Контроль

      Тук-тук-тук, тук-тук-тук.       Каблучки цокают по асфальту, а Соне кажется, что она осыпается с каждым чертовым шагом. Будто кто-то вытягивает из нее жизненные силы, медленно так, по крупице, с садистским наслаждением. Собственное сердце клокочет где-то в горле.       Тук-тук-тук, тук-тук-тук.       Ей бы остановиться, заставить непослушное, движущееся вперед тело затормозить, да только ноги несутся, несутся, несутся, неестественно спотыкаясь и подкашиваясь на каждом повороте. При попытке повернуть лодыжку в голове взрывается фейерверк, болезненно надавив на виски, и Соня запоздало понимает, что ступня у нее движется, как у марионетки. Криво, косо, не под тем углом, точно ломаясь, заставляя ее идти вперед с высоко поднятой головой и выпрямленными ногами. Черт.       Осознание, что она ничего не может сделать, пронзает раскаленной иглой. Соня жмурится, молится — губы ворочаются сухо, непослушно, и слова срывающейся с языка молитвы оседают пеплом на них. Ничего не выходит. В голове шумят на все лады голоса, зовут, тянут, вытесняют ее сознание в самую дальнюю часть разума. Она еще кричит, но окончательно понимает, что тело ей больше не подчиняется. Контроль больше принадлежит не ей.       Рыжие длинные волосы лезут в глаза, и Софья сбрасывает их со лба нервным движением головы. Заправляет непослушную прядь за ухо и остервенело кусает губы, надеясь, что никто ничего не заподозрил. А впрочем — плевать. Плевать на этот продрогший город, его недалеких жителей и укрывшегося в своей лавке аки в крепости Данила. Особенно на Данила.       Каблуки взрывают крошку асфальта, и Софья ловит себя на мысли, что ей хочется увидеть чужие взгляды. Восхищенные взгляды, такие, которыми проигравшие смотрят на победителей. Да, пускай никто из людей не заподозрит в ней смертоносную сущность, на тысячи голосов кричащую в голове, а странный нездоровый блеск изумрудной радужки спишет на игру солнечных бликов. Пусть. Она все равно возьмет свое, чего бы ей это ни стоило. Маленький птенец слишком долго ждал, чтобы обратиться в хищного коршуна и накинуться на тех, кто презирал его. Ее отправили на поиски богатства в дом, полный теней и призраков. Хотя, это не совсем точно: возможно, она себя отправила, и дом вовсе не тот, но зато в нем живет человек, который точно знает ответ на поставленный вопрос. Что ж, если на то пошло — эти сущности впадут в панику. А впереди уже маячит до боли знакомое здание.

They send me away to find them a fortune Меня отправили на поиски богатства — A chest filled with diamonds and gold Сундука, полного золота и бриллиантов. The house was awake, the shadows and monsters Дом не спал: стоны теней и монстров The hallways, they echoed and groaned Эхом отдавались в пустых коридорах.

