Юноша с берега реки

Леонард испытывал его. Это Эми понял по тому, как нарочито медленно он отводил от него взгляд, как долго подавал ему блюда. Почти все они были из дичи, а остальные из домашнего скота. Он разглядывал зал, камин, витиеватые стулья и изредка пальцы Герцога, с перстнями разных форм и размеров. Глаза Эми встретились с огромными рогами на стене. Свежие, очевидно, что костяк ещё не окреп. Олень был молод. Он ел сочную траву, гулял по широким равнинам и искал любви. Вся его жизнь была впереди, но теперь он вынужден украшать стену этого здания. Невольник, которого не спрашивали о том, хочет ли он стать лишь рогами на стене. Эми застыл, смотря на них. Леонард это заметил. — Трофей с охоты. Был убит сегодня утром, а уже сейчас украшает зал. Хорошая работа, не так ли? — к губам Герцога прильнул кусок мяса, он был, казалось, даже не приготовлен, а может, просто вкус свежего мяса был приятнее зверю. — Это слишком жестоко, неужели Вам не хватает скота, что Вы вынуждены идти на подобное… на убийство? — Эми сник, вопрос был грубый, но ответа, который хотелось бы услышать, он не услышит, и он это знал. — Это не жестокость, Эмануэль. Так заведено природой, что сильный всегда нападает на слабого. Как бы тебе не верилось в обратное, это так. Люди давно перестали быть частью природного цикла, мы с тобой хищники, паразитирующие на этой земле. Сколько ты видел пóрубей*? Как часто, пока добился сюда, смотрел на поля, засеянные пшеницей? Много раз, мой мальчик, очень много раз. Мы с тобой давно перестали быть частью природы — мы захватили её и держим в узде, как лошадей. Разве ты не любишь шëлковые ткани? Не любишь спать на мягкой подушке? — такой взрослый и рассудительный, Герцог старался доносить всё мягко, казалось, что он определëнно хотел добиться какого-то понимания со стороны Эми. — Я знаю, что подушки делают из пуха, — мальчик злился, пытался показать норов, но получалось мало — Герцог легко усмирял его одним лишь взглядом своих тëмных глаз, в которых, то ли не было зрачка, то ли он заполонил всю радужку. — А шëлк? Ты знаешь, как делают шëлк? — Нет, не знаю. — Ты любишь бабочек, Эми? А мотыльков? Личинок этих самых мотыльков убивают тысячами, чтобы ты носил одну единственную рубашку. Нет, это делаем не мы, но там, за морем, мы скупаем эти красивые вещи из нежной, струящейся ткани, а потом дарим здесь, или покупаем, или продаëм. Эмануэль, — громко произнёс Леонард, вставая из-за стола и подходя к нему сзади, положив руки на спинку стула, — всё в этом мире продаётся и покупается. Даже люди. Крестьяне, ты думаешь, что они сами просятся ко мне в угодья? Я их купил! И я могу их продать. Если ко мне приедет какой-то купец, попросит молодую крестьянку, то я продам ему эту крестьянку. Даже тебя могут продать, Эмануэль. Ты тоже стоишь не так дорого. Всего-то выход к морю и защита клочка земли, на котором правит твоя семья. Я ведь могу их легко завоевать, одной войной меньше, одной больше. Тебя продали, Эмануэль. Через неделю, как я забрал тебя, они приехали, чтобы просить о твоём высвобождении и я предложил им море и защиту. И они согласились. Представляешь, сколько ты для них стоишь? — мужчина выплëвывал последние слова, смотря, как мальчик напрягся. А потом по его щекам, было видно, потекли струйки слëз. Его продали. Как какую-то вещь, продали и забыли. Поэтому не было ни писем, ни визитов, он больше не был частью семьи. Наверняка, теперь, когда набеги будут прекращены, матушка наконец-то будет спать спокойно. Продали. Вилка упала обратно в тарелку, к нетронутым кусочкам овощей. Всё бесполезно. Всё бесполезно, писать письма бесполезно и ждать бесполезно. — Это всё Вы, — он смахнул слезу и рыпнулся, чтобы побежать к двери, но герцог перехватил его за предплечье, — А-а-а-а, отпустите, — он подëргался в крепкой хватке, ощущая жжение от этой ладони, вцепившихся в него как клещ, — помогите! — Эмануэль, ты зря кричишь! Никто тебе тут не поможет! Тебя никто не выпустит! Ты теперь мой. — Я не вещь и я хочу к матери! — он дëргался, а потом с грохотом уронил огромный стул на пол, — Я не зверюшка какая-то! Герцог прижал его к себе, а мальчик, как взбеленившийся, вцепился зубами за ворот рубахи Герцога и потянул на себя. Ткань в треском рвалась, мальчик бился, стараясь высвободиться и на миг даже Леонард почувствовал, что ещё чуть-чуть и тот вырвется. Каблуками туфель он бил прямо по ботинкам и Герцог терпел, как год до этого ждал — стиснув зубы. Наконец, мальчик смог выбить его из колеи, ударив головой по подбородку и по ноге одновременно, отчего Герцог сделал шаг и грохнулся с Эмануэлем, споткнувшись о спинку стула, лежавшую на полу. Мальчик затих от страха. Герцог дышал глубоко, изо рта сплëвывая в сторону кровь со слюной. Волосы рассыпались вокруг головы и мальчик попытался встать с тела, ослабшего от падения, но Герцог стиснул его ещё крепче. Так они и лежали. На грохот уже заглядывали служанки, но смотря на картинку торчащих половинок тел из-за длинного стола, стыдились своего поведения и убегали, тихо закрывая дверь. Повисла звенящая тишина и мальчик не удержался, сплюнув прямо в лицо Герцогу. * По́рубь — место, где рубят, срублен лес; порубка.