Контроль

      — Представляешь, сегодня новые медовики завезли, ты просто обязан их попробовать! Такие сладкие, м-м-м… Я от десертов без ума, ты ж знаешь. А ещё там суфле и песочные пирожные… Ну, Дань, не хмурься, состаришься скоро.       Дверь уютной кондитерской, расположенной на самом краю города, захлопывается, вызвав вторую звонкую трель колокольчика. Данил оборачивается через плечо, ненадолго останавливаясь и поеживаясь от ударившего по плечам хлыста-холода. Даша проходит внутрь следом, изящным движением поправляет пальто: с него слетают мелкие капли дождя, падают на светло-коричневый пол. Здесь намного светлее, чем на улице, благодаря люстрам. Нежно-бежевые и каштановые оттенки стен, широкие окна, закрытые кремовыми шторами, слегка колыхающимися при каждом движении воздуха и задевающими цветы, расставленные по белым подоконникам. Плетеные стулья и легкие столы, которым впору стоять только на летней веранде, — Данилу эта воздушность всё ещё кажется чуждой: не после уютного полумрака лавки и аромата древних книг.       — Ну так, что покупать будем, родная? — он улыбается, слегка склоняет голову, только и сам чувствует, какой у него сейчас голос. Ломкий, надтреснутый. Быстро моргает — ворвавшийся через окно бледный луч фонаря пересекает комнату, останавливаясь на зеркале, в котором он видит свою вымученную улыбку. Которую Даша, конечно же, не замечает. Или предпочитает не замечать.       — Ой, я даже не знаю… — она нарочито медленно вертится, притопывая ногой, вглядывается в блестящую витрину. Аж прикусывает нижнюю губу от нетерпения, а сама бросает пытливо-горящие взгляды на мужа. — Давай всего понемногу, а?       Её голос долетает до Данилы будто сквозь вату. Он замирает у окна, чуть-чуть отодвигая штору, смотрит в тьму вечерних сумерек. Улицу косо перерезает отсвет от фонаря, выхватывая из дымки фигуру молодого человека. Он стоит, спрятав руки в карманы, переминается с ноги на ногу в яркого цвета кроссовках, и иногда сдувает прядь длинных непослушных волос со лба. Глядят прямо сквозь сгущающуюся темноту, будто что-то в ней видит. Данила парень совсем не замечает; он, кажется, ждёт кого-то, судя по внимательному взгляду, направленному вперёд, в растворяющийся-рассыпающийся от света ближайших домов мрак. Или даже сквозь него. Данил поначалу не заметит, что же такого необычного ему показалось в том пареньке, и только спустя некоторое время поймёт, куда тот смотрел.       Куда-то в пустоту. В чёртово никуда.       И сейчас Данилу бы расслабиться, хмыкнуть по привычке и развернуться, к жене пойти, а он отчего-то не в силах, стоит тут, как вкопанный, и смотрит. Он уже уходить собирается, закончив наблюдение: тем более, Даша уже что-то весело щебечет у прилавка. Как вдруг натыкается на того самого незнакомца, внимательно смотрящего на него в упор, оттуда, с улицы. Хотя он просто не мог заметить, как они сюда пришли. И этот взор буквально пригвождает Данила к полу.       — Дань! — первый оклик Даши долетает точно сквозь вату. — Дань, куда ты так смотришь? Стоишь и сверлишь взглядом окно, будто чудище какое увидел. Опять в лавке своей пересидел и каких-нибудь легенд начитался.       Её голос мгновенно перерезает тонкую нить, что всего на секунду будто бы связала Данила и подозрительного незнакомца. Щёлк — и иллюзия рассеивается, как по мановению руки фокусника.       — Ничего, милая, так… — Данил одёргивает пальто, скорее, по привычке. Пальцы все ещё почему-то мелко дрожат, а их подушечки покалывает — странно, морозно, но Данил это списывает на нервы и внезапную смену обстановки. А ещё на погоду, непривычно холодную для ранней осени в этом году. — Свет красиво играет, не правда ли? — указывает рукой в неопределённом направлении на улицу, краем глаза подмечая: а странного парня уже и след простыл. Показалось?       И снова — натянутая улыбка, от которой скулы уже болят, а все лицо ощущается как маска. Ещё чуть-чуть губы раздвинешь — с хрустом треснет. Хотя… Что он за муж-то такой, если родной жене улыбнуться не хочет?       Данил встряхивает, передергивает затекшими плечами, будто сбрасывая с них цепи. И направляется к Даше. Там тепло. Уютно. Пахнет пудрой и свежим тестом. И нет никаких смотрящих в бездну глаз, которые ему, конечно же, почудились. Правда ведь?