      Дверь антикварной лавки открывается — колокольчик привычно звякает. Данил сидит за столом, бережно перелистывая страницы зачарованного манускрипта, но, услышав звоночек, поднимает голову. Она. Пришла, как и всегда. Она приходила к нему каждый вечер, открывала дверь, мило барабаня по ней пальчиками, и всякий раз поднимала голову вверх, чтобы увидеть закрепленную на люстре «музыку ветров». Он кивал ей, она проходила внутрь, поспешно скидывая верхнюю одежду. Так быстро, будто чего-то боялась. Точно кто-то мог подслушать ее, узнать, выведать секреты, шепчущиеся тысячами туманных голосов в ее голове.       Только вот сейчас что-то было не так. Слишком резко распахнулась дверь. Слишком громко тренькнул колокольчик над ней. Предупреждающе. Как крик-стон о помощи.       — Софи? — звучит даже как-то испуганно, и Данил сам же себя одергивает за оплошность. Он ведь не боится ее, так ведь? Какая глупость: бояться девушку, вплетенную с тобой в одни и те же сети. Но зачем ей эта рябиновая ветвь в волосах?       Щелчок. Слух запоздало фиксирует звук соприкоснувшихся пальцев, а в следующую секунду воздух из легких Данила выжигает напрочь. Неведомая сила поднимает его, цепляет за невидимые крючки, заставляя беспомощно зависнуть в воздухе. Из темноты медленно выступает худая девичья фигурка в нарядном платьишке. Данил приподнимает голову и видит огонь безумия, пляшущий в ее стеклянно-зеленых глазах.       — Софи? — на большее не хватает. Невидимая хватка на горле становится сильнее.       — Узнал меня? — голос морозит кожу, заживо покрывает льдом. Не она. Это не она. Да, тело-то ее, но, увы, разум с ней поссорился и отныне гуляет сам по себе.       Тело встряхивает, и Данил чувствует, как заканчивается кислород, как пляшут черные точки перед глазами. Сознание угасает. Он слышит нечеловеческий смех. Мозг запоздало констатирует: все пропало. Им не удалось.       А ведь все так хорошо начиналось.

***

      Рука привычным движением листает страницы древних манускриптов, бережно переворачивая каждую из них. Данил едва заметно улыбается, хотя любой, кто увидел бы его сейчас, скорее принял бы этот оскал за ухмылку и поспешил бы убраться из книжного магазина подальше. Ну и черт с ним, больно нужны они, эти посетители! Стол завален всякой всячиной, на стене тикают часы, а свет сквозь занавешенные окна проникает чуть-чуть, но Данилу это нравится. Он фыркает, остановившись взглядом на одном любопытном рисунке, который другим людям наверняка показался бы просто непонятной закорючкой. А он любил свою работу. До дрожи в окоченевших пальцах, до рези в глазах. Книги лучше людей: старинные фолианты никогда не умирают, оставив тебя нос к носу с медленно убивающей тоской. Сначала Данилу казалось — это временно, так, переходный этап. Он всего-то хотел вернуть её. Вернуть свою жену. Подумаешь, проклятия, подумаешь, тайны, убийства, в конце концов! Игры со смертью и всякая другая ерунда, о которой он знал, вычитав лишь из своих старинных фолиантов. Из призраков на жёлтых страницах, которые превратились в реальные фигуры.       Дверной звонок вырывает его из размышлений, и Данил морщится от полоснувшей по носу линии света. Кого сюда принесло, да ещё в такой час? Божий день ведь на дворе, лето, самое время гулять в парках и загорать на пляжах; но нет, кто-то притащился в пыльную, мрачную лавку, чтобы доставать его своими бесполезными разговорами. Обернувшись, Данил готовится обороняться, даже колкость уже выдумывает на ходу, только вот все домыслы вмиг рассыпаются об испуганный взгляд ведьминско-зелёных глаз и всполох темно-рыжих волос. Перед ним, у ещё позвякивающего колокольчика, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, стоит девушка и прикусывает от напряжения нижнюю губу. На ней белая кружевная кофточка, поверх которой накинут черный нарядный кардиган, а ноги скрывают такие же темные, обтягивающие легинсы.       — П-простите, я могу войти? Мне нужна помощь.

