Awake

      Он некрасив. Этот изгиб жизни приобретает шипастые рубцы и клокочет внутренним огнём. Ползёт и расползается дальше зудящей тишиной. Дальше, дальше, дальше. В тот момент, когда хрупкое сердце грубеет в широких ладонях, замедляя удары жизненного цикла. Он некрасив. Этот свет становится бархатно-синим, очерчивая силуэты в мрачные тени, где вместо голосов раздаётся естественный шум природы за небольшой рамой и гулкая тишина в высоких и холодных стенах дома. Тук, тук, тук. Зрачки по-сумасшедшему и напугано исследуют каждый сантиметр.       Запоминает. Впитывает и проклинает. Тихонько губы бормочут, и ладони сминают тонкий шлейф одежды. Здесь всё усеяно богатством и совсем некрасиво для души. Шаг за шагом, глубже в жерло, усеянное покорной волей и пропиткой тупого страха без уважения. Высокие потолки, тёмные ковры и золотые узоры пестрят перед глазами, запугивая. А в центре мужчина. Он красив, властен. Слишком для мальчишки далёк, непонятен, и руки у него грубые, сухие, тяжёлые.       Чимин украдкой оглядывает всё, что доступно его обзору, стоя рядом с воспитателем и не понимая: почему именно он? Чем он мог очаровать этого мужчину? В их пансионе уже давно практикуется выдавать особенных мальчишек в руки подобных людей, но ведь Чимин не изъявлял такого желания. Никогда. Был до омерзения послушным, покладистым, лучшим учеником и мечтал вырваться к совершеннолетию в мир своей убаюканной мечты. Он шёл к ней так тяжело, надломлено, немного болезненно, но шёл уверенными маленькими шагами. Оставалось совсем немного, два месяца, и вот она свобода ласкает кончики пальцев. Но нет. Теперь у него в руках огромный состоятельный дом, тело мужчины с клеймом высшего чина и полное отчаянье с дополнением отвращения. Чимин и не думал, что окажется в этом месте когда-либо.       — Вы не пожалеете о своём выборе, — воспитатель становится каким-то безликим. Чимин смотрит на него и не узнаёт больше. А мужчина улыбчив, подходит ближе, украдкой поддевает нежную кожу мальчишки на щеках, вертит к себе его личико и любуется, сладко расплываясь в тяжёлом дыхании. Чимин хочет вонзить нож в его руку по самую рукоять, но он просто стоит, плотно сжав губы, и задыхается в остром аромате альфы.       Он некрасив. Этот поворот пугает омегу, солнечное небо сквозь пальцы небольшой ладони окрашивается слишком неожиданно в мрачный оттенок, а яркий диск солнца обретает пустой круг. Чимин смотрит сквозь мужчину, точнее, уже не просто мужчину, а будущего супруга поневоле. Он его не выбирал, не чувствовал симпатии и видел только на обложках газет, которые таскал украдкой у воспитателя. Чимин не был заинтересован, в отличие от своих товарищей по несчастью. Их пансион помогал таким сиротам, как он, кто-то жаждал выглядеть лучше всех, урвать для себя шанс лучшего выбора, а кто-то выпускался с облегчением на губах и уходил в большую жизнь за воротами. И Чимин был как раз вторым вариантом: он жаждал вырваться, непоколебимый своей сиротской судьбой, он жаждал жить и дышать свободно.       У Чимина не было даже мыслей, чтобы отыскать свою семью, он не плакал, как некоторые дети, и не сидел у окна в ожидании чуда, он просто жил и боролся. Его ещё тогда детское сердце билось в хрупкой мечте и болело с жаром любимого дела. Балет был его мечтой. Воспитатели и директор пансиона видели это, помогали, протягивая руки в помощи, прекрасно видя потенциал мальчишки, оберегали и почти купали в своём внимании. Но почему же они так бессердечно продали его в эти сухие руки? Что стоило им предложить, чтобы растоптать и захлопнуть тяжёлую дверь за спиной? Что дороже человеческой жизни? Ответ всегда один.       Чимин понимает, видит окружающий лоск и понимает всё как ясный день.       Его жизнь ничего не значит. Его мечта — глупость.       Тот день знакомства с супругом Чимин помнит до сих пор, переболевших чувств становится катастрофически мало. Всё сменяется какофонией звуков и голосов, вереницей мучительных прикосновений к нетронутой коже. Он стоит на заднем дворе своего особняка и не чувствует этого самого «своего». Он дышит свежим запахом посаженных цветов в саду и не чувствует их аромата. Он смотрит на созданное своими руками и не чувствует ничего, кроме холода. Он смотрит и не видит. Слушает и не слышит. Живёт и умирает вовсе. Окружённый богатством, вниманием слуг, он не чувствует ровным счётом ничего. Бежать нельзя, попытаться можно, и Чимин пытался. Отстояв право заниматься танцами, он попытался обмануться и по глупости просто сбежать. Бежать как можно дальше, и плевать, что за душой ничего нет. Бежать и раствориться, исчезнуть, распасться на мириады крупиц и развеется по ветру.       