацию, Лавейн. И тратишь моё время. Мерседис чуть подалась вперёд, опираясь бедром о край стола, нарушая границы его личного пространства. Её улыбка дрогнула, став чуть менее уверенной, но она продолжила играть свою роль. — Я подумала, так будет быстрее… Лично в руки. Чтобы вы не ждали. Леви наконец поднял на неё взгляд. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд хирурга на патологию. Тяжёлый, сканирующий, лишенный эмоций. Он смотрел не на её вырез, не на её попытку флирта, а прямо ей в лицо. Свет лампы упал безжалостно. Несмотря на толстый слой пудры, под левым глазом Мерседис отчетливо проступала отёчность, припухлость, искажающая черты лица. А на скуле, сквозь тональный крем, темнело багрово-синюшное пятно, которое невозможно было скрыть при таком резком боковом освещении. Леви молчал секунду, две, три. Он анализировал. — Быстрее получать по лицу? — спросил он бесстрастно, словно спрашивал о погоде. Тишина, последовавшая за этим вопросом, ударила по ушам сильнее любого крика. Воздух в кабинете словно стал разряженным. Девушка застыла, как соляной столб. Вся её наигранная грация, вся её «светскость» испарилась в одно мгновение. Глаза расширились от ужаса — на долю секунды фарфоровая маска треснула, обнажив испуганную, растерянную девчонку. Она инстинктивно потянулась рукой к больной щеке, чтобы прикрыть улику, но тут же одёрнула себя, понимая, как жалко это выглядит. — Я… я упала, — выдохнула она, пытаясь вернуть голосу твёрдость, но тот предательски дрогнул. — На лестнице в западном крыле. Темно было. Споткнулась. Ничего серьёзного. Леви медленно откинулся на жесткую спинку стула, скрестив руки на груди. Он не сводил с неё холодных, прищуренных серых глаз. В них не было сочувствия. В них был только холодный расчёт и презрение к плохой лжи. — Упала, — повторил он медленно, пробуя это слово на вкус, как прокисшее молоко. — Лицом? Об чью-то перчатку с жесткими костяшками? Характер гематомы говорит о прямом боковом ударе, а не о падении на плоскость. Я слишком много видел разбитых лиц, Лавейн, чтобы спутать лестницу с кулаком. Она сжала губы в тонкую, бескровную линию. Её взгляд заметался по комнате, скользнул в сторону, на книжный шкаф, на карту на стене — куда угодно, лишь бы не встречаться с ним глазами. Она поняла, что её маленькая игра проиграна. И проиграна с позором. — Простите… — бросила она отрывисто. В её голосе звенела не раскаяние, а уязвленная гордость и детская обида. Мерседис резко развернулась на каблуках, чуть не потеряв равновесие, и почти выбежала из кабинета. Дверь захлопнулась громче, чем следовало, эхом прокатившись по пустому коридору. Леви несколько секунд смотрел на закрытую дверь, слушая удаляющиеся шаги. Потом перевел взгляд на папку, которую она оставила. Он знал только одного человека в этом крыле, у которого был достаточно поставленный удар и достаточно причин, чтобы оставить такой след. — Ясно, — тихо сказал он в пустоту кабинета. Уголок его губ едва заметно дрогнул. В комнате царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь серебристым лунным светом, льющимся через распахнутое настежь окно. Ветер лениво шевелил лёгкую тюлевую занавеску, принося прохладу, запах ночной травы и сырой земли. Здесь дышалось легче, чем в кабинете. Анастасия сидела на широком деревянном подоконнике, поджав одну ногу под себя, прижавшись спиной к холодному откосу. В руках она сжимала керамическую кружку. Чай в ней давно остыл, покрывшись тёмной плёнкой, но она продолжала греть ладони о керамику, словно ей всё еще было холодно. Она не пила. Её взгляд был расфокусирован, устремлён в темноту внутреннего