***

      Ритм собственного пульса бьет по вискам, в ушах что-то стучит, стучит, стучит, точно у внутреннего барабанщика поехала крыша, но Соня идёт дальше. Каблучки стучат по сухому асфальту в такт убыстряющемуся дыханию, и девушке на секунду кажется, что за ней выбоинами по тротуару тянется след. Она тут же отгоняет эту мысль, тряхнув головой, и слегка хмурится от упавших на глаза рыжих волос. По инерции сжимает кулаки, чувствуя, как подточенные ногти впиваются в нежную кожу, и на секунду это отрезвляет, хлесткой волной приходится по венам и выстреливает в голову пульсирующей стрелой.       Перед глазами проносятся полные боли картины: мальчишки из соседней школы кричат, что она прокаженная, поломанная, проклятая. Проклятая. Это слово перекатывается на языке с привкусом крови и желчи. Да, она слышит их — мертвых, что отказались уходить и заполонили ее сознание. Слышит. С шести лет, наверное. Да, они часто изгоняют ее сознание в самую дальнюю частичку разума и призывают убить, наказать обидчиков. Поэтому Соня и сбежала со двора, когда поняла, что в руке собираются крохотные огоньки. Плевать на себя, но вредить другим она не имеет права.       Нет. Она не должна их слушать. Надо взять себя в руки, как говорила мама. Девушке тут же вторит что-то внутри: «Мамы нет и никогда не было, разве ты не знаешь?» Соня тихо всхлипывает. Замолчите, замолчите, замолчите!       Раз — и в мозгу гремит крохотный взрыв, заставляющий замереть на месте так резко, что каблуки по тротуару чиркают. Соня взмахивает руками в попытке удержать равновесие, и до её слуха обрывками долетает: «Смотри, куда прешь, дура!» Следом — толчок в бок, которого она не замечает: голова раскалывается, трещит, рассыпается на осколки. Удержаться на ногах удаётся с большим трудом. Два — не успевает опомниться от звона в голове, как он мгновенно прекращается, точно рубильник выключили. Отпустило. Соня шумно выдыхает, все ещё опираясь о стену, и ощущает долгожданную свободу, вырывающуюся с каждым вздохом. Тело ещё ведёт, однако выпрямиться все же получается, пусть без гомона в ушах Соня и чувствует себя странно… Опустошенно? Словно маленькая часть души отвалилась, как красивая штукатурка с отделки дома. Где-то в районе рёбер начинает печь от радости, и Соня откидывается назад, развевая волосы.       Она оглядывается, и с её губ тихо-тихо слетают слова мольбы: пожалуйста, только не снова, только не снова. Видимо, вселенная все же её услышала (хотя, не сказать, что она особо старалась в прошлые двадцать три года), потому как новых приступов не наблюдалось. Соня шумно выдыхает, ещё не веря собственному счастью, так что, когда кто-то толкает её в плечо раз, потом второй, третий, ещё и ещё, она не сразу реагирует. Только спустя пару ощутимых ударов, которые совершенно точно принадлежат разным людям, она вздрагивает и очухивается, когда над ухом свистит:       — Совсем, что ли, в стельку? Проваливай отсюда!       Сил на то, чтобы ответить, не хватает, и Соня успевает лишь повернуться, но никого перед собой не видит. Видимо, грубиян уже смылся. Она вздыхает. Рассеянно скользит взглядом по улице, сама не понимая, что и зачем ищет, просто ей надо отвлечься. Чтобы голоса в голове больше не звучали. Обычные дома, невысокие, где-то серые, где-то бежеватые, некоторые кричаще-кислотные. Ничего необычного. Только вот Соня цепляется за эту обыденность, считает про себя здания, губами беззвучно шевелит, сжимая кулаки, и этот полубезумный шёпот на мгновение становится единственной ниточкой, связующей её с обманчивой реальностью.       Внезапно в голове что-то щёлкает. Крохотное озарение прошивает мозг. Соня шатается, будто оглушённая, но удерживается, схватившись рукой за шершавую стену. Тело действует механически, а глаза… Глаза каким-то немыслимым образом оказываются прикованными к одному-единственному месту, виднеющемуся через дорогу. К антикварной лавке.       