Тогда он впервые почувствовал весь гнев сухих и тяжёлых рук с примесью едкого голоса. Альфа упивался своей властью, распалял адский жар под кожей мальчишки с каждым ударом, выломанной костью срывая с губ упоительный крик, надеясь услышать мольбу о пощаде, но ничего, кроме болезненного вздоха и хрипа, а медовый взгляд был пропитан лишь ненавистью, отторжением, и ни капли страха. Это его раздражало ещё больше, кто знает, чем бы это всё закончилось, не останови мужчину тогда его личный водитель, ставший невольным свидетелем трагедии. Чимин тогда пролежал в постели под присмотром домашнего доктора больше месяца.       И даже спустя четыре года боль напоминает о себе, на теле неделями не сходят синяки, потому что Чимин не идеальный супруг. Он словно провоцирует зверя каждый чёртов раз, насмехается и водит его кругами, желая лишь одного — развода. Все встречи, на которые его водил супруг, были сорваны или же Чимин вёл себя настолько незаметно, что дорогие гости шептались украдкой за их спинами. Но почему-то люди оказались странными: они воспринимали это иначе, а выходки молодого супруга лишь вызывали улыбку на губах мужчины. Только потом эта улыбка стиралась с лица, стоило им оказаться одним, и Чимин срывался в ответ, зная заочно, что он слабее по всем пунктам, как бы ни выворачивался, как бы не вгрызался в сухие ладони, и всё заканчивалось позорным провалом. Ровно до тех пор, пока мальчишка покорно не сдался.       Взгляд медовых глаз стал другим: без страсти, без желания бороться, пустым и отрешённым, но и это не нравилось альфе. Он сжимал хрупкое тело в своих руках, смотрел в глаза и с особым ядом вбивал в мальчишку свою власть, а Чимин просто считал. Один, два, три… Монотонно и бесшумно, перебирая одну цифру за другой. Он словно проверял своё терпение и желание жить дальше в стенах холодного дома, наполненного таким ярким солнечным светом.       Чимин опускает взгляд с ближайшего куста пионов и медленно вытягивает носок. Мышцы простреливает резкая боль, но он пытается, в который раз хватаясь за фантомную мечту. Он весь горит, жаждет свободы несмотря ни на что, до сих пор, под таким некрасивым углом его жизни ему всё ещё хочется наружу. Тело словно не слушается, отказывается, устало и болезненно колется, а ему бы вырваться.       На плечи ложатся знакомые ладони с тяжестью, и Чимин замирает, ставит ногу и цепляется пальцами за перила веранды. Альфа жмётся к нему ближе, с трепетом и нескрываемым обожанием скользит руками по спине и обвивает ими тонкую талию, зарываясь под кофту к тёплому животу. Он давит на него, прогибая и заставляя потерять равновесие, но мальчишка крепко держится, чувствуя холодные губы на шее.       — Готовься, сегодня у нас вечер, приедут важные гости, — альфа знает, его супруг будет послушным, в эти разы от него нечего ждать.       — Хорошо.       — Отлично, мне нравится, когда ты такой, — хрипло и горячо в самое ухо, мужчина давит сильнее, жмётся бёдрами теснее и раскрывает полы своего халата, желая подобраться ближе сквозь ткань.       Чимин смотрит перед собой и дышит необычно спокойно, только сжимает челюсть, когда чувствует, как беспардонно его штаны опускают, оголяя и заставляя грудью лечь на перила. В этот раз, когда его супруг в хорошем расположении духа, он действует осторожно, немного несдержанно, но всё же толкается сначала пальцами, смочив их слюной. Чимин даже не морщится. Поджимает губы и шумно выдыхает, давясь дискомфортом молча.       — Мой мальчик, — сводит руки от усталости, а слух режет осточертевшее прозвище, пока влажная и холодная головка касается его между ягодиц. Альфа толкается осторожно, шипит от узости, сдавливая талию до покрасневших пятен, входя глубже.       Чимин упирается щекой в руки и смотрит на зелёный газон. Он некрасив. Этот изгиб жизни приобрёл шипастые рубцы и клокочет внутренним огнём. Ползет и расползается дальше зудящей тишиной. В тот момент, когда хрупкое сердце грубеет в широких ладонях, замедляя удары жизненного цикла. Чимин видит случайного свидетеля — это личный водитель его супруга, тот от неожиданной картины сначала встаёт как вкопанный. Чимину он нравится в самом деле. Этот человек отличался от других: он не боялся приносить для омеги вырезки из газет, чтобы подпитать его любопытство внешним миром, не боялся редких разговоров и всегда украдкой помогал в саду. Чимин видит его отчётливо, а сердце вот сжимается в позорном, суматошном беге, всё, что он может, — это прикрыть глаза и начать отсчёт.       Один. Два. Три.