двора, где чернели силуэты тренировочных манекенов. Но видела она не их. Перед глазами всё ещё стояло перекошенное злобой, красное лицо Мерседис, в ушах звенел её визгливый крик, а тело помнило тот короткий, жесткий момент контакта, когда кулак встретился со скулой. Руки всё ещё мелко дрожали — тело медленно, неохотно отпускал адреналин, оставляя взамен опустошение и тяжесть. На костяшках правой руки саднила сбитая кожа, уже начинающая припухать. Рядом с ней, почти сливаясь с тенью, сидел их чёрный кот. Его гладкая шерсть блестела в лунном свете, как атлас. Он безошибочно чувствовал настроение хозяйки: не лез с играми, не требовал еды. Он просто сидел рядом, аккуратно обвив передние лапы хвостом, и внимательно смотрел на неё своими жёлтыми, немигающими глазами-блюдцами. Иногда он касался мокрым холодным носом её локтя, напоминая: «Я здесь. Всё тихо. Опасности нет». Короткий, уверенный, но не громкий стук в дверь разорвал тишину. Анастасия вздрогнула, но не обернулась. — Занято, — бросила она. Голос прозвучал хрипло, словно она долго молчала. — Сомневаюсь, — ответил голос из-за двери. Голос, который она узнала бы даже сквозь грохот артиллерии или рёв титанов. Спокойный, низкий, с едва уловимой ноткой привычной усталости. Дверь открылась. Леви вошёл без приглашения, бесшумно прикрыв её за собой, отрезая их от всего остального мира. Он не стал зажигать свет — луны было достаточно. Он постоял у порога пару секунд, давая ей привыкнуть к его присутствию, снимая с себя роль командира и оставаясь просто мужчиной. Кот тут же спрыгнул с подоконника. Мягко ступая лапами, он потрусил к капитану, приветственно мявкнув. Леви на ходу, привычным жестом наклонился и коротко, но ласково провел ладонью по чёрной спине. Кот довольно заурчав, выгнулся дугой и потёрся о его сапог, оставляя на начищенной коже свою шерсть — единственное загрязнение, которое Леви позволял. Он прошёл вглубь комнаты, но остановился на почтительном расстоянии, не нарушая её границ. — Что случилось? — спросил мужчина. Вопрос был простым, но в тоне звучала требовательность. Он не спрашивал "случилось ли", он спрашивал "что именно". — Ничего. — Она пришла ко мне с синяком на пол-лица. Анастасия медленно повернула голову от окна. В полумраке её лицо казалось бледным, почти прозрачным, глаза казались огромными. — И? — И я хочу знать — ты это сделала? Она выдержала его взгляд. Прямо. Без попыток оправдаться, соврать или спрятаться. — Она напала первой. Леви едва заметно кивнул. Казалось, этот ответ его не удивил, и даже в какой-то мере удовлетворил. Он сделал ещё шаг вперёд, входя в круг лунного света. Кот следовал за ним, как верная тень. — Почему? Тишина повисла между ними плотным слоем. Анастасия поставила кружку на подоконник — стук керамики о дерево прозвучал слишком громко в этой интимной тишине. — Потому что она не понимает слова «нет», — наконец выдохнула она, и плотина прорвалась. В голосе начали прорываться настоящие, живые эмоции. — Потому что она смотрит на тебя так, будто имеет право. Трогает тебя глазами. Руками. Своими грязными, липкими намёками. — Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, отдаваясь болью в сбитых костяшках. — И потому что сегодня я просто устала быть «мудрой», Леви. Я устала делать вид, что не замечаю её яда, который она расплескивает повсюду. Он подошёл совсем близко. Встал напротив, прислонившись бедром к подоконнику, скрестив руки на груди. Кот запрыгнул обратно, устроившись между ними пушистым буфером, и громко замурчал, работая как маленький моторчик спокойствия. — Ты ревнуешь, — констатировал Леви. Не как обвинение, не как