Анна Штольман

Штольман пришёл к ней с рассветом. Влез в окно Анниной гостиной, как дворовый мальчишка. Предупредительно постучал в дверь спальни и дождался пока Анна, заспанная, наспех одевшаяся в домашнее платье, откроет. У него был порван сюртук, слегка кровили скула и перевязанное запястье: в целом Штольман имел самый что ни на есть разбойничий вид. Он сдержанно улыбнулся, не зная, как следует себя вести. Глубоко вдохнул, намереваясь сказать что-то, по-видимому, очень важное, но Анна решительно, почти со злостью, выставила незваного гостя из спальни (он, впрочем, не заходил дальше порога: пять лет в тюрьме могут многое изменить в восприятии человека. Например, усыпить совесть или, наоборот, заставить её раскрыть глаза), усадила на цветастую кушетку и стала хлопотать над раной. Яков против своего обыкновения привалился к спинке и осел тряпичной куклой. Он безмолвно наблюдал, как Анна проворно заплетает косу, ходит из маленькой гостиной в спальню и обратно, возвращаясь с ватой, бинтами, ножницами, склянками. Движения у неё были скупые, выверенные. Штольман смотрел на Анну неотрывно. Только прикрыл глаза, когда запекло скулу. Шесть часов он носился по крышам и подворотням и всего двадцать минут назад закончил дела в Полиции, но отпустил экипаж за полсотни шагов от дома Мироновых, чтобы не было слышно цоканья или стука колёс. Теперь Штольман был измотан. - Сидите тихо, Яков Платоныч, я приготовлю чай. Мужчина сделал над собой усилие, чтобы преодолеть тяжесть, которая опоясывала всю голову от затылка до переносицы, и заговорить. - Анна Викторовна, я не за тем пришёл... - Ах, не за тем? Так мне не надо было лечить вас? Может, надо было оставить, как есть, и смотреть потом, как от вас отделяют части, спасая от заражения крови? Анна впервые за всё утро посмотрела ему в глаза, сердито и строго нахмурив тонкие брови. Штольман так и застыл с открытым ртом, покоряясь. Не даёт сказать, уже полгода не даёт сказать, и слова, исколов язык, запеклись в гортани, как венозная кровь. Анна прихватила окровавленную вату и выскользнула в коридор. Юбки почти не шуршали, когда она двигалась. Дверь не скрипнула и закрылась плотно. Штольман сидел тихо, почти что дремал, - тяжесть разлилась теперь и по телу. Полоска ослепительно-рыжего на горизонте становилась всё шире и расцвечивала серые сумерки комнаты яркими лучами. Приходилось немного щуриться. На столике рядом с лекарствами и бинтами стоял скромный букетик полевых цветов. Ей кто-то подарил? Штольман не дарил давно. Вообще-то, он практически никогда не делал ей подарков. Смешно сказать, не осмеливался. Цветы были нежные, как румянец Анны Викторовны. Оставшись в одиночестве, Штольман, наконец, дал себе труд оглядеться. Светло-голубая комната с белой мебелью и пушистым ковром возле камина. На стенах рисунки животных и птиц. Разглядывая их, Штольман почувствовал себя старым, невероятно старым, и собственное тело, сейчас такое тяжелое и беспомощное, опротивело. Руки - большие, уже перехваченные сеткой мелких морщин, - казались здесь абсолютно не к месту. Ещё этот кашель... За окном разливалось щебетание. Анна злилась. Больше на себя, за переживания, от которых не могла укрыться в равнодушии. Она с беспокойством думала, что Яков Платоныч совсем себя не бережёт, и что чайник нагревается слишком медленно. Она сожгла всё, запачканное кровью, вымыла руки и всё не могла понять: как можно быть таким взрослым, но при этом отчаянным, точно сорвиголовые офицеры на первом году службы? Как можно очевидных вещей не замечать?.. Сноровисто расставляя на подносе сыр, мёд и чай, Анна