***

      «У них нет детей». Чимин оборачивается, когда слышит неприкрытый шёпот мерзких безликих гостей, улавливая косые взгляды, и лишь брезгливо скалится в еле заметной ухмылке. Он. Ни за что. Не. Родит. Ладонь скользит по лакированной поверхности стола, плавно огибает овальный угол и подбирается ближе к подносу с дорогим вином. Раз. Два. Три. Чимин не умеет по-другому, он умеет считать и испытывать своё терпение, ловя тяжёлый взгляд супруга с другой стороны зала. Мужчина смотрит ядовито, словно коршун, ему не нравится то, сколько алкоголя в крови его омеги, не нравится то, как он ласково общается с другими альфами, не нравится буквально каждый выпад.       Чимин упивается своим опьянением, его немного тошнит, но трезвость ума всё ещё преобладает, поэтому лёгкое прикосновение к локтю его немного тормозит. Омега приподнимает лицо и видит очередное безликое лицо местного альфы, тот улыбается так слащаво и маняще. Чимин пожалеет о том, что подарил тому один-единственный танец, пожалеет ближе к ночи, когда он останется один на один с чужим зверем. Потому что его супруг для него всё такой же далёкий и отвратительный. Яркие огни под потолком кружат голову, омега смотрит вверх и тонет, захлёбывается в окружающей духоте, желает вырваться подобно птице. Расправить крылья и упорхнуть. Жесты его аккуратные, изящные и плавные, Чимин мечтает оказаться не здесь, никак ни рядом с разгорячённым телом танцующего альфы, что прижимает его так крепко и душно и выдыхает куда-то в висок.       — Ты так… красив, — шепчут губы, еле задевая волоски светлых волос, а Чимин вдруг опускает голову, смотрит на это лицо и резко отстраняется с бесстыдной улыбкой на губах. Такой же ядовитой и колючей, какой он привык улыбаться за эти четыре года.       Дразнит и сбега́ет, омега прекрасно знает, как влияет своим запахом, внешностью и особенностью. Пользуется и провоцирует неустанно, когда оказывается вблизи супруга. Чимин смотрит на мужчину, чувствуя, с какой колючей болью впиваются его кончики пальцев в талию.       Раз. Два. Три.       Кажется, в этот раз разбивается хрусталь, когда омега задевает сервиз локтем и падает на пол у раскрытой лоджии. Улыбка почему-то не сходит с губ, это не счастье, не злорадство при виде разъярённого супруга — это уже безумство на грани истерики.       — Ну же, — цедит он сухими губами, вцепляясь мёртвой хваткой в жилистые кисти альфы, сжимающие его ворот рубашки и толкающие ближе к краю лоджии. — Это всё, что ты можешь? Издеваться? Держать меня на волоске от смерти?       У альфы зрачок в бешенстве расширяется, карий взгляд темнеет, руки дрожат, а в груди клокочет упоительное наслаждение от власти над хрупким омегой.       — Не провоцируй, даже не смей, — удар обжигает щеку и уголок губ, — надеешься, что я потеряю контроль. Ты, — он встряхивает омегу, больно прикладывает о перила и клонит его ниже, доказывая свою власть, показывая, что выбор жизни или смерти полностью в его руках, — не добьёшься своего!       Чимин прикрывает глаза, хрипло давит из себя смешок и безвольно поддаётся за сильными руками, желая провалиться в эту пустоту. Раз. Два. Три. Омега не даёт и секунды на раздумья, он шипит, словно зверь, скалится в борьбе и со всей силой, что имеет в хрупком теле, борется. Царапается, бьёт наотмашь, пинается и вгрызается клыками в чужую ладонь, когда оказывается прижатым к мягкому ворсу ковра у подножья постели. Альфе это словно нравится, он будто желает именно этой борьбы. Его существо сгущается, концентрируется в остром аромате и рычит в самое ухо:       — Брыкайся, сколько хочешь, ты принадлежишь мне.       Чимин кричит в пол, дико, громко и надрывно, когда клыки прорывают по тупому светлую кожу у ключицы, там же, где и десятки других укусов, превратившихся в тяжёлую гематому, не успевающую зажить. Альфа давит, вжимает в пол до невозможности вдохнуть, доказывая и подчиняя себе непокорность омеги, упиваясь горячим металлическим привкусом пионов. Рвёт глубже, делает один глоток и рычит от болезненного всхлипа.       Чимин теряется на мгновение, глохнет и слепнет от тупой боли. Всё нутро омеги жмётся где-то в самом тёмном углу и скулит от глупости носителя и страха перед зверем, возвышающимся над ним.       Раз. Два… Раз. Два. Три… Раз.       Омега сбивается со счёта, считает лихорадочно вслух и сбивается вновь, вслушиваясь в хриплый смех мужчины. Тело продирает тупая боль и жажда прекратить мучения. Пальцы выбивают короткие волоски ковра, рвутся подальше, тело простреливает зудящая боль. Он рвётся, рвётся из последних сил, тонет под тяжестью душного тела и теряется в поглощающей тьме.       Раз. Два. Три.