насмешку, а как простой, неоспоримый факт. — Да, — ответила она с вызовом, вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза. — Имею право. Ты — мой муж. И я не собираюсь делить даже твой взгляд с кем-то ещё. Короткая, почти невидимая тень улыбки коснулась уголков его губ — редкое зрелище, предназначенное только для этой комнаты и этой женщины. В его взгляде, обычно холодном как сталь, мелькнуло что-то тёплое. — Я видел, как она себя ведёт, — сказал он тихо. Он протянул руку и почесал кота за ухом, но смотрел только на неё. — Давно. Она пустышка, Анастасия. Если бы ты её не остановила сегодня — рано или поздно это сделал бы я. И поверь, я был бы куда менее гуманен. Мой удар сломал бы ей челюсть. Анастасия фыркнула, нервно поправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Напряжение начало отпускать. — Ты говоришь так, будто я ошиблась. — Нет. — Он шагнул вплотную, вторгаясь в её личное пространство, заполняя его собой, своим теплом и запахом. — Я говорю, что не хочу, чтобы ты пачкала руки о таких людей. Она того не стоит. Твои руки созданы не для того, чтобы бить идиоток. — Я не фарфоровая кукла, Леви. Я солдат. Я могу за себя постоять. — Я знаю, — его голос стал тише, глубже, интимнее. Его ладонь легла ей на щёку — тёплая, чуть шершавая от мозолей, но невероятно нежная. Большим пальцем он осторожно, невесомо провел по её скуле. — Но когда ты злишься, ты забываешь, кто ты. Ты теряешь контроль, позволяешь тьме захватить тебя. А я — нет. Я всегда держу контроль. Оставь грязь мне. Она накрыла его руку своей ладонью, прижимаясь щекой к его пальцам. Глаза сами собой закрылись. Дрожь в теле окончательно утихла. Присутствие Леви — надежное, как скала — и мерное, уютное урчание кота действовали лучше любого лекарства. — Ты бы встал на мою сторону? — спросила она тихо, почти шёпотом, хотя знала ответ. Ей просто нужно было услышать это вслух. — Я уже на ней. Всегда. С того самого дня, — ответил он просто, без пафоса. Тишина между ними изменилась. Она перестала быть давящей, колючей и холодной. Она стала густой, домашней и безопасной. Будто стены замка сомкнулись вокруг них, защищая от всего мира. — Останься, — попросила она, открывая глаза и глядя на него снизу вверх. В её взгляде была мольба не солдата, а любящей женщины. Леви чуть наклонился, коснувшись лбом её виска, вдыхая запах её волос. — Я и не уходил. Кот, решив, что драма благополучно окончена и люди наконец успокоились, свернулся плотным клубком между ними, прикрыв лапой нос. Ночь продолжала дышать за толстыми стенами штаба, ветер всё так же выл в трубах, но здесь, в этом маленьком, освещенном лишь луной круге, всё было правильно. А где-то далеко, в своей холодной комнате, одна блондинка прикладывала лёд к лицу, глотая злые слезы и строя планы мести. Она ещё не понимала, что сегодня сама подписала себе приговор, выступив против тех, кого разрушить невозможно, пока они стоят спина к спине.

***

В столовой стоял густой, тяжелый дух, привычный для любого, кто носит форму Разведкорпуса дольше недели: тошнотворная смесь запаха переваренной кислой капусты, рассохшегося старого дерева, сотен потных тел и остывающего травяного отвара. Пространство было наполнено негромким, вязким гулом. Это был не дневной энергичный гам, а усталое, монотонное ворчание людей, которые просто рады, что пережили еще один день за Стенами. Тусклый, болезненно-желтый свет масляных ламп дрожал от сквозняков, гуляющих по полу, выхватывая из полумрака изможденные лица кадетов, тусклый блеск алюминиевых ложек и грубые столешницы, испещренные шрамами от ножей. В углах плясали длинные тени. За одним