Анна Штольман

Глазам стало больно от света, и Анна прищурилась. - Окна, - тихо сказала она, не имея сил выразить своё желание точнее. Штольман вскинул голову, глухо ударившись затылком о стену. Сколько всего отразилось в серых глазах! Яков тяжело поднялся и, подойдя к кровати, сел прямо на пол. Анна улыбнулась. Это получилось у неё не сразу. На глазах выступили слёзы - не то от радости, не то от жжения. Собравшись с силами, она снова попросила задёрнуть шторы на окнах, и Штольман выполнил просьбу с такой энергией, будто именно ради этого пришёл в комнату и просидел здесь неизвестно сколько. Мария Тимофеевна все ещё спала. Изредка выразительное лицо хмурилось или, наоборот, брови поднимались, будто она чему-то удивлялась. Анна и Штольман говорили шёпотом и смотрели друг на друга неотрывно. Девушка была едва не белее простыней, под глазами у неё залегли густые тени. Тусклые русые волосы у корней переходили в седину, и казалось будто вся макушка пыли. Только некоторые одинокие пряди сохранили свои цвет по всей длине. Яков Платоныч выглядел как дворовый кот после драки: на исхудавшем лице оставили след и ночи без сна, и постоянное беспокойство, и напряжение последних дней. Под домашним костюмом явственно угадывались бинты. Анна коротко задавала вопросы, иногда бессвязно. Сначала Яков отвечал очень многословно и бестолково, то захлебываясь словами, то забывая их, и был сам на себя не похож. Скоро он справился с волнением и стал говорить неторопливо излагать историю с самого начала. Анна пробыла у сектантов тридцать два дня: ровно столько понадобилось, чтобы проследить путь сумасшедшего Ивана Евгеньевича и внедрить в секту своих людей, мужчину и женщину, которые своим выступлением обратили ритуал в потасовку. Оба они обошлись без тяжких увечий. Поселение зачищали совместными силами России и Германии. Это государственная тайна. Нежинская умерла. На этот раз точно. Ее похоронили там же, в Германии. На ближайшем от поселения кладбище. - Я даже рада, что все так, - помолчав, прошептала Анна. - Теперь меня хотя бы не мучает совесть из-за того, что чьё-то самоубийство стало поводом для моей радости. Штольман не нашёлся с ответом. - Что с нами хотели сделать? - Не знаю, Анна Викторовна, - мужчина отвёл глаза. Он сидел, облокотившись спиной о матрас и до этого смотрел на Анну снизу вверх. - Яков Платоныч. Яша… Мужчина глянул на неё с возмущением и весельем одновременно. - Не называй меня так. Чувствую себя комнатной собачкой. Анне стало смешно, но она не сдалась, продолжив смотреть на Штольмана в упор. - Знаю я, что они хотели. - со вздохом сдался Яков. - Но не будем мы с вами об этом говорить. Не сейчас, это точно. Анна согласилась. - А шкатулка? - Нет её больше, - Штольман почесал в затылке. - Я ее раздавил. - Как? - Каблуком, Анна Викторовна. А потом расстрелял из пистолета. - И тебе ничего за это не было? - Пару дней в кандалах провёл, ерунда. Штольман качнул головой, вспоминая разговор с императором. Он ничуть не удивился, когда «помощник», отряженный на зачистку вместе с государевыми людьми, увидев, что стало с этой проклятой шкатулкой, впал в истерику. Он велел заковать Штольмана сейчас же и везти под трибунал, но никто из участников зачистки не повиновался. Зато в Москве Штольману пришлось посидеть в застенках. Даже пред светлы очи императора его привели скованным. Булыгин снова был при Николае и улыбался самым паскудным образом. Царь велел всем лишним людям удалиться, чему тюремные надзиратели были несказанно удивлены. Штольман подробно рассказывал обо всех событиях, а Булыгин тем временем освобождал его от кандалов аккуратными, явно привычными движениями. Отмытые от грязи останки шкатулки были тут же, на столе. - Так вы уверены, Яков Платоныч, что