***

      Разбитый, опустошённый, бесформенной фигурой омега опускается на нижнюю ступеньку веранды в саду. Взгляд из-под полуприкрытых век блуждает по мрачным цветам в полумраке, а ледяная ладонь держится за перила, прикладываясь к ним виском.       — Чимин? — знакомый мужской голос тревожит слишком внезапно. Омега вздрагивает, выпрямляется и поднимает взгляд на альфу. Это тот самый водитель, Виен, средних лет мужчина с мягкой улыбкой и вечным сожалеющим оттенком в карих зрачках. Он осторожен, тих и слишком внимателен, когда пытается подойти к омеге.       Чимин сбился со счёта, сколько раз на свой страх и риск просил о помощи его. Но каждый раз получал в ответ сухое: «Я не могу, господин». А здесь он впервые обращается к нему просто по имени, и отчего-то глупая надежда расцветает в самом сердце. Мужчина тут же улавливает неподдельный блеск надежды в медовых глазах. И он старается не тянуть, говорит как можно тише, опустившись на колени и оказываясь за прутьями, почти в запретной близости от лица омеги.       — Я сделал то, о чем ты просил, — этих слов более чем достаточно, чтобы губы омеги дрогнули в улыбке. Счастливой и не поддельной. Он скользит руками между прутьями, перехватывает ладони мужчины и сжимает их крепко-крепко.       — Тогда всё должно получиться! — шепчет совсем тихо.       — Сейчас нельзя, подожди, — Виен успевает перехватить пошатнувшегося омегу, — ты рискуешь ещё больше!       — Сейчас или никогда, пока он занят с гостями, пока охрана нацелена на другое, когда ещё? — Чимин дёргается в руках и с осторожностью, прислушиваясь, озирается на дверь в зал.       — Я могу попытаться завтра…       — Никаких завтра, нет! Сколько ещё таких «завтра» у меня будет? Он не выпускает меня из дома, не выпустит и завтра!       — Чимин… стой, подожди, — у альфы сердце заходится в бешеном ритме, когда он видит, как отчаянно мальчишка рвётся к шкафу, доставая оттуда первую попавшуюся куртку, совсем неподходящую для такой погоды. — Вот, возьми хотя бы это, кто знает, сколько тебе придётся прятаться, должно хватить на первое время.       В ладони омеги вкладывают внушительную пачку денег, Чимин тормозит, смотрит как-то странно на деньги в ладонях и хочет уже отказаться, но Виен отталкивает, перехватывает и прячет во внутренний карман куртки вместе с какой-то запиской.       — Когда ты выберешься за город, а ты выберешься, отправляйся по этому адресу, там живёт один мой хороший знакомый, он поможет тебе, — речь альфы быстрая, тихая и немного сбивчивая. Он волнуется, чувствует неприкрытую брешь в плане омеги, словно весь болеет изнутри, пока позволяет ему быстрым шагом сбежать по лестнице на задний двор.       Чимин кивает, забирает ключи и судорожно выдыхает. Ему нужно всего лишь выйти через задние ворота, в этот вечер охрана всецело поглощена гостями, а значит, у него всего лишь одна-единственная попытка. Виен тормозит у нижних ступенек, его лихорадит от волнения, пока он видит отдаляющийся силуэт омеги.       Он замёрзнет. Потеряется. Растеряется. Что угодно, и всё это волнует его нестерпимо. Но Чимин выглядит таким растерянным и слабым только на первый взгляд. Калитка поддаётся легко, а холодный воздух за ней будто другой, насыщенные, словно целый Мир. Чимин не медлит ни секунды, он бежит, насколько это возможно с его ногой, слегка, самую малость, прихрамывая, мчится вглубь отдалённого леса, теряясь в его темноте. Честно говоря, ему будет плевать, если он потеряется здесь, провалится в овраг и переломает себе все кости, только бы не в душных стенах и не в чужих руках. Подальше отсюда.       Он бежит, что есть силы, растирая воздух до жгучей боли в груди, но бежит, цепляясь попутно руками за ветки деревьев, перескакивая торчащие широкие ветви из земли. Он знает, изучил местность по карте в укромных встречах с Виеном, изучил каждый свой шаг, потому что мужчина сам обследовал территорию несколько раз. И Чимин запомнил каждое слово, впитал в себя как губка. Где-то справа от него в нескольких метрах должен быть овраг. Чимин помнит их план. Он скидывает с себя ненужную куртку и остаётся в одном свитере, времени нет, прикрывает глаза, чтобы вдохнуть немного глубже и бежит на память, чувствуя дикую усталость в правом колене, тянущуюся до самой лодыжки. Лишь вопрос времени, когда хозяин дома хватится своего супруга, поэтому Чимин должен бежать из последних сил. Он ведь так долго готовился к этому.       Так долго и тщательно. Он не имеет права на ошибку. Лишь на безумство и бесстрашье.