***

      Выдёргивает из воспоминаний Данила резко. Болезненно. До дрогнувших коленей и красных брызг под слишком плотно сомкнутыми веками. Боже. В голове шумит-гудит-тренькает. Дрожащими руками он опирается на покачнувшуюся под его весом столешницу, кряхтит совсем по-старчески, едва не заваливаясь на бок. В груди будто разрывается петарда, а из ладони едва не выпадает телефон с блеснувшей на экране знакомой фотографией. Где они, как друзья, втроем.       Андрей.       Это был он. Он, черт возьми. Тот мальчишка в видениях Сони. Та же шевелюра, черты лица, а главное — глаза. Господи, глаза! Столько лет прошло, столько воды утекло, что Данил и думать о нем забыл, а тут… Явился не запылился, паскуда.       Данил всю ночь провёл за изучением книг, которые принесла Даша. Он верил: что-то должно помочь. Обязано. Сидел, скрючившись над старыми страницами, перелистывал их бережно, едва сдерживая адское желание разодрать бесполезную бумагу в клочья. Потому что в ней ничего нет, ни единой зацепки. У него целая ночь была. Порыться в книгах. Подумать. Поразмышлять. Сопоставить факты. Все равно лучше изнурить себя работой, чем просто, черт его возьми, лечь спать. Лечь в приятно холодную постель, перенестись туда, где кажется, будто все хорошо, будто не было никакого убийства, никакой боли. Перенестись туда, где они, счастливые, за руку гуляют по городу и едят сладкое-пресладкое мороженое.       Благоразумнее думать. Думать. Думать. Ду-умать…       Книги с Той стороны Данилу так же не в силах помочь, как и современные технологии. За год, прошедший со смерти Даши, он понял одно: отчего-то никто не пытался всерьез заняться изучением призраков и другой нечисти. Либо же все следы были тщательно уничтожены. Но кому и зачем они понадобились?       На Той стороне есть лишь правила, которые надо соблюдать, информации же тебе никакой не дадут. Ну, разве что просветят, что ты умер, и если будешь паинькой, отправишься в лучший мир. Или заработаешь себе повторный срок. Про Ад, Рай, Чистилище, или что еще там обычно встречает людей после смерти, призракам говорить отчего-то запрещено. Известно лишь одно название: Та сторона, и всё. Когда Данил узнал это от Даши в их первую встречу после её гибели, только отчаянно проскрежетал зубами. Зато коротко встречаться с живыми родственниками и делиться с ними личными предметами можно. В случае Данила — книгами. Чудные они, духи эти.       Данил терпеть не мог неизвестность. Уничтоженная временем книга намного хуже той, что тебя разочаровала. Там ты, по крайней мере, способен определить степень разочарования.       Хлоп! — очередной талмуд отправляется в стопку ненужной макулатуры. Данил откидывается в кресле, отчего оно едва не падает, и трёт переносицу.       Он ещё в антикварной лавке заметил, что Соня — не совсем обычная девушка. Пока что всё, что ему известно о призраках, заключалось в парочке простых формул. Связываться с духами возможно несколькими способами: кто-то просто зачитывает заклинание из книги, потому что не содержит в себе следов призрачных сил. Кто-то способен на более сильные и прочные связи с использованием зачарованных предметов, например, зеркал: обычно такие люди уже несли в себе след призрачной стороны, на что и отзывались мистические предметы. А есть… есть медиумы. Исключительные существа. Они фактически сроднились, если не спаялись, с могильным холодом или даже точнее… Да, это теория не доказана, но холод вроде бы жил в них. Буквально. С самого рождения. Словно смерть уже побывала внутри них. Данил смог лишь узнать, что медиумов чертовски мало, да и вся информация о них… В общем, он на собственной шкуре убедился в том, что герои мистических сериалов, осваивающие способности благодаря паре книжонок в библиотеке, либо безбожно врут об источниках информации, либо режиссеры призраков в глаза не видали. Либо и то, и то.       И тут до Данила начинает медленно доходить.       Соня.       Призрачные голоса.       Знания.       Голоса точно что-то знают, точно что-то знают…       Если молчат книги, стоит обратиться к более достоверным источникам, верно?       «Спроси ее. Спроси их. Выведай у них все».       Мысль простреливает мозг картечью. Отбросив ненужные книги, Данил выскакивает из комнаты, спотыкаясь. Едва на ногах держась, несётся к комнате Сони. В висках долбит-стучит током крови, заглушая торопливый звук шагов.       — Кто это?       Соня подскакивает на месте, когда он врывается к ней, едва не снося дверь с петель:       — В смысле кто?       — Будто ты не знаешь? — вырывается сквозь плотно сжатые зубы с приглушенным шипением. Данил подходит ближе, его мелко-мелко трясет. Опять вопросы. Опять недомолвки. Опять приходится по крупице выскребать всю информацию, кто бы знал, черт возьми, как это надоело. Застывает перед кроватью, сжимает-разжимает кулаки, зажмуривается на секунду, лихорадочное мельтешение перед глазами убрать пытается. Успокоиться. Надо немного успокоиться. Не шокировать Соню ещё больше. Собравшись с мыслями, наконец произносит, склонив голову, а перед этим сделав глубокий вдох: — Кстати, напомнить тебе про маленькую игру, которую ты затеяла? «Правда или действие», да? Так вот, слушай сюда. Рассказывай про психушку и не отнекивайся, я все видел в твоей голове.       — К-кого? — Соня зелеными глазищами — хлоп-хлоп. И на постели еще подобралась. Господи, она, что, правда не понимает?       В голове все ещё стучит-выстукивает, барабанит: «Нет, это не мог быть он. Просто не мог. Не бывает таких совпадений, черт возьми, не бывает… Правда же?»       — Того парня, — Данил коротко ударяет длинным сухим пальцем по стоящему рядом высокому комоду. Соня вздрагивает. В который раз уже. Начинает раздражать. — Дурочку не разыгрывай.       — Я… — Соня опускает взгляд. — Я правда не знаю. Я вообще многого о себе не знаю. Но, кажется, он не хотел причинить мне вреда. А ты так на него смотрел, будто сам призрака увидел, — она подтягивает колени к подбородку, прикусывает нижнюю губу. Данил замечает, как кожа у неё покрывается колючими мурашками.       — Такими наклонностями не страдаю, уволь, — губы у него выгибаются в язвительной усмешке, и уголок рта дергается. — Касперы — твоя прерогатива, мозги — моя, и пока меня это устраивает. Что до парня — он просто… знакомый. Деловой партнёр.       — Один из тех друзей, о которых ты рассказывал? — Соня теребит рукав кофты, прикусывая нижнюю губу, и Данилу остро-остро чудится, будто в ее голосе на секунду мелькает нечто вроде горечи-жалости. Словно он что-то упустил в этой жизни, раз даже якобы друзей называет партнерами. Эх, знала бы ты, глупая девчонка, каким Андрей ему другом был, язычок бы свой прикусила.       — Почти, — уклончиво отзывается он.       А сам понимает: не выйдет. Ничего у него выведать не выйдет, ведь Соня сама ничего не знает, а снова вызывать голоса призраков у нее в голове… Данила аж передергивает от этой мысли, когда он вспоминает, что с ним творилось, стоило Соне лишь за порог ногу перекинуть. Повторения он не хочет. Он вообще не хочет вмешиваться туда, где есть хоть малейшая вероятность, что что-то пойдет не по плану. Потому что отныне никакого плана нет вообще. Все хлипкие ниточки-постройки, которые он сплел у себя в мозгу, развязываются быстрее, чем он может это предугадать. Значит, остаётся одно. Наведается к Андрею сам, Соню оставит здесь: по крайней мере, гарантия, что в ее миленькой рыжей головке будет тишь да гладь, никуда не денется.       Разумеется, перед этим он все надежно закроет. И развесит все охранные амулеты. Он не настолько дурак, чтобы позволять ей в гордом одиночестве бродить по магазину. Да и, возможно, придётся привлечь одну экспериментальную штуку, которая в принципе исключит любой вариант сопротивления, но очень бы не хотелось.       — Но про него я почти забыл, спасибо, что напомнила. Нагряну в гости.       И, развернувшись, уже собирается уходить, эффектным жестом поправив пиджак: давняя привычка, выработанная еще со средней школы. «Проигрывай красиво», — привычно раздается в голове голос матери, а зубами в очередной раз хочется скрипнуть.       — Меня с собой не возьмёшь?       Этот вопрос, заданный таким не то отчаянным, не то просящим тоном, заставляет Данила застыть на месте, аккурат в дверном проеме. Чёрт.       — Хочешь сказать, голосочки в голове тебя больше не беспокоят? — тон повышается непроизвольно. — Мне-то плевать, но как-то неудобно выйдет, если ты откинешь свои очаровательные ножки прямо у входа в мою лавку.       — Пожалеете? — Соня приподнимает бровь то ли с презрением к выражаемому — а к чему, кстати, сочувствию, что ли? — то ли с горькой иронией. Пальцем выводит узоры на покрывале, вперив взгляд в вытянутые на диване ступни ног, губы ломает-изгибает. На жалкую долю секунды Данилу хочется просто натянуть на нее одеяло, чтобы перестала уже, чтоб её, сжиматься, как побитая собака.       И отмахивается:       — У меня фольги не хватит прикрыть твой труп.       Ладно, беда невелика. Если Соня не будет навязываться, её действительно можно запереть в комнате для гостей, повесив охранный амулет. Ничего с ней не случится. Не должно.       — То есть оставите меня в лавке в полном одиночестве? В лавке, полной неизвестных и наверняка опасных вещей?       Ох ты ж Господи. Она ведь даже не в курсе, что нет тут никаких жутко опасных вещей. Книги — единственное, что ей грозит. А они все рассованы по ящикам, а сверху ещё и амулеты с оберегами докучи повешены. И защитные руны нарисованы. Уж всяким охранным штукам Данил выучился в первую очередь, благо, эта информация — одна из немногой, что в Дашиных книгах была. Правда, раскрывать перед Соней раньше времени все это не следует. Пока что.       Ладно. Идём. Только найду тебе призрачную заглушку.

***

      Каким образом Соня оказывается в машине, она даже толком не понимает. Нет, дело — к счастью, к большому такому, нет, просто огромному счастью, Господи Боже — не в призрачных голосах, звенящих в голове. А в Даниле, который буквально вталкивает её в салон, лишь для вида постаравшись быть галантным. Автомобиль большой, черного цвета, блестящий, но виды повидавший — это Соня успевает заметить. А потом Данил на руку браслет надевает: тонкую цепочку серебряного цвета, тут же будто зазмеившуюся по её запястью. В ответ на изумленное похлопывание ресницами он лишь сухо декламирует:       — Серебро, приложенное к коже, защищает от призрачного вмешательства. Ненадолго, но хотя бы так, — на лице его не дрожит ни один мускул, и в глаза он старается почему-то не смотреть. — Только снять не вздумай. И не радуйся ты так, я тебе не подарок сделал.       «Я и не радуюсь», — замирает на языке. И, только прошмыгнув на заднее сидение, Соня замечает в зеркале у себя слабую тень улыбки. Чертыхается.       Данил заводит мотор. Он тут же журчит.       