из дальних столов, подальше от входа, атмосфера была заговорщицкой, почти электрической. — Я ж тебе говорил, она ей врезала! — Конни Спрингер, чьи глаза горели нездоровым азартом, наклонился над столом так низко, что чуть не макнул нос в свою миску с баландой. Он понизил голос до театрального шепота, при этом так активно жестикулируя вилкой, что рисковал выколоть кому-нибудь глаз. — Прям по красивой, наглой морде! Эрен, блин, ты бы видел — это ж было… ну, чисто искусство! Знаешь, такой звук: сочный, влажный «ХРЯСЬ»! Йегер, до этого лениво и без аппетита ковырявший ложкой серую, клейкую кашу, медленно поднял взгляд. Его зеленые глаза были воспаленными от усталости, под ними залегли глубокие тени, но сейчас в них мелькнул живой мальчишеский интерес. — С одного удара? — уточнил он, слегка подавшись вперед, забыв о еде. — Или они там ещё… обменялись «любезностями»? Ну, классика: таскание за волосы, визг, царапанье? — Да какие там любезности, — фыркнул Конни, откидываясь назад на лавке и опасно балансируя. — БАЦ — и всё. Чисто. Технично. По делу. Как комара прихлопнула. Мерседис даже понять ничего не успела. Микаса сидела напротив, подперев острый подбородок сцепленными в замок пальцами. Её красный шарф лежал на плечах уютным гнездом, скрывая половину лица. Взгляд темных глаз был спокойным, почти равнодушным к сплетням — она видела вещи и пострашнее драки двух женщин, — но правая бровь всё-таки удивленно, едва заметно изогнулась. — Неожиданно для Анастасии, — заметила она своим ровным, тихим голосом. — Обычно она сдержаннее. Она предпочитает игнорировать идиотов, как пустой шум, а не бить их. Тратить силы на такое… нерационально. — Ну не в этот раз, видимо, достали до печенок, — Жан Кирштайн навалился широкой грудью на стол, упираясь локтями в липкую столешницу. Его лицо выражало злорадное, мстительное удовлетворение. — Я слышал от парней из караула, они курили неподалеку. Говорят, она её прямо в стену почти впечатала ударом. Та фифа чуть затылком уличный фонарь не снесла, честно. А потом — бац — и на землю. Сидит на заднице в грязи, глаза круглые, как у совы, губы дрожат, тушь по всему лицу… и бегом. Как крыса, когда на кухне свет резко включают. Жалкое зрелище. Рядом с Жаном Саша, которая до этого была полностью, с головой поглощена уничтожением куска черствого хлеба (она отрывала его зубами, словно хищник), вдруг оторвалась от еды. Она жевала с таким ожесточением, будто хлеб был её личным врагом. — Она первая лезла, — сказала Блаус с набитым ртом, отчего крошки веером полетели на стол. Она с трудом проглотила ком и поморщилась, словно съела лимон. — Я сама видела пару раз. Эта блондинка перед капитаном Аккерманом так… — Саша смешно выпятила губы «уточкой», закатила глаза и неестественно изогнулась в спине, пародируя манерность Мерседис. — «Ах, капитан, возьмите бумажки», «Ох, капитан, как вы устали». Глазками стреляла, как из пулемета. Противно. Фу. Будто у неё не служба, а брачный сезон. — Вот! — Конни победно ткнул вилкой в воздух, едва не задев нос Жана. — Ставлю свой завтрашний десерт, если его дадут, на то, что для неё это конец. С капитаном Леви не играют в такие игры. А уж с его женой… Тут двойной удар. Самоубийство. За соседним столом повисла звенящая, неестественная тишина. Трое кадетов-первогодок, которые до этого тихо обсуждали чистку конюшен и стертые ноги, резко обернулись, вытаращив глаза. Их ложки замерли на полпути ко рту. — Что?! — выдохнули они хором, забыв про субординацию. — Женой?! Капитан… женат?! Саша закатила глаза так сильно, что стало видно только белки. Это было физически больно — наблюдать такую