Анна Штольман

Сны измучили ее. Они были бессвязными и не имели смысла. Только мелькание знакомых лиц тревожило душу, а ужасы заставляли сердце колотиться неимоверно. Она открыла глаза, но ничего не увидела. Это уже перестало удивлять, разум к этому притерпелся, как и к тяжелому затхлому духу, и к гулким голосам, доносящимся из-за стены. Проснувшись в темноте в первый раз, она подумала, что лежит в гробу. Но в этом месте можно было сесть, встать, даже сделать несколько шагов от одной стены до другой. Со временем глаза стали различать крошечную щель между дверью и потолком. Зазор не шире пары миллиметров. Она чувствовала, что разум ослабевал, и на волю выходило что-то варварское, первобытное. Первое время ей являлись призраки, и это даже успокаивало. Это были не те призраки, встречи с которыми желали ее похитители. Через какое-то время видения прекратились. От собственных мыслей деться было некуда, разве что прислушиваться к шуму посторонних разговоров. Она стала совсем вялой. Есть не хотелось, двигаться не было сил. Она подтянула колени к подбородку и попыталась вспомнить что-нибудь. Ее зовут Анна. Сколько же ей лет? Больше или меньше тридцати? У нее были мама и папа. Велосипед. Был госпиталь. Был дар. Было что-то еще. Кто-то. Яков. Яков. Яков. У Якова был сын. У Якова была жена. Жена Якова умерла. Снаружи иногда раздается ее голос. Уж не попала ли Анна в Ад? Нет, она уже думала об этом раньше и находила ответ. Он был. Ответ. Какой? Припомнилось схождение Богородицы во Ад. Это не Ад. Ее зовут Анна. Ей около тридцати лет. У нее есть мама, папа, дядя, Яков и его сын. У Ивана Евгеньевича ее отобрали очень быстро. В первый раз она очнулась рядом с его мертвым телом и испытала облегчение. С чего он возомнил себя катарским священником четырнадцатого века? Почему она должна была непременно стать его Раймондой? Упокой Господи его душу. Кроме Господа здесь больше не с кем разговаривать. Иногда Анне даже казалось, что Он ей отвечает. Только не словами, а как-то по-другому. Например, когда она начала задыхаться (это было три пробуждения назад), снаружи то ли пошел крупный град, то ли случился обстрел, и часть потолка обрушилась. Кого-то за стеной прибило, а до нее не долетело ни камушка. От прилива свежего воздуха она лишилась чувств и не смогла бежать. Ее зовут Анна, у нее есть родители, госпиталь и велосипед. Ничем, кроме темноты, ее не пытали. Давали поесть после каждого допроса. На вопросы похитителей она отвечала однообразно: нет, не может, не видела, и даже Иван Евгеньевич не приходил. Ей показывали безутешную мать, которая умоляла помочь ей поговорить с сыном. Помочь найти его тело. Но Анне казалось, что женщина эта - лгунья и лицедейка, и что она сама съела своего сына. Зачем съела? Где-то узнала, что это дает вечную молодость. Вон какая толстая, платье с синим подолом. Как глупо: кто в трауре носит синий? И глаза горят не по-человочески. Актриса. Анна тоже с ней играла. Скорбно вздыхала, насколько хватало сил, хмурилась, поводила руками над ее головой. Кто бы знал, до чего легко играть в полу-обморочном состоянии: все убедительно с первого раза. К тому же, глаза сильно слезились даже от света настольных ламп. Ее не били, не унижали, не морили голодом. Только держали подальше от солнечного света. Они считали, что Абраксас должен жить во тьме. И что Анна - это птица, одна из частей Абраксаса. Но она никакой не Абраксас. Ее зовут Анна. Она христианка. И ее окружают сектанты. ____________________________________ Штольман, между тем, все больше походил на одержимого. Он почти не спал и едва помнил о том, что ложась в постель, нужно разуваться. Нежинская оказалась жива. Этой женщине было мало разрушить его жизнь и бежать, она выменяла жизнь Анны и тайны Родины на благополучие для себя. Глупая, глупая, как же она до сих пор не усвоила главного урока этой войны: изменники не живут долго. Они - разменные медяки на столе переговоров у сильных мира. Дай бог, чтоб она не придумала способа выкрасть Володю - он еще раньше нее сгинет, тем дело и кончится. Ей всегда, всегда и всего