А в салоне даже уютно. Соня наклоняет голову, рассматривая в приоткрытое окно мелькающие силуэты, теребит край платья — Данил любезно предоставил ей целый шкаф, загадочно пообещав как-то попозже переместить к ним ее личные вещи. Зачем одинокому угрюмому мужчине столько новой женской одежды, Соня предпочитала не узнавать. Переставляет ноги: нервно, слишком быстро и часто, так, что несколько раз подряд стукается коленками о сиденье спереди. Благо, там не сидит Данил: он предусмотрительно выделили ей другое место, и теперь они сидят как бы в шахматном порядке. Только взгляды нет-нет да пересекутся в зеркале заднего вида, но Данил быстро отводит свой. Или делает вид, что внимательно следит за дорогой, или… Нарочито громко хмыкает-кашляет, но Соня так и не понимает, что именно: чертовски странный звук. Данил будто говорит: «Не лезь не в своё дело, милочка».       Соня чуть поджимает губы на секунду и немного, совсем немного, правда, вздрагивает, когда мимо проносится внушительная тень от гигантского экрана, висящего над швейной лавкой.       — Это просто вывеска магазина, не шугайся, — звучит поразительно спокойно для такого на первый взгляд пугающего человека, как Данил. Но вот парадокс: отчего-то в его тоне все же ощущается правда. И обволакивающая безопасность. Соня уверена: если что-нибудь или кто-нибудь будет им угрожать, у Данила есть козырь в рукаве. И… Наверное, сейчас спустя несколько лет наедине с призраками в голове, Соне в кои-то веки приятно отдать контроль кому-то другому.       То ли сам Данил так пугающе выглядит, что рядом с ним просто не хочется даже пикнуть, то ли излучает… Уверенность, что ли? Слегка страшную, душноватую, непредсказуемую, но уверенность. Или же это всему виной поездка в машине? Соня всегда здесь ощущала себя безопаснее, чем в любом другом месте, конечно, если дома не считать. Данил продолжает вести машину, как ни в чем не бывало, даже не говорит больше ничего: весь сосредоточен, собран от первой до последней мышцы, почти хмур. Шины мирно шуршат, цепляясь за разгоряченный асфальт, в окно залетает теплый ветер, и Соню внезапно окатывает вместе с ним, бензином и разгоряченным воздухом очередной прилив несвойственной ей смелости.       — Спасибо за мотивацию, — она пытается выдавить некое подобие улыбки.       Давит. Незримо, немного, невесомо, но в воздухе летает что-то: тяжелое, душное, отчего хочется спрятаться, укрыться пледом и больше не высовываться.       Соня сжимает серебряную цепочку, теребит её тонкими пальцами, ощущая лёгкое покалывание. Становится спокойнее.       Припарковываются они внезапно. Соня настолько увлечена созерцанием улиц, что далеко не сразу осознаёт, как Данил останавливается и уверенным движением глушит мотор.       «Что, уже? Так быстро?»       Слышится звук убираемых в карман ключей, потом — отворяемой двери.       — Остаёшься здесь, — не приказ, констатация факта, вмиг пригвождающая к земле. Протест застывает в горле. Соня едва не кашляет, сама не понимая отчего: то ли от разрушенных ожиданий, то ли все-таки от облегчения.       Данил выходит на улицу, вдруг открывает дверь с ее стороны… Не успевает Соня ничего подумать, как он ловко перехватывает её руку, практически снимая драгоценную цепочку, и, подняв запястье, подвешивает её. Так, что цепочка, с одной стороны, все так же легко прилегает к коже, а с другой — дёрнешься лишний раз, и она слетит, разлетится вдребезги. Соня пытается вырваться на чистом инстинкте, но… Не выходит.       — И не дёргайся, милочка, — Данил скользит по ней насмешливым взглядом, позволяя себе кривую ухмылку. «И вот он снова старый добрый хмурый Данил, замечательно». — Это только в фильмах герой уматывает, а его верная подружка, ну, или будущая подружка — к счастью, нам ни того, ни другого не грозит, — в общем, находит способ удрать. Выйдешь, — и в голове зазвенит призрачный концерт. Вряд ли ты фанатка AC/DC.       С откровенной издёвкой выплюнув последние слова, он несильно хлопает ладонью по двери и, эффектно развернувшись на невысоких каблуках, удаляется.       Соня не сразу осознает, что она совершенно одна в просторной машине и что ее, как бы поконкретней выразиться… Кинули. Ладно, сбросили со счетов. Кончики пальцев покалывает. Соня заправляет за ухо рыжую прядь, кусает губы в попытке избавиться от навязчивой мысли, что бьётся-вьётся в черепной коробке. Ее не оставляет болезненное чувство дежавю. Она уже была здесь. В до дрожи похожем месте, разве что замкнутое пространство здесь относительно.       Кондиционер тут есть, включен на полную мощность: перегрев ей не грозит. Где-то снаружи чирикают птицы. Бояться абсолютно нечего. Только вот… В мозг настойчиво лезут картины давнего, а возможно, и вовсе не случившегося прошлого. Когда сбивалось дыхание, — лишь тонкие струйки воздуха с хрипом вырывались из приоткрытого рта; когда руки холодило туго затянутой веревкой, а горло сдавливал невидимый ошейник.       То же самое она чувствовала при эксперименте Данила, пока он привязывал ей руки. Беспомощная. Жалкая. Слабая.       «Жертва», — услужливым шёпотом что-то лижет барабанную перепонку, и Соня, вздрогнув от мысли: «А вдруг все же призраки?», вдруг понимает: сейчас это говорит она сама.       «Ты так и собираешься здесь сидеть?»       «Он чёрт знает что там делает, а ты играешь в тихую овечку, пока он, возможно, готовится от тебя избавиться».       Ладонь на колене с хрустом сжимает подол платья. Нет.       — Замолчи, — цедит самой же себе сквозь плотно сомкнутые зубы.       Надо отсюда выбираться. Срочно.       Способ был. Наушники спасают. Иногда. Если покрепче втолкнуть их в уши, если втиснуть, да ещё и шапкой сверху придавить — вообще идеально. Только бы…       Соня начинает бездумно шарить свободной рукой по кожаному сидению, надеясь найти хотя бы что-то, отдаленно похожее на затычки для ушей. У такого, как Данил, они точно должны быть хотя бы для ночных поездок: он не похож на мужчину, обожающего шум и хаос вокруг, особенно в автомобиле. Вид у него слегка потрепанный, а значит, пользовались им часто, возможно, и по ночам ездили. Данил сегодня глаз не сомкнул, — Соня слышала, — так что ему мешало до полуночи и после колесить по городу? А после засыпать прямо в машине, только бы не возвращаться в почему-то ненавистный магазин.       