Шаг до светлой половины

Странное чувство овладело ею. С одной стороны – да, то спокойствие, которого она желала, было ею наконец найдено, как если бы в мутной реке она нащупала дно или, блуждая в темноте, наткнулась на стену. Только вот и тревога, пусть и приглушённая, притухшая, не исчезла. Страха не было – лишь досадное, тянущее где-то под сердцем, будто присосавшаяся змея. Августовский вечер клонился к ночи – растущей, набирающей силу. Время замедления, густой крови, неохотно текущей в жилах – дело к осени. Время собирать плоды и камни. Она не помнила, сколько стояла вот так, склонив голову и до боли сжав руки, под ветвистой яблоней, дряхлой и сплошь облепленной лишайником. Пахло гнильём – опавшими яблоками, что оставались лежать в траве. Дурное изобилие – избыток ненужного. – Милая, всё в порядке? Антон стоял за забором, раскрасневшийся от холодного воздуха, растерянный. В заброшенный сад он за нею не полез – оно и правильно. – Да, – она помахала ему рукой, снова надела рюкзак. И, отвернувшись, пошла по тропинке вниз, в овраг. Воображение легко и смутно рисовало то уродливых косматых ведьм, то мертвецов с почерневшими губами, руками узловатыми и когтистыми. Ей не было страшно – напротив, этих ужасов хотелось коснуться. Всё это было так знакомо, так близко – и когда-то отвергнуто ею. Она плохо помнила, как так случилось. "Люблю, люблю", – говорили они, молодые, талантливые, гордые. И летели в огонь листки с затейливыми узорами, неясными словами, в корзину для мусора – рисунки. "Это не то, в чём ты хороша". "Зачем тебе все эти глупости?". "Грешно, нехорошо". В ветвях древнего вяза закричал, дико и пронзительно, висельник. Листва скрывала его от любопытных глаз, и не только гости, но и сами жители ближайших деревень принимали его голос за птичий. Романа выругалась, не пожалев крепких слов. Кричал он, конечно, от дикой тоски и невеликого ума, но где же ему было набраться мудрости в глуши, да ещё после не самой лёгкой смерти? На дне оврага привольно было змеям – плескали и играли в ручье, ничуть не боясь людей. Люди, впрочем, их тоже не опасались. По крайней мере, бабушка всегда брала воду из этих родников. Она же учила внучку не бояться мёртвых – живые пострашнее будут, их не остановишь верным словом. Через ручей брошена была доска, и Романа прошла по ней легко, как в детстве. Хорошо, думала девушка, что Антон не пошёл вслед за нею. Его бы встревожили все эти шорохи и стоны в тенях, плеск и смешки, сдавленные голоса. Романа различала их так ясно, как простую человеческую речь. – Всё никак не приведёшь его, не покажешь? В сумерках грузную фигуру женщины легко было принять за согбенное трухлявое дерево, а горящие глаза – за совиные. – Мне кажется, рановато, – сказала, улыбаясь, девушка. – Но он же не трус у тебя? – Не трус, бабушка, – успокоила старуху Романа. – И не обижает тебя? – Какое там – обижать! С теми, кто позволял себе грубость или жестокость, случались беды. Романа всегда чувствовала себя виноватой в этом. Поднималась луна, масляно-жёлтая, сытая. Романа слушала жалобы бабушки на сырость, истончившую кости, на зябкий сквозняк. И – на голод. Это было страшно. Романа уже пыталась уговорить бабушку уснуть, замереть среди деревьев – и, сроднившись с землёй, обернуться плакучей ивой. Вон сколько их на краю оврага, полощущих зелёные косы в прохладном потоке. Романа с детства знала, что однажды станет рядом с ними, что и её внучка придёт однажды набрать воды и рассказать о своей жизни, непростой, как у всех женщин их рода, ранимых и чужих миру. А бабушка вот не хотела. Её тревожили молодые парни и девушки, проходившие мимо. И хотя она пока боялась подниматься к ним, но уже не стыдилась звать их жалобным голосом заблудившейся, попавшей в беду старушки. – А я тебе принесла кое-что, – Романа сбросила с плеч рюкзак. Бабушка замерла, склонившись над ним, сощурив подслеповатые глаза, и у девушки теперь оставалось не больше минуты. С топором её учила обращаться сама же бабушка. Ведьма взвыла дурным голосом, когда Романа ударила ей по плечу – промахнулась, не попала по шее. Замахнулась снова, но проворнее оказалась бабушка: с силой толкнула девушку, запрыгнула, навалилась сверху. Словно издалека, будто из-под воды услышала девушка собственный истошный крик – куда там тоскливому воплю самоубийцы. И силы нашлись у ведьмы молодой против ведьмы старой – и отбросить, и повалить ту, и рубить, рубить, рубить... Крови не было никакой. Дрожа, как в лихорадке, смывая с рук чёрное и вязкое, слышала Романа, как зовёт её Антон. И надеялась, что он не спросит лишнего. Не спрашивая, не пытаясь дознаться – примет её.