Зови меня Лань Чжань

      Белый потолок, белые стены.       Белая ткань подушки и одеяла.       Его собственная, лежащая под капельницей рука, тоже белее снега.       Лань Ванцзи с трудом приходил в себя, пытаясь понять, как он очутился в таком странном месте, и почему все его тело, особенно спину, пронзает тупая, но вполне себе ощутимая боль.       — Ты пришел в себя, — над ним склоняется встревоженное лицо Лань Сиченя.       Лицо брата словно разом постаревшего на добрый десяток лет, напоминает их отца. Лань Ванцзи еще никогда так отчетливо не осознавал, насколько они с братом являлись продолжением крови и плоти их вечно пропадавшего на работе родителя. Но сейчас, в этом абсолютно белом, лишенным всяких других цветов месте, Лань Хуань словно сошел со старых фотографий, где еще молодой отец обнимает такую же молодую мать, а они, еще два совсем мелких придурка, цепляются ручонками за ноги родителей. И все смеются.       — Выглядишь паршиво, Сичень.       Слова с трудом срываются с пересохших губ. Но брат словно не слышит их, продолжая напряженно изучать его лицо, словно видит впервые.       Вздохнув, Ванцзи закрывает глаза, сил совсем нет ни на что. Даже от такого незначительного напряжения его начинает мутить, и память услужливо подсказывает, что так обычно действует послеоперационная анестезия.       Лань Сичень почти неосязаемо гладит кончиками пальцев руку брата. Она тонкая, словно тростинка, почти до синевы исколотая иголками.       И хотя он понимает, что его брат бывалый вояка, имеющий хорошую выучку, сейчас Лань Хуань может только уговаривать себя быть спокойным. Ведь охватившая его при виде лежащего в реанимации брата истерика, до сих пор заставляла сдержанного Лань Сиченя краснеть, словно мальчишку.       — Он поправится, — Мэн Яо участливо берет его под руку, почти насильно усаживая в кресло.       Лань Хуань пристально смотрит на любовника, в который раз удивляясь умению того подстраиваться под любую обстановку. Наверно тут сыграла свою роль его ставшая уже притчей во языцех история матери, считавшейся в их обществе женщиной пониженной социальной ответственности.       Мэн Яо вопреки сложившемуся о нем мнению был далеко не глуп и не так прост, как все привыкли о нем думать. И он отнюдь не смирился с обстоятельствами своего появления в клане отца.       Мэн Яо помнил все, и ничего, никогда не забывал. Он умел ждать, и Лань Хуань как никто другой знал об этой его черте характера.       А еще он умел быть преданным. Не той семейно-обусловленной или социальной верностью, нет. В силу своего воспитания Яо хорошо научился быть всегда там, где было выгодно. От гибкости его взглядов Лань Сиченя коробило до сих пор.       Но Первый Нефрит клана Лань не жалел о своем выборе. Потому что знал про другую, тщательно оберегаемую Яо черту характера. Ту, о которой знали наверно всего пара человек во всем мире. Причем если одним их них был он, Лань Сичень, то другим был ныне умерший человек из их совместного прошлого. Ну и возможно покойная ныне мать Цзинь Гуаньяо.       Мэн Яо был словно животное, которое выбрав однажды себе цель, никогда не сбивалось с курса. Персона, получавшая от Яо подобную преданность, попадала в совершенно иную плоскость взаимоотношений. Не имеющую никакой связи с социумом, долгом или страстью.       Вопреки расхожему мнению, Яо выбрал его еще задолго до начала их любовной истории. Точнее судьба их свела совсем по другому поводу. И события тех дней до сих пор аукались всем великим домам их города.       В то время объектом слепой преданности Мэн Яо был далеко не он, Лань Сичень. И откровенно говоря, Первый Нефрит клана Лань, пусть и обнищавшего, но бывшего когда-то великим, скептически относился к пасынку клана Цзинь, к тому же еще и незаконнорожденному. Которого из милости пригрели после смерти матери, и теперь активно использовали в делах, недостойных законного наследника великого клана.       