мало… Он обивал пороги всех знатных людей и дошел до того, что говорил на повышенных тонах с самим государем. - Яков Платоныч, как вы не уясните для себя: я только вступил на престол. Для вас должно быть очевидным, что я не имею ни желания, ни морального права оттягивать войска с линии фронта и вторгаться в государство, которое является родиной Александры Федоровны! Знаете вы такое выражение «не комильфо»? - Да поймите вы! Речь Штольмана прервал резкий хлопок двери. Император Николай так толкнул дверь, что та ударилась о косяк и произвела колоссальный звук. Эхо разнесло его по кабинету и по всему дворцу. В этом жесте чувствовалась сила Александра, человека-великана, который мог сгибать и разгибать подковы. Тем удивительнее было замечать эту силу в маленьком и тихом Николае. Он обернулся, и два полукровных арийца встретились взглядами. Ничуть не опасаясь пристального внимания Штольмана, Николай прошел через кабинет и самолично зашторил все окна по очереди. Потом сел в кресло и жестом предложил Штольману сделать то же. Несколько поразмыслив, Штольман все же сел. От него не укрылось, как Булыгин, сидевший в соседнем кресле, подавил улыбку. Штольман же было совсем не до смеха. Государь тихо заговорил. - А теперь, когда имеющие уши услышали все, что им полагалось, давайте поговорим серьезно. Дело приняло мировые масштабы. Разошлись глубоко за полночь. Все вопросы (осторожные и не очень) об этом разговоре Александра Федоровна встречала кроткой улыбкой и объяснением: - Я еще не очень хорошо говорю по-русски и не все поняла, что вчера случилось, но… разве можно было отпустить этого человека без утешения? Гоф-лектрисса обменивалась с императрицей понимающими взглядами, а русский двор вскоре отступился от идеи узнать что-нибудь от государыни. Немка сероглазая, что с нее возьмешь… _____________________________________ Вот уже несколько пробуждений голоса снаружи жужжали растревоженным роем. Анне было почти все равно. Даже то первобытное, что начинало поднимать свою голову, успокоилось. она больше не кусала пальцы, чтобы хоть что-то почувствовать, не впивалась ногтями в кожу. Только лежала на отсыревшем одеяле, которое служило ей постелью, и всматривалась в полоску света под потолком. Больше смотреть было некуда. Иногда ей хотелось кричать до болей в животе и ломоты во всем теле, но на это не было сил, и она только прокручивала в голове разные мелодии: то песенку, которую дома напевали горничные, то мотив "Аве Мария". Временами ей казалось, что она умирает от старости, частичка за частичкой.Тогда она представляла себе взрослого Володю и Штольмана и Ольшанской. Они заполняли ее сознание. Она представляла, как могли бы выглядеть ее собственные дети. Как папа с мамой хлопотали бы над ними, а дядя учил бы их фокусам: например как стянуть шоколад до обеда. Антон Андреич кружил в танце Екатерину, а потом она оборачивалась Полиной, и Анне снова хотелось кричать неистово. Упокой Госпо... Заскрипела дверь, и пахнуло свежестью. Анна зажмурилась. Ее позвали выходить. Как всегда, сначала звали Абраксасом и Птицей. - Выходите же... Анна. Мы пойдем на улицу, вам ведь так этого хотелось. Только тут она подала голос. - Не могу подняться. В помещение тихо вошли: несколько пар ботинок дробно простучали по деревянным доскам. Несколько пар рук со всей деликатностью подняли ее и вынесли в коридор. Потом на улицу. Анна приподняла голову, стараясь не встречаться взглядом с теми, кто ее нес. Занимался рассвет, небо было бордово-красным. На мгновение ей стало очень холодно, но скоро воздух заполнил запах костра. Анна попыталась шевельнуться и не смогла. Она была в силах только наблюдать за тем, что происходит с ее телом. Два ряда костров, между ними два трона. На один из них осторожно сажают Анну. По сторонам становятся дюжие мужчины, кладут руки ей на предплечья. Живые путы. Облокотиться ей не позволяют, кто-то приглаживает колтуны на затылке. Пробуют тронуть волосы расческой, и Анна издает слабый звук, исполненный боли. Больше волосы не трогают. Запели какую-то разноголосую абракадабру. Зычный низкий