ощущала себя как в лихорадке: всему телу то жарко, то холодно. Дурак, чурбан неотёсанный... ну не бережёт ведь себя совсем. Дверь во двор с шумом открылась, и за ней показалась кухарка Марфа, женщина дородная, но чрезвычайно расторопная. Увидев хозяйку, она оторопело встала в дверях и принялась теребить рукав. Анна ободряюще улыбнулась кухарке и подхватила поднос. - Ухожу-ухожу из ваших владений, Марфуша, - шутливо сказала Анна Викторовна и вышла. С каждым шагом по коридору уголки девичьих губ опускались ниже, пока улыбка не вытянулась в скорбную узкую линию. Анна не понимала - Якова, себя. Он сам выстроил стену молчания, сам во всём виноват!.. ну почему душа так радуется его приходу? Одна из дверей позади Анны скрипнула. Анна остановилась. - Дядя, ни слова. - А я молчал. Я вообще вниз, к погребу... в смысле, на свежем воздухе прогуляться. Анна поспешила дальше. Когда она вошла в свои комнаты, Штольман спал, устроив голову на сгибе локтя. Так и не лёг. Он, должно быть, заметил на столике батистовый платок с монограммой Анны Викторовны. Теперь платок накрепко сжали пальцы раненой руки. Яков Платоныч был очень бледен, но дышал ровно. На какое-то время Анна забыла, что стоит посреди комнаты с подносом в руках. Опомнившись, она опустила ношу на столик. Фарфор звякнул о медь, и Штольман дёрнулся, сразу будто подобрался, ожидая любой опасности. Анна вороватым движением стёрла влагу из уголков глаз. - Анна Викторовна! Штольман вдруг охрип, но его это совершенно не волновало. Анна смотрела на мужчину в точности так, как раньше, открыто, растерянно и доверчиво. - Вы прекрасны... Снова разозлилась, будто изнутри заледенила. Вздёрнула подбородок и отступила на шаг. Сохранять равнодушие под пронзительным взглядом Штольмана было решительно невозможно. - Ах вот зачем вы пришли? Уходите. Сейчас же, немедленно! Яков сделал попытку встать, но внутри что-то сдавило, да так, что воздух из лёгких вышибло. - Не смейте вставать! Сквозь пелену боли Штольман снова посмотрел на Анну, в этот раз с удивлением и весельем. Молодая женщина смутилась, но постаралась скрыть это. Она медленно выдохнула и потёрла виски пальцами. - Вы отдохнёте здесь, а днём уедете в экипаже, - решительно заявила Анна. - Меня увидят ваши родные, - кротко напомнил гость, с осторожностью выпрямляя спину. - Яков Платоныч, где ваша сообразительность? Вас и так все увидят! От досады Анна закусила костяшку указательного пальца и принялась ходить перед столиком. - И так вас увидят, несносный вы... да пейте же чай, пока он горячий. Переложив косу за спину, Анна наклонилась к столику, наливая горячий напиток в чашки. Штольману было плевать на чай, хоть и сделанный для него специально. Он забрал у Анны чайник и не очень ловко отставил в сторону - на бинты или что-то другое. Взял тонкие белые руки в свои. Свежая повязка совсем не мешала. - Анна Викторовна, сядьте и выслушайте, прошу. А потом хоть метлой гоните. От неожиданности Анна коротко рассмеялась. Штольману показалось даже, что странная тяжесть покинула тело. Анна взяла себе блюдце и чашку чая, села на кушетку в некотором отдалении от гостя. Штольман развернулся к ней, насколько это было для него возможно и попытался снова взять за руку, но Анна не позволила. - Вы помните, Анна Викторовна, я говорил вам про обстоятельства, которые удерживали меня от любых обещаний. Вы сегодня очаровательно вспыльчивы, но всё же, дослушайте до конца. Это обстоятельства непреодолимой силы. Я никогда ничего не рассказывал вам о них, не собираюсь и сегодня. Нет, вы дослушайте, - мужчина посмотрел на Анну исподлобья, вложив в