***

      Лёгким больно, ноги дрожат. Чимин хватает ртом воздух и опирается на дерево, растирая рукавом единственной тёплой вещи взмокший лоб. Старается притаиться, перестать дышать так шумно, чтобы прислушаться к шуму ближайшей трассы. Он должен быть где-то здесь, совсем рядом. Ещё рывок, но ноги становятся совсем тяжёлыми. Медленно перебирая ногами, омега опирается на деревья, продолжая идти дальше. Дышать совсем становится больно, а тело вновь отказывается слушаться.       Шум отдалённый, в такое время машин на дороге совсем мало, Чимин почти теряется, когда видит среди мрачной завесы деревьев слабое свечение уличных фонарей. Шаг, один за другим, тяжелее, почти невозможно. Он буквально чуть ли не вываливается на трассу и лихорадочно стонет, падая на колени. Взгляд блуждает по блестящей от недавнего моросящего дождя дороге, и омега надломано улыбается.       Чимин видит, как за поворотом вырисовывается свет фар, неожиданно страх быть обнаруженным опутывает с новой силой. А вдруг его уже хватились? Сколько он бежал? И успел ли? Первым инстинктом срабатывает попытка подняться и снова скрыться за деревьями. Это такси. Обычное такси. Омега не успевает среагировать быстрее, слишком устал, думает, что уже потерял возможность, как машина, проехав мимо него, вдруг останавливается и сдаёт немного назад.       Стекло медленно опускается, Чимин смотрит диким взглядом и дышит через раз, когда видит за стеклом мужчину преклонного возраста.       — Эй, малец, ты там живой? — мужчина немного приподнимается на месте, вглядываясь в омегу, и подозрительно хмурится. Чёрт знает, что его дёрнуло тормознуть, когда он увидел сидящую фигуру у дороги. Пьян ли мальчишка или что похуже, он не знает, но почему-то проехать просто мимо не удалось. — Перебрал что ли?       Чимин поднимается на ноги, облизывает сухие губы и несмело делает всего один шаг ближе.       — Дядюшка, отвезите меня, — омега лихорадочно вспоминает название городка и даже не представляет, насколько это может быть далеко и получит ли он отказ, — в деревню Камчхон.       Лучшее место, где можно затеряться на первое время.       Мужчина долгую минуту смотрит на парня, хмурит брови и поджимает губы.       — Ты хоть заплатить-то сможешь?       — Д-да, деньги у меня есть, — Чимин кивает тут же, в панике тут же зарывается пальцами в карманы джинс и чуть ли не выдыхает облегчённо, когда находит заветную пачку денег, думая, что потерял их по дороге. — Пожалуйста, отвезите меня туда, я заплачу сколько вы скажете.       — Ты полегче-то с обещаниями, я ж могу и попросить сколько захочу, — мужчина хитро улыбается, и Чимин весь сжимается, получается автоматически, срабатывает примитивный испуг. — Да ладно, залезай. Вон как напрягся, мне всё равно в ту же сторону надо. Тебе крупно повезло, что я мимо проезжал.       Чимин дрожащими руками тянется к задней двери и взбирается на сидение, усаживаясь почти в самом уголке и аккуратно захлопывая за собой дверцу.       — Спасибо, — тихо и опустив взгляд.       Водитель кидает быстрый взгляд в зеркало переднего вида, оглядывая бегло путника, и всё же заводит машину.       Чимин ёжится от колючего взгляда и зачем-то тянет повыше ворот свитера, чувствуя себя слишком беззащитно. Но никаких вопросов он не встречает, мужчина лишь предупреждает, что платить придётся по накрутке счётчика, после чего уточняет, имеет ли омега что-то против музыки, и тот качает в отрицании головой. Тихая мелодия старых годов заполняет салон, а сам омега немного расслабляется, вжимаясь лбом в дверцу, стараясь смотреть лишь на дорогу.       Раз. Два. Три.       Считать он слишком привык, получается как-то само собой. В салоне машины его окутывает тепло и впервые спокойствие. Он засыпает медленно, с каждым разом веки всё труднее открыть, тело слабеет от бесконечной усталости, а сердце забивается в спокойном ритме.