голос начал читать нараспев. - Наконец-то мы вычислили вас и собрали здесь. Тьма и Свет идут рука об руку. Когда Правда смотрится в зеркало, на нее оттуда смотрит Ложь. Спокойствие и Буйство неразлучны. Зло и Добро не могут существовать друг без друга. К кострам выходило все больше и больше людей. Анне сделалось дурно до мушек в глазах. - Непреложен наш обет, Тьма сегодня встретит Свет, Прекратится страшный век: Встретит бога Человек... Анна посмотрела на свои ноги. Она была босой. К пустующему трону подтащили женщину. Она истошно вопила, ругалась последними словами и пыталась причинить задавшим как можно больше вреда, но не могла даже укусить ни одного из своих сопровождающих. Это была Нежинская. Ее лицо было перекошено от страха и ярости. Анне показалось, что она снова провалилась в свой бред. Вот так всегда. Анне чего-то хочется, а получает это другая женщина. Даже возможность накричаться вволю. Анне вдруг стало очень смешно, но не было сил на то, чтобы рассмеяться. Бескровные губы изогнулись, изобразив подобие улыбки. - Благодатная Тьма прозревает будущее, первородный Свет стирает прошлое... - Сегодня Начало встретит Конец! - Сегодня Птица встретит Змею! - Братья, но где же мой трон? Все пришло в смятение: хор замолчал, чтец сбился, рука на плече у Анны дрогнула. Даже Нежинская на миг перестала вопить. Расталкивая толпу, к тронам пробирался мужчина в летах. Коренастый, бритоголовый, он одним взглядом пресекал любое возмущение и попытки возразить. - Без меня ничего не получится, братья! Как Свет и Тьма соединятся без мужчины? Я - София и я Динамис, я Нус и Логос, я... Следом за мужчиной из толпы пробкой вылетела странного вида девушка. Она обняла его, не обращая внимания на явное недовольство мужчины и зарыдала. - Любимый, не бросай меня! Ты мой Гийом, а я твоя Раймонда, ты... - Ты лжешь, и никакой я не Гийом, я Нус... Толпа заволновалась, поднялся ропот. Зычный голос раздавал команды, но кто-то в толпе поддерживал мужчину, а кто-то жаждал заколоть нарушителей обета. Обладатель зычного голоса, одетый в устрашающие черно-белые одежды, начал шарить за пазухой. Заветную шкатулку он достать не успел - раздался звук выстрела, и пуля прошла через голову навылет. Суматоха продолжала набирать обороты. Анна переводила мутный взгляд с одного человека на другого. Кто-то кричал ее имя. Голоса призраков заполнили сознание. Голову разрывало изнутри. Анна нащупала холодную землю озябшими ступнями. Щебень. Из последних сил девушка рванулась вперед, но ее усилий не хватило даже на то, чтобы избавиться от тяжелых рук своих охранников. Ее ударили по голове. Измученное сознание угасло. Тело Анны обмякло на древнем, полугнилом троне, охранники подхватили девушку, как куль с бельем, и устремились подальше от толпы. То же происходило с Нежинской. Легкая оплеуха не остудила ее пыл, и на женщину обрушился удар большой силы. Всё это Штольман наблюдал периферийным зрением, пока выводил солдат наперерез сектантам. - Штольман, достаньте мне шкатулку! Помните о главной цели! Яков не ответил. Солдаты окружили мужчин, удерживающих Анну, те хотели закрыть ее собой, но только бестолково топтались. Не прошло и двух минут, как ее унесли подальше от потасовки. Штольман же, по возможности не вступая в бой, добрался до места, где упал первый убитый. Шкатулки при нем не было. Краем глаза Штольман заметил блеск и отвернулся. Но блестела не шкатулка. Шкатулка оказалась прямо у него перед глазами, и держал это маленькое оружие один из людей Штольмана. Еще один изменник. Штольман уже почувствовал, как в него проникает знакомое оцепенение, но солдат вдруг покачнулся и рухнул. Не разобрав, что к чему, один из сектантов ударил незнакомого человека ножом в спину и прикончил его уже лежачим. Штольман выхватил револьвер... День обещал быть солнечным. _____________________________ Анна открыла глаза. Над ней был знакомый потолок со старой лепниной. По стенам прыгали солнечные зайчики. В кресле у кровати спала мама, даже во сне ее черты выражали беспокойство. За кофейным столиком в дальнем углу комнаты сидел Штольман.