слова все остатки сил. Его голос обрёл ту самую уверенность, которой никто не мог сопротивляться, кроме, пожалуй, Анны. Однако сегодня и она решила послушаться. - Я надеюсь, что когда-нибудь смогу рассказать вам всё, Анна Викторовна. Я малодушно мечтаю об этом, хоть и не достойно мужчины впутывать в свои дела женщину, такую честную и чистую, как вы. Важнее другое. Эти обстоятельства больше надо мной невластны. Сегодня ночью я... впрочем, это тоже неважно; Анна Викторовна, я скоро восстановлю свою репутацию, я куплю поместье, какое вы захотите, возможно, не сразу, но... я прошу вас, дайте мне ещё три месяца. - Что? - Анна потерянно моргнула и на всякий случай отставила чашку на стол. Штольман отвёл взгляд. Рассеянно посмотрел в свою чашку и опустошил её залпом. - Знаю, я не очень подходящая партия: не слишком богат, не молод, а вы достойны самого лучшего, но... просто так я не отступлюсь. Прошу, Анна Викторовна, дайте мне три месяца. Я восстановлю своё честное имя и состояние и буду просить вашей руки или перестану тревожить вас навсегда. Я почти разобрался с тем, почему духи... - Как. Ты. Можешь. Яков снова поднял голову. Анна побелела от гнева. В бездонных глазах блестели слёзы. - Как ты можешь говорить о том, чтоб оставить меня теперь, когда я увидела тебя живым и здоровым?! Я проплакала все глаза, когда ты исчез, я ездила в Петербург просить за тебя... думаешь, я переживу, если ты снова исчезнешь, циничный ты эгоист?! - Анна Викторовна. Слова дались с огромным трудом. Штольман поймал себя на мысли, что это глупо. Почему Анна Викторовна, когда давно уже Аня? К чему отчество, когда хочется просто сгрести в охапку, как маленького ребёнка, и ни на шаг не отходить? Он так и сделал. Придвинулся аккуратно, чтобы опять не скрутило болью, и успел обнять до того, как Анна собралась подняться. Она рыдала взахлёб и пыталась вырваться. Она бормотала что-то невнятное и гладила Якова по голове. Её волосы пахли ладаном. Наконец, Анна принялась глубоко дышать, хотя время от времени у неё вырывались редкие всхлипы. Штольман заметил, что кровь выступила на его повязке, но предпочёл помолчать. - Я сказала родителям, что никогда не выйду замуж, потому что думала, что ты никогда не позовёшь, - призналась Анна и снова заплакала, прижавшись к плечу Якова. - Ты ведь не звал... Нину... Мужчина сжал Анну так крепко, что дышать стало затруднительно. Только чуть отвёл окровавленную кисть, чтобы не запачкать платье. - Во-первых, - тяжело заговорил он, - я был дурак и сноб. Во-вторых, она сама не хотела, чтобы я на ней женился. С тобой всё иначе с самого начала, Аня, мне странно, что ты сравниваешь себя с какими-то другими женщинами. Мне всегда казалось, что если женщина хочет, то нет ничего плохого, это всего лишь... я говорю и чувствую, насколько же это глупо. Всё иначе... Я жил, не чувствуя земли под ногами, жил так, будто завтра не наступит... а теперь расплачиваюсь. Долгих пять лет, которые мог бы провести с тобой. Так они и сидели. Анна обхватила крепкую шею руками, и сбивчиво зашептала около самого уха. - Молчи, молчи. Вы, мужчины, всегда думаете, что женщинам от вас нужны украшения и богатства одни... ничего вы не понимаете. Нам от вас нужны забота и дети. Если ты уедешь из Затонска, я уеду с тобой. Обвенчаемся в ближайшей церкви и поедем... восстанавливать наше честное имя. Штольман хмыкнул и коснулся губами её макушки. - Ты фантазёрка. Анна поёрзала и фыркнула, выражая упрямство. Снова опустила голову Штольману на плечо. - Я тебя люблю. - Я по вам с ума схожу, Анна Викторовна. Давайте подумаем, как мне вернуться домой.