***

      Чимин просыпается от того, что машина мягко тормозит. Он вздрагивает и почти подскакивает на месте, широко открывает глаза и почти слепнет от незнакомого вида за окном. Море. Внизу тянется длинный горизонт моря, а рядом словно гора, состоящая из множества домов. Он не видел ничего, кроме каменных стен, и сейчас такой вид для него — дикость.       — Проснулся? — Чимин вздрагивает, быстро поворачивает голову к мужчине и понимает, что они довольно долго стоят на месте. — Мы приехали, мне в другую сторону, тебе туда.       Омега лишь кивает, достаёт смятые деньги и отдаёт водителю названную сумму.       — Тебе бы в больницу не помешало, — мужчина успевает окинуть мальчишку ещё одним настороженным взглядом, но омега ничего на это не отвечает. Он выбирается из машины и ёжится от прохлады улиц, обнимая себя же за плечи.       Сейчас ему предстоит долгий путь по совершенно чужому месту в поисках нужного адреса. Выглядит он и правда потаскано, измученно и слишком бледно. Будет не удивительно, если люди начнут шарахаться от него. Но самое сладкое — это первый шаг в сторону усеянных домами улиц. Неужели у него получилось? Или это мнимая удача? Или он просто спит? Сильный щипок себя за плечо заставляет зашипеть, нет, он не спит. Ему и правда удалось вырваться?       Чимин не спешит, с жадным любопытством оглядываясь вокруг. Солнечная погода опутывает лёгким теплом и ярким спектром переливающихся красок. Людей здесь немного, многие сейчас на своих рабочих местах, оттого где-то слышен детский смех, редкие прохожие, вереница узких улочек между домами, магазинчиками и миниатюрными кафешками. Взгляд огибает названия небольших табличек, но пока ничего даже приблизительного, а он успел продрогнуть осенним днём в одном свитере.       Чимин останавливается у небольшой детской площадки, видит двух омег с детьми и пробует всё же подойти ближе, чтобы спросить нужный адрес. Парни удивлённо смотрят на него, особенно цепляются за цвет волос и аромат, хмурятся.       Чимин и забыл, как он бросается в глаза своей особенностью и видом. У таких омег, как он, особенная внешность и аромат, раскрывающийся в трёх оттенках, и таких, как он, довольно мало, и считаются они редким явлением. Оттого и большинство таких омег крутится в верхушках под руку со своими покровителями. Чимину вдруг становится не по себе, но он старается скрыть свой дискомфорт и просит подсказать в какую сторону идти. Омеги переглядываются и оба указывают на две улицы выше. Чимин кивает им, благодарит как можно более открыто и старается скорее скрыться из виду.       Он явно здесь как белая ворона, и это может стать большой проблемой. По пути к нужной улице он всё же заскакивает в первый попавшийся магазинчик к какой-то старушке, приобретает только кепку и тонкую ветровку, чтобы оставить достаточно денег на первое время. Есть хочется безумно, но он не имеет права сейчас на такую прихоть.       Знакомая улица показывается за очередным поворотом и подъёмом в гору, остаётся найти нужный номер. Нога нестерпимо болит, а некоторые места на теле напоминают о дискомфорте и почти забытых картинках. Ему всё ещё страшно, самую малость или же гораздо больше. Он бы не сомневался в словах Виена, не смел бы, но чувство самосохранения настойчиво напоминает о себе.       «39» — жирным шрифтом, и немного покорёженная табличка на самых краях, скорее всего, от дождя. Небольшая стеклянная витрина, уставленная всевозможными горшками, вывеска с названием кафе. Здание выглядит гораздо выше рядом стоя́щих домов, возможно, хозяин этого места живёт здесь же на втором этаже. Чимин не видит посетителей, поэтому осторожно тянется к двери и толкает её от себя. Колокольчик звенит над головой, уведомляя хозяев о новом посетителе.       