шкатулку восстановить невозможно? - поинтересовался Николай. - В чем я уверен, так это в том, что даже эти обломки могут стать причиной многих бед, Ваше величество. Их нужно уничтожить, - с расстановкой проговорил Штольман, потирая освобождённые запястья. Государь кивнул. - Вот сходите с Александром Григорьевичем и спалите их в ближайшей кузнице. Благодарю за службу. И протянул Штольману руку. Яков Платонович с почтением её пожал. - Рад стараться, Николай Александрович. Булыгин совершенно неожиданно хлопнул Штольмана по плечу и получил в ответ взгляд, полный холодного непонимания (надо помнить, что у обладателей серых глаз этот взгляд получается особенно хорошо). Однако, выйдя из кузницы, мужчины расстались совершенными друзьями. Пока Штольман предавался воспоминаниям, Анна Викторовна уснула. Яков остался сидеть подле неё. Пока девушка была в беспамятстве, он вглядывался в ее лицо с мучительной тревогой. Сейчас Штольман смотрел на Анну с новым чувством: в каждой черточке угадывалась возвращение жизни, и потому наблюдения из пытки превратились в лекарство от душевных терзаний. Вскоре Яков все же вернулся на кушетку у кофейного столика. Этот уголок словно был придуман специально для такого случая, когда гостю очень хочется спать, не покидая комнаты. После стольких изматывающих месяцев даже радость может утомить. Занавешенные окна тоже очень способствовали сонливости. В следующий раз с Анной Викторовной удалось поговорить уже на другой день, после того, как доктор Милц проверил состояние своей незаменимой помощницы и заверил, что опасность миновала. Все родственники по очереди выразили свою бурную радость, смешанную со слезами и причитаниями. Они обступили бы постель девушки всем скопом, но доктор настоятельнейше рекомендовал покой, за что Яков готов был поставить Милцу ящик лучшего коньяка. К этому моменту мужчина окончательно пришёл к мысли, что в такой семье и он начал бы видеть призраков. Штольман никак не могу к этому привыкнуть: по отдельности каждый был серьёзным и сознательным членом общества, но, собравшись вместе, Мироновы были похожи не то на галок, не то на артистов какого-нибудь уездного театра. Оставаться к ним равнодушным было уже никак невозможно, и Штольману волей-неволей пришлось их полюбить. Возможно, именно поэтому к вечеру он был не только допущен к Анне Викторовне, но даже оставлен с ней наедине на целую (так мало для него и так много для любопытной маменьки) четверть часа. Штольман снова устроился на полу, Анна полусидела в постели, подложив под спину подушку. - Яков Платоныч, а почему ты в домашнем? Ты у нас живешь? - Я удостоен этой чести, - широко улыбнулся Яков. - А что вас, Анна Викторовна, удивляет? Я дважды одной и той же ошибки не совершаю. Буду теперь сторожить тебя до самого венчания. Анна рассмеялась, но этот смех, немного надтреснутый, ломкий, едва не перешёл в сип. - Маменька в этом даст вам фору, - ее улыбка вдруг сделалась усталой, девушка тяжело вздохнула. Однако, внутренний стержень, казалось, навсегда потерянный в непроглядной темноте темницы, не позволил Анне Викторовне терять присутствие духа. Она выпрямилась, насколько позволяла подушка, и приняла несколько горделивый вид. Это очень несложно, если собеседник сидит на полу. - А что, Яков Платоныч, может, мне без фаты прийти в церковь? Будем с тобой, как античные статуи, оба стройные и среброволосые. Острое чувство жалости пробило Штольмана от затылка до кончиков пальцев, как электрический ток. Но иногда это чувство совсем не к месту и только вредит. - Анна Викторовна, до фаты мне дела нет, но твоя маменька уже заказывает какую-то краску для волос. Если тебе так хочется быть со мной одного окраса, выходить замуж придётся сегодня же, - увидев, что Анна чуть