Но Яо не сетовал, покорно разгребая все сомнительные делишки своего отца, двоюродных братьев, и партнеров по бизнесу.       Он оказался весьма ловок в улаживании сомнительных сделок, принеся своему отцу вполне ощутимую прибыль. Осознав, что ублюдок может приносить пользу, тот немного оттаял, и назначил Мэн Яо почти официальным представителем дома Цзинь, привычно наплевав на мнение окружающих. В конце концов они не стали бы самой могущественной семьей, если бы все время оглядывались на чужое мнение.       Вот тогда-то Лань Сиченя и свела судьба сначала с кланом Цзинь, а потом уже с самим Мэн Яо. И чуть позже с тем, кого тот так безоговорочно поддерживал.       Слепая вера Яо чуть было не стоила жизни им обоим. Лань Сичень до сих пор содрогался от воспоминаний событий тех дней, понимая, что только невероятное везение его самого, и отчаянная, животная жажда жизни Мэн Яо спасла их двоих от мучительной смерти.       Потом, когда все закончилось, и наступило время подводить итоги, они неожиданно нашли друг в друге то, что потеряли оба. Лань Сичень рядом с Мэн Яо снова чувствовал себя нужным, так и не сумев простить брату его длительное отсутствие. А Мэн Яо просто искал опору в жизни, потеряв системообразующую часть своей личности, вместе с утерей как он считал самого близкого к себе человека.       О реальных событиях тех дней доподлинно знали только они, но молчали, каждый в силу своих резонов.       Почти полгода они изредка встречались, сами не понимая зачем. Ведь они не были ни друзьями, ни, теперь уже, врагами. Деловыми партнерами они тоже так и не стали. Глава Цзинь испугавшись огласки полностью порвал все контакты с семьей Лань, а Лань Цижень был слишком горд, чтобы идти на поклон.       Никто из них не знал, зачем отвечал «да» в скупой переписке анонимного чата. Но в назначенный день и время оба приходили, всегда. Они сидели в маленьких кафешках на окраине города, пили кофе или чай. Обменивались ничего не значащими новостями. Иногда они могли не произнести за всю встречу ни одного слова. А иногда беспрерывно смеялись над только одним им понятными шутками.       Лань Сичень сам не понял, как привязался к такому вот Мэн Яо, совершенно отличному от его привычного приторно-слащавого образа.       Потом Лань Сичень случайно узнал, что Яо открыл свой собственный бизнес, и ушел из семейного. Еще чуть позже по городу поползли слухи о характере оказываемых в его загородном отеле услуг.       Ничего этого никто из них не обсуждал. Лань Сичень просто не видел смысла лезть в дела «своего-чужого» визави. А тот словно напрочь забыв о характере своей деятельности, часами рассказывал Сиченю об искусстве, живописи и скульптуре.       А чуть позже бизнес Ланей в очередной раз попытались забрать. И Лань Сичень, столкнувшийся с этим в отсутствие дяди в городе, растерялся. Он конечно же реагировал нужными действиями, тянул за ниточки нужных людей, спешно собирал деньги на взятку отвечавшему за его сектор чиновнику. Но ночью, находясь в пустом, так и не ставшим ему родным доме, Лань Сичень в отчаянии пытался понять, что делать дальше.       Дядя был далеко за океаном, пытаясь пробить выгодную сделку, и мог помочь только советом. Именно тогда Лань Сичень впервые понял, о чем говорил Лань Цижень, когда убеждал его вернуть брата. И Лань Хуань пообещал себе, что, если все закончится благополучно, он полетит за Лань Ванцзи. И не вернется без него домой.       Именно тогда, к нему внезапно, и без предупреждения приехал Яо. Они никогда не обменивались ни адресами, ни даже своими официальными телефонными номерами, но появление именно этого человека на пороге его дома, не вызвало у сверхосторожного Лань Сиченя отторжения.       Мэн Яо ничего не спрашивал, ничего не обещал. Он молча вымыл скопившуюся посуду, бросил в стиралку раскиданные по дому грязные вещи. Напоил онемевшего от такой наглости Сиченя чаем, и потом, словно это было само собой разумеющимся, уложил того спать.       