Чимин замирает на самом пороге, в нос ударяет аромат выпечки и кофе. Из-за прилавка выходит альфа. Чимин даже нервно сглатывает, делает неловкий шаг назад и замирает. От него пахнет мятой, холодной, почти ледяной, и хвоей. Выглядит он устрашающе из-за того, что одет во всё чёрное, у него — прожигающий взгляд чёрных непроглядных глаз, слегка вьющиеся тёмные пряди и незажженная сигарета в зубах. Если так встречают всех посетителей, тогда Чимин не удивится, узнав, что в это место никто не заходит.       Альфа впивается в него взглядом, будто изучает, медленно скользит глазами по фигуре вверх и останавливается на торчащих из-под кепки светлых кончиках волос, а затем он наконец заглядывает в медовые ореолы.       Чимину он напоминает местного бэд-боя из бандитских группировок. И от этого совсем становится странно, неужели Виен его имел в виду?       Альфа чует запах, видно, как он слабо, но всё же принюхивается к аромату пиона. Однако в этот момент дверь в помещение открывается, и Чимин сталкивается с другим омегой.       — У нас посетитель в такую рань? — Чимин совсем потерялся во времени и даже не представляет, что вошёл в кафе, которое должно открыться только через три часа. Омега кидает быстрый взгляд на парня в чёрном и морщится. — Чонгук, ты ещё не переоделся? Пугаешь мне тут детей, брысь отсюда!       — Вообще-то, он вошёл сюда до открытия, — этот самый названный Чонгук, когда открывает рот, звучит не так устрашающе: у него довольно тихий бархатный голос в контраст его образу.       Старец разворачивается наконец к Чимину и оглядывает его, сначала в глазах — любопытство, затем проблеск какого-то чуждого узнавания, словно он видел уже его где-то.       — Ты — Чимин, верно? — омега старается говорить осторожно, обрывает попытку протянуть руку и дожидается кивка. — Виен говорил о тебе…       Старец замолкает, поджимает губы, и Чимин прекрасно чувствует, как тот замешкался, как засомневался, пока с любопытством рассматривал нового гостя. Чувство тревоги окутало младшего омегу. Неужели сейчас его выставят за дверь? Виен, наверняка, рассказал, кто такой Чимин и почему он сейчас стоит на его пороге.       — Меня зовут Чжису, — Чимин вздрагивает, опускает взгляд на протянутую ладонь, старший омега видит неприкрытый страх. — Я знаю, кто ты, знаю, как тяжело ты сюда добирался. Ты можешь не бояться, Чимин.       Чжису произносит слова с особой осторожностью и мягкостью и аккуратно подходит ближе, первое, что позволяет себе, — это прикоснуться к предплечьям мальчишки, почувствовать проходящую дрожь и аромат болезненного горьковатого привкуса пионов. Чимин почему-то подбирается весь, он так надеялся и в то же время так боялся сломаться под разрушенной надеждой. Но вот она протягивает руки, касается его и шепчет с особой осторожностью его имя.       — Всё хорошо, не бойся, — осторожно и совсем тихо. — Чонгук, принеси воды! Чимин надрывно тянет воздух в лёгкие, держится из последних сил и проклинает свою минутную слабость перед этой теплотой в морщинистых руках. Мягких и надёжных, он чувствует омегу так открыто, потому что тот позволяет. Показывает, что ему можно верить, и Чимин сдаётся. Дышит немного неровно, но не плачет, лишь мечется взглядом по солнечному морщинистому лицу Чжису и не верит в происходящее.       Чонгук возвращается очень быстро, пододвигает стул позади младшего омеги и держится на расстоянии, потому что видит, как тот напрягается в его присутствии. Альфа протягивает стакан с водой старшему, а тот, в свою очередь, поддерживает его у ладоней Чимина, помогая сделать несколько глотков.       — Вот так, молодец, ещё пару глотков. Дыши ровнее, вот так, — Чжису делает глубокие вдох и выдох, помогая мальчишке утихомирить нарастающую панику.       Он понимает и чувствует, как устал младший омега, видит, как из-под растянутых рукавов свитера виднеются почти зажившие ссадины, улавливает ободранные ладони и видит разодранные коленки на джинсах.       — Чжису…       — Потом, Чонгук, останься внизу, я отведу его наверх.       Мальчишка позволяет к себе прикоснуться немного теснее, и Чжису, приобняв за плечи, медленно ведёт его наверх. Они проходят в ванную комнату, Чимин с силой цепляется за края своей одежды, не позволяя и миллиметра с себя стянуть, старший омега кивает, соглашается и позволяет ему остаться одному.       — Прими душ, немного отдохни, вот вещи. Чонгук покажет тебе твою комнату, его бояться не нужно. Он, знаешь, как бультерьер, с виду угрожающий, а на самом деле - душка. А мы с тобой поговорим вечером, когда ты отдохнёшь, ладно?       Чимин так много хочет сказать, но его сковывает что-то совсем неизвестное. Ему бы хотелось для начала поблагодарить за то, что его не выгнали за дверь, хотелось просто самому представиться, хотелось многое узнать, хотелось извиниться, но вместо этого его сковала тяжёлая тишина.       Комната наполняется теплом и ароматом мыла, а Чимин стоит истуканом и смотрит на себя в отражении. Загнанный, чужой, совершенно диковинный для простых людей и глубоко израненный. Он не спит. Не спит. Не спит! Снова с силой щипает себя и мучительно стонет от резкой боли по месту, где стал только заживать синяк. Омега вымученно выдыхает, опускается на колени и сгибается до тех пор, пока не утыкается лбом в пол.       Раз. Два. Три…       Счёт помогает ему успокоиться и в то же время пугает.       Горячий душ болезненно бьёт по изнеженному телу, но он будто специально терпит, обнажённый, наконец ступает под струи, и все неприкрытые раны тут же обжигают. Пальцы машинально скользят по уродливым шрамам у ключицы. Больно. Укусы болят нестерпимо, с кривыми краями и уродливой памятью. Он лишь надеется, что сможет скрыть всё это под слоями одежды. Эта метка уродует его, жалит кожу изнутри и снаружи.       Сколько он пробыл под душем, сложно подумать, Чимину вообще сложно сейчас ориентироваться во времени. Оставленные вещи облегчают, льняная рубаха с длинными рукавами приходится ему впору. Он старается скрыться под одеждой и неуверенно выглядывает из-за двери. Вздрагивает и чуть ли не запирается обратно, когда видит у стены альфу. Тот стоит, подпирая стенку, сложив руки на груди.       — Я думал, ты там уснул, — обращается он к омеге, видит настороженность в чужих глазах и делает шаг в сторону. — Пойдём, я покажу, где ты можешь расположиться.       Чимин выходит из своего укрытия и осторожно ступает следом, держась ближе к стене. Омега отвлекается, когда разглядывает узкий коридорчик, и чуть ли не упирается носом в грудь альфе, который неожиданно остановился у дальней комнаты, куда они шли.       — Я тебя не съем, это так, между прочим.       — Я тебя и не боюсь, — Чимин шепчет, стойко выдерживает положение, чтобы не отступить, и поднимает взгляд прямо в тёмные омуты. Какие же они у него чёрные и непроглядные. Вблизи он и правда не выглядит так устрашающе, если не считать тёмной косухи, джинс под цвет и проглядывающей татуировки на левой руке.       — Правда? — почему-то вторит ему в ответ альфа тоже шёпотом. — А мне показалось, что боишься, — Чимин выдерживает странное поведение этого парня, когда тот вновь тянет аромат омеги и почему-то с нескрываемым любопытством изучает влажные пряди волос, продолжая говорить так же тихо: — Никогда не видел вживую подобных тебе.       Чонгук отступает в сторону, пропуская омегу вперёд. Чимин замирает, медленно оборачивается к альфе, и с языка хочет слететь колкость, язва, попытка защитить себя, но последующие слова Чонгука заставляют просто приоткрыть губы в недосказанности.       — Мне жаль, что такое чудо используется не в лучшем свете, — после чего он отходит, прикрывая за собой дверь. — Комната в твоём распоряжении.       Чимин смотрит на дверь и только впервые осознаёт, что сейчас его сравнили с чудом, а не диковиной вещью для красоты в виде трофея. А ведь всю свою сознательную жизнь он слышал лишь зависть от других омег и видел жадные взгляды альф.       — Спасибо, — почти неслышно шепчет омега, опуская голову и прикрывая глаза.       Никто ещё не смотрел на него с таким простым любопытством и неприкрытым восхищением. Чимин бы спутал этот взгляд с той самой похотью и желанием, но нет. Чонгук не выглядит таким ни минуты.