успокоилась, Штольман полусерьезным тоном продолжил: - Я могу послать за священником, и ты сможешь его поэпатировать. Даже вставать не надо. Анна Викторовна растерялась. Хотелось смеяться и горько плакать. В дверь деликатно постучали, и в комнату просунулась голова Петра Иваныча. В воздухе разлился лёгкий запах хорошего спиртного и неистощимое природное обаяние. - Я извиняюсь, - вкрадчиво начал дядя, - я тут… шёл мимо, случайно услышал то, что, возможно, не предназначалось для моих ушей… но, в общем-то, я и сам могу, - тут он сделал выразительное движение головой, - послать за отцом Георгием. И Марии Тимофевне скажу. И день как раз воскресный. Минутное дело, - убедительно закончил Пётр Иваныч, едва заметно качнувшись. Чистый артист. - Пётр Иваныч, очень обяжете, - с чувством ответил Штольман и только после этого догадался с вопросом глянуть на невесту. Невеста была ошарашена и хотела категорически протестовать, но передумала. - Лечу, - резюмировал дядя и тихо притворил дверь. Штольман взял руку Анны Викторовны в свои руки. - Анна Викторовна, я буду любить вас даже лысой. А вот без зубов любить не буду, так что зубы каждый день надо чистить. От неожиданной смены тем Анна подавилась смехом и отняла свою руку. С трудом отдышавшись, девушка с царственными видом поправила на себе одеяло, демонстративно задрапировавшись почти до шеи. - Какой вы все-таки тиран, Яков Платоныч, я думала о вас лучше, - сообщила она. - А зубы я сегодня почистила. Штольман пересел на край кровати и воровато оглянулся на дверь. Тяжело опершись об изголовье, он с осторожностью поцеловал невесту. Анна Викторовна затрепетала ресницами и улыбнулась. На щеках едва заметно проступил румянец. - А после этого ела бульон с сухарями и чай с малиновым вареньем, так что инспекция не релевантна. - Малина как раз чувствуется, - серьезно ответил Штольман. Он только успел подняться с кровати, как в комнату вихрем влетела Мария Тимофевна. Она так радовалась, что казалось, будто женщина парит над полом. Из открытых дверей донёсся нарастающий гул панических приготовлений к торжеству. - Яков Платоныч, почему вы ещё не в свадебном костюме? Скорее переодеваться! Анечка… - Мария Тимофеевна, вы простите, но я никуда не пойду. И Анну Викторовну наряжать сейчас не надо. В подтверждение своих слов Штольман снова уселся на пол. Дальше этого дискуссия не продвинулась, хотя маменька пустила все своё красноречие. Спасибо Виктору Иванычу, он быстро заметил, что на кухне стало слишком тихо, и пошёл искать жену. А найдя, искусно отвлёк и увёл, сказав лишь: - Маша, тебя кухарка ищет… Штольман взял эту уловку на заметку. - За что я благодарен Англичанам, так это за то, что они придумали медовый месяц. Как только это станет возможным, мы с тобой уедем из Затонска хотя бы на месяц. - Только не за границу, - непреклонно ответила Анна. Яков понимающе кивнул. - За границу пока не поедем. Мне же ещё наше честное имя восстанавливать. В этот момент Яков Платоныч порадовался тому, что отсел подальше. Анна Викторовна посмотрела на него с таким возмущением, что будь на его месте кто-то другой, в следующий раз поостерегся бы целовать эту грозную даму без предупреждения. В письменном виде. - Никуда вы без меня не поедете, Яков Платоныч. Где там священник? Через десять месяцев у Володи родилась долгожданная первая сестричка… Анна Викторовна после родов совсем поседела и оставалась беловолосой еще несколько лет. Красить волосы она отказалась и произвела фурор в московском обществе. Говорят, немало повес разбили сердца о непреклонность загадочной Анны Штольман. Впрочем, об этом мы не узнаем, потому что Яков Платоныч так и не сподобился вызвать кого-нибудь на дуэль. Детей в семье получилось столько, что думать о ревности было некогда.