неосведомленность, когда на кону стоял последний кусок хлеба. — Да вы где вообще живёте? Под камнем? В лесу с титанами? — проворчала она, тянясь за кружкой с чаем. — Весь корпус знает. Ну, те, у кого есть глаза и уши, а не только желудок. Они давно вместе. Уже официально. Вы реально отстали, салаги. Эрен медленно выдохнул, опуская взгляд обратно в тарелку. На его губах, обычно сжатых в тонкую линию напряжения, мелькнула тень улыбки — короткая, почти незаметная, но по-настоящему теплая. Ему нравилось, когда в этом безумном, жестоком мире что-то складывалось правильно. — Ну… — пробормотал он, зачерпывая ложку. — Тогда всё логично. Она просто защищала свое. Командный корпус. В отличие от шумной, живой столовой, здесь царила стерильная, мертвая тишина. Кабинет старшего офицера гарнизонного командования был залит ровным, холодным светом дорогих газовых ламп. Стены, обшитые темными панелями из дуба, давили своей строгостью и официозом. Бумаги на массивном столе лежали идеальными стопками, позолоченные чернильницы блестели, перо скрипело по пергаменту с монотонностью метронома, отсчитывающего время до расстрела. Казалось, здесь никогда не происходило ничего живого — только сухие отчеты, бездушные приказы и статистика смертей. Лавейн мерила шагами кабинет, нарушая эту идеальную геометрию своим хаотичным движением. Стук её каблуков был нервным, рваным. — Она меня ударила! — её голос срывался на визг, дрожал, но не от слез обиды, а от кипящей, бессильной ярости. Она резко остановилась перед столом, указывая наманикюренным пальцем на свое лицо. Там, несмотря на толстый, в три слоя наложенный слой пудры, наливался зловещей синевой огромный синяк. — Это видели люди! Солдаты видели! А теперь надо мной смеются в казармах, пальцами тычут! Это что, нормальное поведение для офицера Разведкорпуса?! Нападать на коллег, как дикое животное?! Старший офицер гарнизона, грузный мужчина с пышными седыми усами и красным лицом, медленно, демонстративно медленно перелистнул страницу какого-то дела, даже не поднимая глаз. Ему было откровенно скучно. Он видел истерики и похуже. — Мы разберёмся, Лавейн, — сказал он сухо, тоном, которым отмахиваются от назойливой осенней мухи. — Оставьте рапорт. Однако… — он наконец поднял тяжелый, мутный взгляд и постучал кончиком пера по тонкой папке с её личным делом. — По вашим записям выходит, что это не первый инцидент. Жалобы на навязчивость, конфликты с персоналом, странные маршруты патрулирования… — Потому что я стараюсь! — вспыхнула Мерседис, ударив ладонью по полированному столу. — Я хожу с бумагами, беру дополнительные смены, налаживаю связи между подразделениями! Это она — психопатка! Истеричка с личными проблемами, которая не умеет держать себя в руках! Она опасна для окружающих! Её нужно изолировать! — Довольно. Голос прозвучал не громко. Он был тихим. Но эффект был такой, словно в душной, нагретой комнате мгновенно выбили все окна посреди зимы. Температура в кабинете упала на несколько градусов. Даже пламя в лампах, казалось, пригнулось. Мерседис резко обернулась, едва не потеряв равновесие на каблуках — и застыла, словно её окатили ведром ледяной воды. В дверном проеме стоял Леви. Он не входил, дверь не скрипнула. Он просто возник там, как часть тени, отделившаяся от мрака коридора. Руки скрещены на груди, белоснежное жабо идеально выглажено и контрастирует с черной формой. Ни единой эмоции на лице — ни гнева, ни раздражения. Только взгляд — тяжелый, свинцовый, сканирующий, от которого хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться. — Так вот как ты себя ведёшь за моей спиной, Лавейн? — спросил