И всю ту неделю, пока Лань Сичень отражал атаку на свой бизнес, они так и спали в обнимку, каждую ночь. Совершенно без единого намека на сексуальное продолжение.       А когда все закончилось, Мэн Яо пропал. Также незаметно, как и появился.       При этом в светских новостях по-прежнему активно обсуждалась его деловая активность, а сам он то и дело мелькал в светской хронике. Ушлый, самоуверенный владелец сомнительного бизнеса, сумевший отыскать ключи к сердцу даже беспринципного главы Цзинь.       И никто, ни один в мире человек не знал другого Яо. И Лань Сичень вдруг понял, что он тоже ничего не знает об этом человеке. Совсем ничего. Совершенно.       Но хочет узнать.       День, когда благовоспитанный, всеми признанный за эталон морали и самодисциплины Первый Нефрит клана Лань лично приехал в штаб квартиру Мэн Яо, и невозмутимо передав тому свою официальную визитку через секретаря, назначил встречу, вошел в историю.       Об этом писали и говорили все.       А Лань Сичень совершенно не обращая внимания на вбросы в СМИ, недоуменное молчание дяди, затаившееся бизнес-сообщество, начал водить ставшего внезапно очень сговорчивым Мэн Яо по выставкам, которые тот так любил. Вскоре их появление перестало вызывать ажиотаж, и поэтому появившаяся через некоторое время новость в желтой прессе о том, что они встречаются, не стала взрывом бомбы.       Они не афишировали свои отношения официально, но и не скрывались от прессы. Просто отгородив эту часть своей жизни от других людей. И вот уже более двух лет преданно служили друг другу, словно раз и навсегда решив для себя вопрос собственной принадлежности.       Лань Сичень улыбается, вспоминая их первые, очень осторожные приглядки друг к другу. Когда у него уже перестало вызывать удивление то, что можно вот так вот запросто выходить вместе везде, где хочешь. И что они отныне не два незнакомца, а можно сказать приятели.       Лань Хуань, не имевший особого опыта в отношениях, справедливо ждал, что повидавший виды Яо возьмет на себя эту щекотливую инициативу.       Но тот молчал, покорно ездил с ним по всем предложенным местам, ходил по ресторанам. Не отодвигался, если они вдруг оказывались близко друг к другу на заднем сидении автомобиля. Но и никак не реагировал на робкие и неуклюжие попытки Лань Сиченя перевести их общение в немного иную плоскость.       Они бы наверно так и ходили вокруг да около, если бы не его величество случай. Когда однажды, после какого-то очередного рандеву, они возвращались к машине, как всегда идя рядом. Ровно настолько, чтобы чувствовать плечо друг друга, и при этом не соприкасаться ладонями.       Лань Сичень мучительно что-то говорил, в очередной раз не находя в себе смелости выяснить все раз и навсегда.       Зачем Мэн Яо проводил с ним все свое свободное время?       Почему покорно соглашался на любые, даже самые странные инициативы Лань Сиченя?       Почему не пытался соблазнить Первого Нефрита?       Про них в прессе писали уже такое, от чего морщился даже Мэн Яо. Но затыкая писакам рты, Мэн Яо никак не комментировал характер их отношений самому Лань Сиченю.       И тот буквально не знал, что думать. Ведь сам Лань Хуань все для себя давно решил еще в тот роковой день своего первого визита в вотчину Мэн Яо.       Внезапно выпрыгнувший из-за кустов папарацци ослепил их вспышками камеры. Охрана среагировала почти мгновенно, но в ту секунду, когда щелкнул затвор, Лань Сичень непроизвольно схватил такую близкую и одновременно такую далекую руку. Крепко, как он мог, когда не боялся.       Мэн Яо только тихо выдохнул, и робко попытавшись высвободить ладонь, вдруг затих. А Лань Сичень не в силах больше ходить вокруг да около, и вспомнив свои навыки тренировок контактной борьбы, ловко запихнул того на заднее сиденье. И не отпуская ставшей вдруг такой горячей руки, крепко поцеловал аккуратный рот.       