Ладонь натыкается на кожу сиденья, спускается к подстаканнику, нащупывает там нечто вроде небольшой тетради и какие-то мелкие вещицы: видимо, там хранилище личных вещей. Соня косится на него, мельком оценивая содержимое, в котором, конечно же, оказывается полно всякого хлама вроде вычурных блокнота с ручкой, каких-то старинных ленточек-фенечек с деревянными бусинами и… Эврика!       Соня моргает пару раз. Не затычки для ушей, не беруши — сквозь беспорядок видны настоящие наушники! Жаль, плеера нет, да и искать в такой ситуации его все еще проблематично. Плюс, как бы Соня не подозрительно относилась к Данилу, он пытался хоть как-то ей помочь. Наверное. Хотелось бы верить. И на время одалживать у него плеер — идея так себе.       Вытянув на свет божий наушники, она глубоко вздыхает, пальцы загибает, считает про себя. «Раз-два-три, раз-два-три». На секунду ей чудится, что к этому счету подмешивается ещё один голос — надтреснутый, неестественный, но тут же понимает: это она охрипшим от долгого молчания голосом начинает считать уже вслух. Считать и ритмично сжимать иллюзорную серебряную цепочку, стараясь представить, что она все ещё здесь, все ещё на её руке. Вот, даже контакт к коже почти чувствуется. Если сильно зажмуриться. Если сильно попытаться.       И ещё раз. «Раз-два-три, раз-два-три». Соня шевелит губами, ощущая дрожь во всем теле, такую, что на мгновение хочется бросить всё и просто остаться дожидаться Данила. Но что-то внутри — что-то подавленное призрачными голосами — шепчет, как же её достало быть беспомощной. И Соня повинуется этим словам, сказанным уже не духами, а ей самой. Надевает наушники, прокручивая в голове мелодию «Дороги в Ад», как нельзя лучше подходящую ситуации. Неосознанно переводит взгляд вперед, вглядываясь в строку музыкального проигрывателя, использующего флэш-накопители. И почти хохочет. Ибо последней проигранной песней там значится именно «Дорога в Ад». Где-то на задворках сознания отпечатывается, что у них с Данилом — вот забавно-то как, обхохочешься — в чем-то схожий музыкальный вкус.       Так, спокойнее. Вдох-выдох, вдох-выдох. На первых порах наушники с плеером ей помогали, пока не становилось временами совсем-совсем тошно. В самые сильные приступы, чтобы пройти какое-то время, слыша перекрывающую гомон призраков музыку, хватало специально заготовленных для этого плейлистов. А потом… Потом все стало намного хуже, и музыка уже не спасала или помогала ненадолго, но ведь расстояние здесь небольшое, верно? И, если не считать того недавнего случая с мальчишками, частые приступы практически сошли на нет, вот она и разгуливала уже без плеера. Иногда брала с собой чисто наушники, и их мощности хватало. Но только не в тот злополучный раз.       Быть может, сейчас все-таки получится? Боги, как же хорошо, что окна Данил благоразумно оставил открытыми. И не знал, что отец научил ее, Соню, и не из таких передряг вылезать.

***

      Тук-тук-тук.       Данил не барабанит: это верх бескультурья даже для него. Хотя, конечно, чисто из вредности он мог испортить чей-нибудь день нарочито громким стуком, но сегодня настроение вовсе не то. Потому он лишь ритмично дергает за массивное тёмно-желтое кольцо, прикреплённое к двери Андрея — того самого мальчика, которого он однажды посчитал намного достойнее и светлее себя настолько, что кое-что доверил. Был уверен, что впервые в своей жизни поступает правильно. Только вот… стоило ли оно того?       Тук-тук-тук, тук-тук-тук.       Мерным звуком разносится по пустой улице, глухо отражается от серой, выложенным камнем мостовой. Рядом слышится звон колоколов ближайшей церкви, и Данил непроизвольно передёргивает плечами. Ощущать где-то рядом незримое присутствие будто бы всесильного Бога все ещё неуютно, пускай Данил и не верил в него почти всю свою жизнь.       «Раз-два-три, раз-два-три…» — он считает про себя удары, спаянные-смешанные со звоном колоколов.       Наконец внутри дома слышится шорох, торопливое копошение — Данил не без облегчения выдыхает и отходит в сторону. Ровно настолько быстро, чтобы и имидж не запятнать, и по носу не получить. Дверь распахивается, обдав порывом ветра, и перед глазами уже рябит-колышется знакомая каштановая шевелюра.       — Ну, приветики, — Данил одаривает выглянувшее в проём лицо Андрея скептическим взглядом.       Ярко-голубые пронзительные глаза глядят чуть настороженно, вопросительно. И в их глубине всё также мелкими крупинками плещется печаль, которую заметишь не сразу, да и Андрей сам, кажется, никогда не придавал ей значения: настолько этот взгляд иногда контрастировал с его воодушевленным поведением. Уголок губ Данила по привычке дёргается. Не изменился ничуть, все такой же идеально гладко вылизанный пижон, будто сошедший с обложки журнала мод. Как всегда, улыбается во все тридцать два, которые ему хочется тут же выбить, благо трость под рукой. А ведь когда-то именно этой улыбке он вверил одну тайну. Потому что решил: Андрей — не такой, как он, он лучше, чище, он что-нибудь да придумает. Что ж, придумал. На свою голову. И закончилось все смертью.       Горло от горчащих на языке воспоминаний саднит, а сжавшиеся на набалдашнике пальцы отдают фантомной болью, отчего их слегка покалывает.       — Доброго Вам дня, — на радушное приветствие Андрея Данил лишь хмыкает, отодвигая старого знакомого плечом, и бесцеремонно протискивается внутрь. Молча. Не удостоив приятеля даже взглядом. — Чем обязан?       Данил вздергивает бровь:       — А с чего такой официоз? Не чужие вроде люди, можно и понеформальнее.       Он отряхивает пальто от невидимых пылинок, ведёт себя так, будто это всего лишь привычная для него деловая встреча.       — Как скажешь, Дань, — Андрей пожимает плечами. Чересчур спокойно даже для него. Или Данил просто отвык от того, что в мире, вообще-то, есть другие люди, не бьющие кулаками и не рушащие мебель при каждой вспышке ярости. — Проходи уж, раз пришёл, не стоять же тебе на пороге. Люди ещё увидят, испугаются, — кажется, он по-доброму смеётся, когда заходит в подъезд и рукой машет Данилу приглашающе. А в глазах пляшут — нет, не чертенята, как у самого Данила, — а смешинки, о которые порезаться можно. Потому что смеяться отныне он может лишь сквозь слёзы. — Не отваживай мне клиентов, — и, немного тише, ещё сильнее растягивая губы в слишком понимающей улыбке, добавляет: — Пожалуйста.       Данила едва не перекашивает от этой сладости, но усилием воли он позволяет себе только лицевыми мышцами чуть дернуть.       Входная дверь скрипит. Данил проходит вглубь, разглядывая обстановку. Свет. Слишком много света. Данил морщится, по инерции прикрывая глаза рукой, и бесцеремонно направляется сразу к окну, чтобы, во-первых, захлопнуть его и вырубить все посторонние звуки вроде детского смеха и гудения машин. А во-вторых, наглухо задернуть бежевые шторы, закрывающие немаленький проем целиком. «Бежевые! Это ведь непрактично! И все такое светлое, аж бровь сейчас задергается», — невольно проносится в голове Данила. Совсем другое дело без них: шум как вырубило подчистую. А в звенящей тишине даже приятней находиться. Отключить бы еще светильники эти странные, раздражают ведь до жути! Блестят только, а толку от них никакого. Нормальную люстру посоветовать, что ли, Андрею прикупить. Чтобы и не кричаще-цветную и не как в фильмах жанра «нуар». Вон стол со стулом и так прекрасно видно. Стоят тут, будто трон, а ведь вроде как должны говорить о скромности и вкусе владельца… Ладно, Андрей куда-то ушел, видимо, за чаем: непременный атрибут общения с психологом же. Пока можно присесть на диван. Хоть он вполне приличный. Если не развалится, конечно: ему лет-то сколько. Как всем этим книгам чертовым… Кстати… Данил задумался. Любопытно, а этот аромат старой бумаги он, как, настоящий или здесь ароматизаторы припрятаны со свечками, чтобы посетителей впечатлять? Все равно ведь все настолько чистое и светлое, аж глаз дёргается, чтоб его!       Вдруг тишину внезапно нарушает неуместно шутливый вопрос внезапно скользнувшего в комнату Андрея. И да, — с чашкой чая. Эх, знает ведь, что Данил крепкий кофе предпочитает, но нет, все равно ради приличия суёт ему этот «Липтон».       — Слышал, ты немного стряхнул пыль: к тебе посетители в магазин на днях забежали?       — А? — Данил едва не падает, от неожиданности запнувшись о гладкий пол, и чуть не налетает на шкаф. Поднимает на Андрея изумлённый взгляд, сузив глаза. С вопросительным выражением. Ему ведь послышалось, верно? Конечно, послышалось, чёрт, нервы в последнее время… Никто же не видел, как Соня заходила в его лавку, никто не видел, как они вместе ехали на машине, никто-никто-никто… Правда ведь? П-правда?       — Слухи разносятся быстровато даже для… — он кашляет, нервно поправляя ворот рубашки и почти-почти по-детски чешет шею, но вовремя останавливается. Чего это он? Совсем, как маленький, Господи Боже, — нашего городишки. Нет, не забегали. Обычно они выбегают «из», — изящный поворот на невысоких, цокнувших о пол каблуках и вот он уже стоит лицом к лицу с Андреем. — Я просто нашел делового партнёра, взаимовыгодное сотрудничество, все дела.       Как говорится, помянешь чёрта… А Данил уверен: Соня могла быть кем угодно, но уж точно не ангелом.       — Эй, всем привет!       У него все известные русские и не очень маты застревают в горле. Потому что голос слишком, чёрт возьми, знаком, и его обладательнице здесь находиться точно не следует. Показалось. Ему точно показалось, или это к Андрею ещё кто-то зашёл. Господи, пусть это будет так.       Только вот в дверях возникает светящаяся Соня. Она поправляет платье и поворачивается к Данилу, с непринуждённой улыбкой на тонких губах. Он на сто процентов уверен, что восторг этот напускной, однако эта решимость падает, стоит увидеть Соню в наушниках. — Даня, что ж ты меня не дождался, а? Как работать-то будем? Вечно бежишь впереди паровоза.       Если бы Данил увидел себя в зеркале, то понял бы: у него отвисла челюсть.       — П-при… вет, — он давится воздухом поперёк слова, поспешно прикрывает рот ладонью, и понимает, что выглядит до невозможности глупо. Как, как это, черт возьми, возможно? Она выбралась из машины, хотя он всё предусмотрел, выбралась, пришла сюда и… Внезапная догадка останавливает его. Не похоже, что Соню беспокоят призраки. Она не в его лавке. И она абсолютно спокойна, абсолютно адекватна, абсолютно… Человечна. Ни следа призрачных сущностей. И Андрей на нее никак не реагирует. И она на него, будто незнакомые люди, честное слово! Какого…?       Прочистив горло, он наконец выдаёт:       — Кстати, о птичках. Знакомьтесь: а вот мой деловой партнёр — София Орлова, — кивок удивлённо вскинувшему брови Андрею, как можно увереннее, хотя у самого внутри все скрипит-надрывается. — Иногда она чересчур эмоциональна, не обращай внимания. А сейчас подожди минутку, нам надо переговорить.       С этими словами берёт Соню под руку и тащит в угол, к стеллажу.