Не то чтобы Соня никогда их не видела, просто не обращала внимания на всякие древности. Не с её проблемой. Призраки в голове похлеще будут. А сейчас… Сейчас точно наконец увидела то, что было давно от неё скрыто и только в этот момент позволило сбросить с себя пыльное покрывало.       — Красиво, правда? — дьявольский голос кромсает мираж на части.       — Заткнись, — Соня трясёт головой. Будто это поможет вытряхнуть призрака из мозга или где он там внутри у неё засел.       — Оу, дорогуша, у тебя появился стержень, — Соня жмурится, облизывает пересохшие губы. Спокойствие, только спокойствие. — Похвально. Как ты только продержалась без него столько времени, думала, загнёшься через день.       У Сони в груди что-то хлопает.       — Замолчи!       — Милочка, мы помочь тебе пытаемся, — голос уже другой, вкрадчивый, лелейно-нежный. — Эта антикварная лавка выглядит такой привлекательной. Там так очаровательно, спокойно, мирно…       — Не говори, что пытаешься заставить меня спалить её к чертям, — язык едва ворочается, но Соня продолжает смотреть на лавку, и, кажется, только благодаря этому ей ещё удалось сохранить контроль. В игру включается третий призрак, насмешливо-игривый:       — Нет, ну почему же спалить, может…       Соня уже не слушает. Голоса все ещё бьют по черепной коробке, но чем сильнее они становятся, тем больше возрастает странная пульсация: в голове, в груди, в животе. Она заглушает мерзкий шёпот, вызывает помехи, когда вроде бы все слышишь, но не можешь сосредоточиться. Под рёбрами немного печёт, приятно так, призывно. Кажется, в этот раз чувства лучше разума знают, что делать. Соня не понимает почему, но что-то тянет её к лавке. Иррациональная, странная сила: на секунду кажется, стоит протянуть руку — и дотронешься до невидимых струн.       Решение приходит безумно быстро. Встряхнувшись, Соня быстро выпрямляется и, сцепив зубы, пересекает дорогу. В ушах ещё бьется шёпот, но она только сильнее сжимает кулаки, вонзает ногти в кожу.       Колокольчик у входа звучит так поразительно звонко, что Соня невольно замирает, будто завороженная. По коже скользит холодок. Одной ногой она уже переступает порог лавки, а другой все ещё ощущает тепло солнечной улицы. Точно на перепутье. То ли от страха, то ли от контраста жара и холода Соню начинает мелко трясти. Вдруг ей здесь не будут рады? Вдруг её вышвырнут так же, как было сто раз с другими людьми, которых она считала своими друзьями?       На первый взгляд кажется, что внутри никого нет. Царит полумрак, и Соня не сразу замечает у стола фигуру мужчины, скрывающуюся за внушительным стеллажом. Сквозь темноту его плохо удаётся рассмотреть. От незапертой двери падает косой луч света, слегка освещая лицо сидящего впереди. Разглядеть мало что удается, разве что хищные черты лица и темные, но будто припорошенные снегом… нет, пеплом, волосы. А еще в мозгу Сони совсем уж некстати проносится мысль, что мужчина старше нее, причем порядочно: лет эдак на десять-четырнадцать. Большего в темноте не разобрать. Внезапно он поднимает голову. Вены прошивает током, и оледеневшие от ужаса пальцы нечаянно отпускают дверь. Она захлопывается с противным хлопком. Просьба о помощи, которую явно не слышат, слетает с губ кошачьим писком. Голоса хохочут, а Соню пронзает неестественный страх. Надо что-то делать, что-то делать… Почему, черт возьми, ей так страшно, она же ничего не совершала да и не собиралась совершать. Вкрадчивый женский голос внезапно прорывается:       — Все-то приходится решать за тебя.       