он. Голос был ровным, как натянутая струна. — Я… — слова застряли у неё в горле, превратившись в невнятный, булькающий хрип. Весь её боевой запал испарился, оставив только липкий страх. — Капитан… я просто… я хотела объяснить… это недоразумение… — Нет, — отрезал он. Слово упало, как лезвие гильотины. — Ты «просто» нарушаешь субординацию. Не в первый раз. Ты ходишь без приказа, врываешься в штаб Разведки, пристаёшь к офицерам, отвлекаешь от работы своим присутствием. Он сделал один медленный шаг вперед. Звук его сапога по паркету прозвучал в тишине оглушительно громко. — Ты правда думала, что я не вижу? Что я слепой? Или ты просто ждала, пока сама нарвёшься на последствия? В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тикают большие напольные часы в углу. Тик-так. Тик-так. Старший офицер гарнизона с нескрываемым облегчением отложил перо и откинулся в кресле, скрестив пальцы на животе. Всем своим видом он показывал: «Теперь это твои проблемы, девочка. Я умываю руки». Мерседис побледнела так сильно, что синяк на скуле стал казаться черным провалом на белом листе бумаги. — Анастасия Лоррейн — офицер высшего ранга, ветеран, прошедший ад, и моя жена, — продолжил Леви, подходя ближе и чеканя каждое слово. — Ты — рядовой солдат гарнизона, перебирающий бумажки. Твоя задача — передать документы в канцелярию и уйти. Всё остальное — превышение полномочий, неэтичное поведение и преступная халатность. Он смотрел прямо на неё, сверху вниз, хотя был ниже ростом. В его глазах не было злости. Хуже — в них не было даже капли жалости или человеческого сочувствия. Он смотрел на неё как на грязь, прилипшую к подошве сапога, которую нужно просто счистить. — И если ты думаешь, что я позволю тебе клеветать на мою семью ради оправдания собственных больных фантазий — ты ошиблась корпусом. И эпохой. — Но я… я правда только хотела быть полезной… я думала, мы могли бы… — её голос задрожал, срываясь на жалкий, плаксивый шепот. Из глаз брызнули слезы, размывая тушь. Леви чуть сузил глаза, брезгливо наблюдая за этой истерикой. — Ты хотела выйти замуж за мою должность, — перебил он жестко, срывая покровы и обнажая самую суть. — За статус «жены Сильнейшего воина человечества». Ты хотела красивую картинку. А я выбрал человека. Не маску. Не удобную функцию. Живого человека со шрамами. Тебе этого не понять, потому что внутри ты пустая. Она пошатнулась, словно он дал ей пощечину, куда более сильную, чем физическая. Воздух вышел из легких окончательно. — Леви… — прошептала она, инстинктивно протягивая к нему дрожащую руку. — Капитан, — холодно поправил он, не шелохнувшись. — Для тебя — Капитан Аккерман. Он сделал паузу, давая словам осесть пылью. — И впредь ты появляешься в штабе Разведкорпуса только по крайней служебной необходимости и только через канцелярию. Я запрещаю тебе приближаться к моему кабинету и к моей жене ближе, чем на сто метров. Ещё один инцидент, ещё один косой взгляд или грязная сплетня — и ты пойдёшь под трибунал за дискредитацию старшего офицера. И этот разбор будет не от Лоррейн. Его голос стал тише, опаснее шелеста лезвия УПМ. — Он будет от меня. Леви развернулся на каблуках с идеальной военной выправкой. Его плащ метнулся за ним черным крылом ворона. Он вышел, даже не оглянувшись. Дверь за ним не хлопнула, но закрылась с плотным, окончательным звуком щелкнувшего замка. А Мерседис осталась стоять посреди аккуратных стопок чужих бумаг и холодных стен. Одинокая, униженная, с горящей щекой и размазанной косметикой. Впервые в жизни она по-настоящему, до ужаса ясно поняла: эта игра не просто проиграна. Она в ней даже никогда не была игроком.