***

      — Какого дьявола ты творишь? — вырывается у Данилы из перекошенного рта шипением, яростным выдохом. Соня вздрагивает, вдруг ощутив его крепкую хватку на запястье. Жжет, как серебром, как, как… Чем-то ещё, чем-то, что Соня не может вспомнить. Благо, Данил быстро понимает свою ошибку и почти мгновенно разжимает пальцы. Дышать становится легче. «Вдох-выдох, вдох-выдох».       «Вот так, спокойнее, все хорошо».       — Я помочь пришла. Сам же говорил… — договорить не удаётся, а излишне решительный тон мгновенно разбивается о:       — Плевать, что я говорил, — шикает Данил. Кажется, даже слишком громко, так, что аж тишина вокруг трещит-звякает. — Что ты здесь делаешь, почему не слышишь призраков, почему, черт, почему игнорируешь…       — Наушники, — останавливая поток бессвязных фраз, Соня демонстративно дотрагивается до одного из них. — До твоей лавки я же как-то не сошла с ума. Они голоса слегка приглушают, и обычно этого достаточно. Это в прошлый раз что-то пошло не так. Я их тогда забыла…       — Эм… — Андрей, все это время тактично молчавший и подпиравший противоположную стенку, осторожно вклинивается в беседу, обращая на себя внимание. Как раз вовремя: у Данила от ярости аж вены на лбу вздуваются. — У вас все в порядке там? — и приподнимает руку с книгой, как бы показывая, что чтением увлечён, но что-то неладное точно заметит.       Данил с Соней оборачиваются, и в ответ следует обоюдное рявканье:       — Да! Лучше не бывает.       Что идёт вразрез с прожигающими друг друга взглядами.       — Дань… Может, подойдёшь? — голос у Андрея настолько доверительно-участливый, что Данил едва удерживается от приступа истерического смеха.       — А если не подойду, что, убьешь меня своей устной демагогией и придушишь всепрощением? — Данил широко ухмыляется, делая вид, что не замечает старого друга, постукивает длинным ногтем по стоящей рядом тумбочке. — Или ты свои советы записываешь на чёрный день: вдруг маразм накроет? — только сейчас Данил удосуживается поднять глаза и, увидев укоризненный взгляд Андрея, мгновенно затыкается. Конечно, делая вид, будто предмет разговора его особо не касается. — Ладно-ладно, иду, я обещал быть вежливым.       Отбарабанив по поверхности тумбочки в последний раз, он неохотно подходит к старому другу, притаившемуся в тени книжных стеллажей.       — Так… — от того, как усердно Андрей пытается быть деликатным, Данилу хочется громко кашлянуть и рассмеяться прямо в лицо. Черт, любопытно, если в него ядерной бомбой кинуть, он ее тоже с непроницаемой улыбочкой встретит? Тошно, аж жуть. — Что тебя интересует? Какие-то психические проблемы? Переутомляемость? Может, на приём записаться хочешь? Я ведь знаю, после смерти Даши ты немного… не в себе.       «А из-за кого она, по-твоему, лежит в земле?»       — Нет, просто… — Данил с трудом подавляет приступ злости, изображает деланную улыбку и щёлкает языком.       Что ему сказать? «Спасибо, удружил, это благодаря тебе и твоей чертовой доброте, на которую я повелся, меня мучает проклятие? Справится с которым можешь лишь ты, но ты ведь даже не стараешься поверить, хотя бы на секунду!»       — С приятелем пообщаться хотел. Если понадобится выкинуть лишние деньги на психолога — дам знать. Не доверяю я вашему брату, если честно, особенно, когда меня ты тут обхаживаешь с деликатностью Ганнибала Лектора.       — Слушай, я не слепой, — голос Андрея вкрадчивый, осторожный, едва ли не у самого уха. Данила машинально передергивает: у него аллергия на разговоры тет-а-тет ещё с детства. — Я знаю, что ты все еще не в лучшем состоянии, так что, может…       — Так что может ты чуть-чуть призамолкнешь? Иначе это тебя заставит сделать уже моя трость, — срываться, наверное, не стоило, только вот вспыхнувшая в крови ярость шипящим шампанским заполонила разум, а красноречивый стук по полу слова только подтвердил.       — Снова не будешь просить помощи? — сочувствие в глазах Андрея ощущается на физическом уровне. Их хотелось выколоть булавкой. — Оно и не надо, я же и так…       — Не нужна мне твоя помощь, — Данил практически выкрикивает это. — Ты ни черта не понимаешь, что со мной творится, и, будь добр, исчезни куда-нибудь!       Андрей моргает недоуменно. Потом ещё раз, и ещё. А дальше… С понимающим — от этого еще тошнее — вздохом кивает и правда отходит. Оставляя Данилу одного.       — Как знаешь, — напоследок отмечает он. — Когда я тебе понадоблюсь, приходи в любое время.       — Да-да, ты очень мне пригодишься, — фыркает он, пробираясь к выходу из магазина. Останавливается вдруг, оборачиваясь. — Вообще-то, я по делу хотел поболтать. Помнишь, ты одну книгу у меня брал?       Они беседуют. Дежурно вроде бы. Обмениваются мнениями насчёт старинного фолианта, который Андрей довольно давно взял у Данила на правах друга и действительно про него забыл. А Данил теперь пришел возвращать его уже далеко не как друг, ибо друзьями они быть в последний год перестали…       Он телефон тайком внезапно достаёт и камерой включённой незаметно водит по воздуху. Господи, как же хорошо, что хотя бы не приходится таскать с собой ворох амулетов, порошков и всякой другой дребедени, с которой он выглядел бы как цыган. Наоборот, с помощью телефона уловить изменения в магнитном поле куда проще. И конспиративнее. Правда, в этот раз реакции на экране ноль. Зато чем дольше он находится рядом с Андреем, тем больше под кожей словно беспокойство шевелится. И отчего-то только сейчас, когда Андрей случайно — ведь правда же? — с Соней взглядами столкнулся. И девчонка нервно поежилась, тут же сделав вид, что разглядывает стеллаж с книгами и в чужие дела не вмешивается. Неужели вспомнила что-то? Закончив наблюдение: все равно телефон никаких результатов не показал, — Данил кивает замершей у шкафа и с горящими глазами наблюдающей за процессом Соне. Знак, что пора закругляться и уходить.       Ничего. Вообще. Ни следа призрачной активности. Как, чёрт его подери, такое может быть? Андрюш, ты буквально связан с девушкой, ставшей призраком, как же можешь оставаться чистеньким-то?