Соня уже в который раз не успевает и слова вставить. Хотя она привыкла — быть безвольной куклой. Ладонь поднимается сама собой — Соня инстинктивно жмурится. Щелчок, от которого сердце пропускает удар: она по привычке ожидает чего-то ужасного. Под её испуганным взглядом в комнате происходит точно обратная перемотка. Мужчину подхватывает воздух, вокруг принимаются мельтешить цветные лоскуты-фрагменты, похожие на пиксели. Владелец магазина возвращается на прежнее место, более того: кажется, не замечает Соню. Сидит себе, книжки перелистывает, пишет что-то. Она ненавидела пользоваться силой одного из своих «гостей», но стоит признать: иногда это чертовски полезно. Что лучше — быть марионеткой с безграничными возможностями или чертовым типичным человеком? Убедившись, что её присутствие осталось в тайне, Соня на цыпочках проскользнула в лавку. Удивительно, но колокольчик даже не звякнул, хотя Соня тут же сжалась, когда поняла, что забыла о нем.       Постояв пару минут с прикрытыми глазами — вдруг все-таки где-то ожидает подвох, — Соня выдыхает и быстро проходит вглубь лавки, стараясь не смотреть по сторонам. Здесь поразительно пахнет уютом, только ощущение, что она заглянула в чей-то родной, но покрывшийся плесенью чертог не оставляет ни на секунду. Кажется, стоит дотронуться до любого шкафа, и тот рассыплется в прах. Вдоль стен расположились именно они, с застекленными дверцами — большие и маленькие, немного потертые. Своей старостью шкафы вызывали не презрение, а уважение. Будто стоит открыть створки — и ворвешься в неведомый мир, что впитает, втянет тебя целиком.       Соня видит разные старинные безделушки, спрятанные на полках: украшения, амулеты, медальоны, светильники и еще что-то, чему она в жизни название не даст. Но больше всего — книг. Манускрипты в тяжелых обложках хранились не только в шкафах, но и на стеллажах: все они были крепко-накрепко заперты. Кое-где под стеклом призывно сверкают рисунки на пожелтевшей бумаге. Тайные знаки-символы манят взор, и Соня чувствует покалывание в пальцах, пульсацию в груди. Лавка точно отзывается на ее присутствие, затрагивает невидимые колеблющиеся волны.       Сквозь окна, прикрытые плотными шторами, проглядывает солнечный свет, и в нем отчетливо виднеются кружащиеся в воздухе пылинки. Соня бродит вдоль стеллажей, заставленных старинными манускриптами. Стеклянные створки заперты, замки мрачно поблескивают в полумраке, но когда на них брызжет свет, на миг вспыхивают серебром. Тоже подернутым, поблёклым. Почти как волосы хозяина. Хотя вполне возможно, что ей просто показалось в темноте.       Вдруг Соня машинально тянет руку к одному из стеллажей, тут же отдергивает. Однако наваждение настолько сильно, что через мгновение пальцы вновь оказываются в считанных сантиметрах от стекла. Соня щурится, пытаясь разглядеть надпись на фолианте, но ей это, в общем-то, и не нужно. Пальцы начинает покалывать, а затем на их кончиках возникает пульсация, как тогда, на улице. Соня выдыхает, и воздух будто нагревается. Книга в шкафу отзывается ответной волной. Она клокочет, точно вибрирует, хотя при этом не двигается с места ни на сантиметр. Заворожённая, Соня тянет ладонь ещё ближе, широко раскрыв глаза. Было так умиротворённо и хорошо, как вдруг…       — Здрасьте, — холодный до дрожи голос оглушает ухо, а чья-то цепкая рука хватает ладонь Сони и бесцеремонно оттаскивает ее от стеллажа. Она даже пискнуть не успевает и спустя секунду оказывается повернутой лицом к лицу таинственного незнакомца, которого она видела здесь в начале. Вот теперь она могла разглядеть его во всех подробностях. Черный пиджак, темно-синяя рубашка, галстук в тон. Солнце касается его лица, лишь на мгновение высвечивая все детали четко-четко, а потом скрывается за портьерой только для того, чтобы снова вернуться. Чтобы снова исчезнуть. У незнакомца сухое, немного вытянутое худое лицо, орлиный нос, как у хищника, но самое главное — глаза. Цепкие-цепкие, внимательно-пронзительные, они будто смотрят в самую душу. Незаметно ковыряются в ней, разбирая на осколки.       