В отличие от навыков борьбы, навыки Лань Сиченя в поцелуях оставляли желать лучшего. И он через несколько секунд смирившись с собственной неуклюжестью оторвался от мягких губ Мэн Яо. Тот ошеломленно смотрел на него, и буквально еще пару секунд даже почти не дышал.       Лань Сичень тоже смотрел не отрываясь, пытаясь понять по лицу Мэн Яо его реакцию. Пока тот вдруг грустно не улыбнулся, и положив на его затылок свою изящную руку, не поцеловал в ответ. Медленно, обстоятельно, очень умело.       Как они добрались до дома не помнил никто, но с той ночи они больше не расставались. Теперь уже скрепив свою связь реальным фактом близости.       — Ты улыбаешься, Хуань, — голос Мэн Яо прерывает поток неожиданных воспоминаний.       Лань Сичень отводит невидящий взгляд. Внезапно его плечи обнимают неожиданно сильные для таких маленьких ладоней руки.       Мэн Яо мастер массажа, Лань Сичень уже успел убедиться насколько умелыми были вот такие, с виду немудреные прикосновения. Тело моментально расслабляется, отдавая накопленное напряжение теплым ладоням.       — Ванцзи очнулся, врачи говорят, что он будет жить.       Мэн Яо на секунду замирает, но ничего не говорит.       Страшные шрамы на спине Лань Ванцзи не заживут никогда. Если только тот их не захочет убрать косметическим вмешательством. И что-то подсказывает ему, что тот не захочет.       Лань Сичень тоже замолкает, видимо думая о том же.       — Его руки, — Яо некоторое время колеблется, — я попросил своего учителя осмотреть поврежденные сухожилия.       Лань Хуань замирает, и в следующую секунду крепко хватает любовника за запястье.       — Не давай ему призрачных надежд, не надо, — грустно улыбнувшись он опускает голову.       Мэн Яо пожимает плечами. Ему плевать на Лань Ванцзи, но вот Лань Сичень совсем другое дело.       За те дни, что брат его возлюбленного провел в реанимации, тот словно потерял половину жизни. Почти ничего не ел, не спал. Безотрывно глядя на пикающий экран реанимационного аппарата, сам Лань Хуань словно превратился в застывшее изваяние.       Врачи давали положительные прогнозы, но ничего не обещали. Ворвавшиеся на вечеринку незнакомцы, как выяснило расследование, не планировали никого убивать. Вся история больше походила на акцию устрашения зарвавшегося клана. Поэтому их пистолеты были заряжены пулями, в народе называвшимися «дум-дум». Низкая пробивная способность подобной пули компенсировалась ее повреждающей силой. При попадании, специальная насечка на передней части разворачивалась в импровизированную «розочку», нанося чудовищные повреждения.       Кто был их целью пока выяснялось, но уже было совершенно понятно, что Вэнь Нин и оказавшийся рядом с ним Лань Чжань просто попали под раздачу.       Но это все не отменяло повреждений, полученных Лань Чжанем. И если даже не обращать внимание на искалеченную спину, то перебитые мышцы и сухожилия грозили оставить Второго Нефрита клана Лань полуинвалидом. Врачи говорили, что ходить он сможет, но вот насчет восстановления подвижности рук было много вопросов.       Именно поэтому он, Мэн Яо, забыв о собственных принципах и пошел на поклон к человеку из своего давно забытого прошлого. Тому, кто когда то обучал его всему, что знал сам. Который и свел его в свое время с тем, кто потом стал первой любовью Яо. И который теперь, после смерти последнего отказывался общаться. Если кто и мог восстановить невосстановимое, то это был он, его первый учитель.       Вопрос был только в том, как уговорить непокорного старика помочь. Впрочем Мэн Яо уже имел на этот случай пару подходящих вариантов. Как, впрочем, и на все случаи своей жизни.       Тем более, что как выяснилось, на Лань Ванцзи имелись планы и у других людей.       Хотя Лань Сичень и не обсуждал эту тему, Мэн Яо знал, что в коридоре, на неудобной больничной кушетке, уже несколько дней проводит почти все свое время еще один участник этой истории.       А упрямства Вэй Усяню было явно не занимать.