***

      Дверь за их спинами захлопывается так оглушительно, что Соня не выдерживает: натянутые до предела стальные цепи выдержки спадают, и она вздрагивает всем телом. Поводит плечами, чувствуя легкий, бьющий по коже озноб. Данил отходит к дороге практически сразу же с таким видом, словно ему все равно будет, даже если на улицу прямо сейчас грянет апокалипсис. Соню он, кажется, и вовсе не замечает: выругавшись куда-то в воздух, досадливо машет рукой, затем проводит ладонью по волосам, спутывая их ещё больше, и все шипит-шипит что-то сквозь плотно сжатые зубы. Злится. От него яростью и досадой несет за километр — Соня чувствует это так, словно ветер передаёт вибрации.       Но подойти все-таки решается. Хотя, считай, — подбежать, потому как Данил, наконец закончив предаваться самобичеванию, сердито запахивает пальто и куда-то направляется. Едва ли не пыхтя от раздражения.       — И как? — поравнявшись с ним, пытается подстроиться под его шаг. Бесполезно: у него даже ступни намного шире, чем у нее, и остается только быстро-быстро семенить следом.       — Что конкретно «и как», милочка? — он по привычке язвит, щурится, но будто и ухом не ведёт. Идёт себе и идёт, тростью слегка помахивает, и Соня видит, как ветер развивает его легкий летний шарф. Синий-синий.       Как глаза у Андрея — того таинственного мальчика из детства и странноватого, но симпатичного мужчины, с которым рядом она ни ощутила ничего необычного. Что ж, ну хоть что-то общее, помимо тёмного прошлого, у них с Данилом все-таки есть.       Соня вдруг спохватывается: она отстала, — и быстро прибавляет шаг.       — Ты понял, кто он? — приходится практически бежать рядом, скоро-скоро переставляя ноги в то время, как Данил — широченные шаги, не то, что у неё! — преспокойно прогуливается рядом. Ладно, прогуливался: услышав ее слова, он внезапно останавливается, да так резко, что подошвы ботинок по тротуару шуршат. Данил молчит. Многозначительно приподнимает трость и вдруг что-то хмыкает про себя, усмехается, только вот как-то непривычно. Как-то… горько?       — Это… — молчание длится где-то минуту, в такт постукивающей по нагретому асфальту трости, — сложно объяснить.       Соня тихонько фыркает:       — Информативно.       Черт. И откуда в ней только просыпается эта странная манера вставлять комментарии, когда не надо?       Некоторое время они проходят в тишине. Слышатся лишь уверенные шаги, похожие на удары метронома. Тишина стучит-звенит в висках, а вокруг, как назло, даже машин нет. Городок и так маленький, а в середине буднего дня он вообще пустеет. Наконец, молчание первой нарушает Соня:       — Я кое-что почувствовала, — потеребить рукав — лучшее средство, чтобы лишний раз не поднимать глаза на Данила. Потому как Соня чувствует, что он мгновенно замирает. Подбирается весь, как хищник, учуявший запах угрозы. Или напавший на подозрительный след. — Присутствие призрака. Но не одного. И… они как бы не совсем призраки, это, я не знаю, честно, как их назвать, но это будто что-то между. Что-то от призрака, а что-то… от кого-то другого. Не… От человека.       Данил замирает. Некоторое время — нет, не взглядом прожигает, а именно что пялится на неё. И решительно дергает плечом, разворачиваясь к машине:       — Так, живо в магазин.       — Может, спасибо скажешь? Или опять ритуал провести попробуешь? — вырывается непроизвольно. И лишь спустя какую-то секунду до Сони доходит, что она наделала. Попыталась… дерзить, перечить, — Господи, как это вообще правильно называется? — человеку, который в буквальном смысле мог её растоптать. Или спасти. И делает это она уже целый день.       Черт. Данил так и столбенеет.       Соня по привычке ссутуливается и обнимает себя за плечи.       «Сейчас накричит. Сейчас пойдет разбираться со всем сам, а меня бросит посреди дороги, отобрав наушники, и позвонит в психушку».       А Данил… Он оборачивается, и — «Соня это тебе только кажется, только кажется!» — чуть приподнимает уголки губ вверх. Улыбкой это в полной мере назвать нельзя: слишком мало для нее, однако все же лучше бесчувственной гримасы или усмешки.       — Доживи до завтра, может, и услышишь.       И приглашающе машет рукой, спустя секунду опять позволяя лицезреть лишь свою спину.       — Эй, ты там идёшь? Я ждать не буду.       Соня изумлённо распахивает глаза. Пульс, стучащий от страха где-то в горле, выравнивается, а после опять начинает отбивать чечетку. Соня подрывается с места и под негромкий смешок Данила подбегает к нему.       «Доживи до завтра, может, и услышишь».       Это сейчас было… обещание?