Их взгляды пересекаются всего на мгновение, а Соня уже ощущает, как он мысленно расчленяет ее на атомы. Взор зверя. Глаза быстро поднимаются и еще раз окидывают взглядом лицо мужчины, скорее, испуганно, чем изучающе. Успевают заметить белесые ресницы и пушистые брови. А следом вновь звучит его голос.       — Стучать не учили? И тому, что нельзя брать чужое — тоже? Ручку-то, ручку отдерните, пока я сам вам ее не вывернул. Знаю, знаю, тут есть колокольчик, и если он не будет звенеть, в Аду его место, а не в моем магазине, но так уж повелось, что меня раздражают глупые и резкие звуки.       — Я не… — тщательно приготовленные слова возмущения застревают на языке, а мужчина ехидно дергает уголком губ, заметив ее стеснительность. Соня легонько встряхивает рукой, высвобождая ее из орлиной хватки, и торопливо выдергивает свое запястье из мужской ладони. Опустив руки вдоль туловища, затем слегка оперевшись ими о стену, затравлено улыбается. Правда, выходит какое-то бледное подобие. — Я посетитель.       — О, вот как! — пушистая бровь мужчины взлетает вверх, и в его голосе Соне слышится откровенная насмешка. — Что же я сам не догадался? Дорогуша, для кого я купил табличку «Закрыто»? Выбросил деньги на ветер? — с этими словами мужчина поворачивается и элегантным театральным жестом указывает на дверь. Будто актер в самом кассовом фильме года.       — Но у вас не было никакой таблички, — Соня растерянно кивает на застекленную дверь и смотрит на него с пугающим непониманием. Ей все кажется, что эта обманчивая холодность разлетится в крошево, и миру явит себя прячущийся за броней монстр. Мужчина ведь раздражен. Очень раздражен, это видно невооруженным взглядом.       Вопреки ожиданиям, неизвестный тянет улыбку, а в глазах у него на секунду вспыхивает огонек.       — Правильно. Умница, «двадцать баллов Гриффиндору за внимательность»! Если бы я тратил свое свободное время на обслуживание девчонок вроде тебя, мой мозг быстро отказался бы от экономии средств. А теперь, — он мгновенно переменяется в лице, и Соня снова чувствует его обжигающие пальцы, только уже на плече: деликатно, но сильно, — всего хорошего, мне надо работать. Надеюсь, вам тоже.       Последние слова он сопровождает вкрадчивой улыбкой и подталкивает ее к выходу.       В голове пульсирует. Нет, не от шепчущихся голосов, они замолкли моментально и так и не подали ни малейшего знака все время, пока владелец лавки находился здесь. От страха. Что ее вышвырнут на улицу, как бездомного котенка, и ей придется торчать под дождем, едва увидев теплый очаг. Одна. Она снова останется одна, без возможности что-то сказать, сделать, предпринять по собственной воле, буквально связанная по рукам и ногам. Соня понятия не имеет, почему ей так важно остаться именно в этой чертовой лавке, почему она цепляется пятками за пол в надежде, что хоть что-то позволит ей остаться здесь на лишнюю секунду. Она только понимает: нельзя отсюда уходить.       — Стойте! — Соня брыкается, пытается беспомощно лягнуть мужчину ногой, но он превосходит ее физически настолько, что сил остается только дергать за руку. — Я, я… Не знаю, как это объяснить, но меня словно потянуло сюда и…       — Пускай вас тянет в другое место, — голос мужчины безапелляционно впечатывает ее в стену. — Желательно в противоположном конце города.       — Можно я останусь хотя бы ненадолго? — выходит жалко, но по-другому Соня не умеет. — Всего на пятнадцать минут, прошу вас. Я устала, за мной…       — Дайте угадаю: за вами бежала свора бродячих собак? — ухмыляется он, дергая уголком губ, и быстро-быстро окидывает нежданную гостью изучающим взглядом. Правда, тащить к выходу ее не перестает.       — Нет, — Соня прикусывает язык.       — Гнался сумасшедший парень с намерением вас убить?       — Почти, — язык Сони выдает желаемое быстрее, чем мозг успевает проанализировать, а призраки высказать свое веское мнение.       — Что-что? — мужчина замирает с широко раскрытыми глазами. Соня мгновенно тушуется, прикусив губу, и, опустив взгляд, шепчет тихо-тихо:       — То есть, нет.       Беспокойство с его лица как волной смыло.       — А это значит, милая моя, что у вас нет никакой веской причины прохлаждаться в моем магазине весь чертов день, — чеканит он все с такой же улыбкой. — На дворе лучи едва асфальт не прожигают, получайте солнечный удар там, а не замуровывайтесь со мной. Замуровывать себя заживо я предпочитаю в гордом одиночестве.       Соня не успевает сообразить, что они уже достигли двери, потому что резкий толчок в бок застает ее врасплох. Над ухом пищит колокольчик — его звук уже не кажется таким мелодичным, — и девушка оказывается выпихнутой на улицу. Из проема напоследок высовывается владелец и криво улыбается на прощание, стряхивая с пиджака невидимые пылинки. В этот момент Соне очень хочется его убить. Уничтожить, сжечь, испепелить, сделать что угодно, только бы он впустил ее обратно. От незакрытой двери еще тянет прохладой, а стоящую на тротуаре ногу уже лижет тепло. Улица полнится звуками, криками, гоготом, а блаженная тишина долгожданного покоя вот-вот захлопнется у нее перед носом, показав язык.       Девушка делает робкий шаг навстречу, прикидывая в уме самые необычные способы удержать владельца лавки, но сгибается пополам, прошитая болью. Крик замирает где-то в горле, а глаза по привычке зажмуриваются. Крепко. До слез. В голове слышится издевательски-шелестящий голосок:       «Скучала, милая?»       Соня слишком напряжена. Она даже понять не может, кому из призраков принадлежат эти слова. К одному голосу присоединяются еще и еще, они шепчут, кричат, взывают, умоляют, сливаясь в чертову какофонию, что отдается в ушах, мозгу, в горле. Краем сознания Соня улавливает знакомый, но уже абсолютно человеческий вопль.       — Стой, что… Что с тобой происходит? Эй, ты меня слышишь?       Голос штопором ввинчивается в разум, пока Соня вжимается в здание лавки, корчась от раздирающей голову боли, и судорожно пытается ухватить ртом воздух. Сквозь затуманенный взгляд из-под опущенных ресниц она различает только перекошенное от ужаса и чего-то еще, ей неведомого, лицо нового знакомого, и то — как-то неярко, расфокусированно, смазанно, точно перед ней прыгает камера фотоаппарата. Секундой позже девушка ощущает хватку на своем запястье и, не отдавая себе отчета в том, что делает, вцепляется в руку мужчины. Ему секунды хватает, чтобы обхватить ее тонкую талию другой ладонью и, будто бы угадав ее мысли, втянуть обратно в лавку. Стук захлопнутой двери, дребезжание колокольчика действуют отрезвляюще: кто-то опять передергивает невидимый рычаг, и призраки замолкают.       Соня выдыхает, чувствуя спиной прохладу стены, а на талии и запястье — ладони нежданного спасителя. Осознание, что он до сих пор их не убрал, странно-непривычно греет душу, выстреливает теплом под ребрами и заставляет губы растянуться в легкой улыбке.       — Кажется, мы друг друга стоим.       Улыбка на его лице кажется чем-то нереальным. Оно светлеет быстрее, чем Соне удается прийти в себя. В глазах — огонь, чертики, танцующие у костров. И теплая усмешка отчего-то внушает уверенность, что все будет хорошо. По крайней мере, не хуже. Видимо, она, наконец, нашла того, кто смог бы ее понять.