Контроль

      У всех нормальных людей по утрам звенит будильник, но то ли Данил уже причислил себя к разряду зомби, то ли просто плевал на мнения простых смертных. Соня подозревала, что и первое, и второе, ведь проснулась она на последнем этаже лавки от оглушительного звона настенных часов. Данил уже в первую встречу показал зубы. Вернее, клыки.       Она обречённо стонет сквозь поджатые губы и натягивает одеяло. Только вот скрыться от назойливого боя оно не помогает, наоборот: сквозь ватную прослойку звучание ещё более угнетающее. Зажмурившись, Соня откидывает одеяло и вскакивает с кровати.       Весьма любезно, что Данил разрешил ей воспользоваться комнатой для гостей, еще и наконец-то соизволил сообщить ей свою фамилию — Артемьев. А она ему свою — Орлова. Другое дело — кто вообще живет в том же месте, где работает? Оказывается, Данил обустроил верхний этаж как жилое помещение, причем комнаты скрыл. И нет, он не провёл ей экскурсию: просто Соня заметила, что несколько помещений наглухо заперты: пыль на дверях, замки, все дела. Как только Артемьев столкнулся с ней взглядом, он моментально все понял — схватил за локоть, оттащил к ближайшей комнате и буквально впихнул её туда, пожелав спокойной ночи. Правда, позже все-таки вернулся с вещами и ужином, а потом снова захлопнул дверь. Предварительно пообещав завести будильник и запретив прикасаться ко всему, кроме постели. А ещё, кажется — Соне бы очень хотелось, чтобы ей показалось, — что-то насыпал перед выходом. Для защиты от вмешательства призраков, как он сказал. Интересно зачем, ведь лавка и так не пропускает их голоса? Или не все? Не всех? Господи, почему все так сложно-то…       Соня вздыхает и все-таки садится обратно на кровать, ибо больше это сделать негде: вся мебель состоит из спального места, часов, комодика и крохотного журнального столика вкупе с таким же крошечным стулом. Взгляд моментально натыкается на чашку с кофе, оставленную на прикроватной тумбочке. Невероятно, но… приятно? Данил умеет не быть заносчивым? Такое возможно? В любом случае оставаться голодной она не собирается, поэтому хватает напиток и, обжигаясь, принимается его пить. Вкусно. Чуть горчит, сахара маловато, да и вообще она предпочитает чай, только… Она должна быть благодарной уже за такой жест внимания. Должна молиться на этого человека, который не вышвырнул ее, как остальные. Не вышвырнул-то не вышвырнул, но на одном кофе она тоже долго не протянет. Надо бы найти самого Данила и… Нет, не потребовать, а попросить полноценный завтрак. Если он, конечно, предусмотрен.       Найти Данила оказывается поразительно легко. На верхнем этаже — сплошные жилые помещения и буквально сразу по коридору наполовину стеклянная дверь, сквозь которую просачивается свет.       — Как дела? — Соня открывает дверь как можно аккуратнее, но та все равно предательски скрипит. Орлова внутренне сжимается и зажмуривается, подобравшись, как кошка в ожидании удара. Все тело отзывается фантомной болью, и отчего-то кажется, что сейчас её чем-то хлестнут, накричат и выставят за дверь, напоследок тренькнув перед носом колокольчиком. Секунда, две, три… Ничего не происходит. Соня приоткрывает один глаз, все ещё продолжая цепляться за дверную ручку. Данил не реагирует. Вообще. Сидит за письменным столом с каким-то талмудом в руках. Продолжает с сосредоточенным видом крутить в руке карандаш, что-то подчеркивать в книге, едва заметно хмуриться и поджимать губы. В комнате вообще нет ничего, кроме шкафа, обеденного и письменных столов. Ну, и стульев, что идут в комплекте. Соня теряется.       — Мне… — голосок трещит. — Мне куда-то уйти? Все хорошо?       — Твоё первое предложение даже заставило меня увидеть в тебе здравомыслящее существо, — Данил поднимает голову так резко, что у Сони спирает дыхание. Уголок его губ дергается. Он чуть усмехается, снимает очки, откладывая их подальше. — Ну вот зачем ты все испортила и не закрыла рот пораньше? Кто тебя за язык тянул? Или за тебя опять говорит призрак?       — Н-никто… не говорит, — Соня тушуется и по привычке принимается оглядываться, будто ищет невидимого виновника.       — Ладно, ладно, не дрожи, — Данил машет рукой так непринуждённо, что нервы понемногу успокаиваются, а пальцы перестают трястись. Соне кажется, наверняка только кажется, что сегодня Данил выглядит посвежевшим. Не уставшим, не озлобленным, как вчера, а более… человечным, что ли? Правда, все мысли он тут же разбивает следующей фразой: — Рядом с тобой ценные книги, ещё растрясёшь мне тут все. Лучше садись и завтракай.       И он кивает на стол.       — То есть еда… — Соня запинается, хочет как-то оправдаться, но натыкается на его взгляд. У Данила настолько удовлетворённое лицо, что он напоминает сытого кота.       — Я похож на того, кто будет морить тебя голодом? — его бровь насмешливо дергается. — На Синюю бороду? На Чудовище из сказки? Если мне не изменяет память, а это случается крайне редко — она, в отличии от девушки, постоянна — то за мной такие выходки не водились.       Соне бы ответить что-то, но она вовремя прикусывает язык и садится рядом. Данил, как по команде, ставит между ними весьма увесистую ветку рябины, которую он извлек… Из кармана? Откуда она у него вообще?       — А это зачем? — Соня бросает взгляд на засушенные ягоды.       — Думаешь, я настолько глуп, что буду спокойно сидеть рядом с девушкой, говорящей с призраками? — кажется, воздух нагревается на пару градусов. Соня ёжится: даже когда Данил не повышает голос, он все равно будто бы кричит, заставляет втянуть голову в плечи. — И ладно говорящей, но после твоей вчерашней выходки кое-кого впору запереть в чулане.       — Вот уж не думала, что ты будешь прятаться в чулане, — Соня прыскает в ладонь. Напряжение разом спадает. Данил действительно сегодня выглядит лучше.       — А это и не про меня речь, милочка, — Артемьев отрубает ножом по куску мяса и с удовольствием облизывает край лезвия. Соня сглатывает. — И если на то пошло, то кто из нас двоих сейчас в положении иждивенца?       А вот сейчас ответить действительно нечего.       — А теперь молчи и ешь, — Данил не без удовлетворения усмехается, изящным движением взяв в руку вилку. — После поработаем.       — Поработаем? Сейчас? — теперь настаёт очередь Сони удивляться. Она откидывается на стуле, и нож стукает деревянной ручкой по столу.       — Тебе дать пару недель, чтобы ты оклемалась и жила тут, как в санатории? — уголок рта Данила скептически дергается, а тон поднимается. Соня по привычке вздрагивает, но быстро берет себя в руки. — У нас договор, а исполнять его должны обе стороны. Чем быстрее я расквитаюсь с должком моей не-любовницы, тем быстрее ты избавишься от призраков и улетишь восвояси, ясно? Это в наших интересах.       Соне ничего не остается, только молча уткнуться в тарелку и вслушиваться, как под меланхоличный звук ложек Данил ровным голосом объясняет, что хочет попытаться заглянуть в ее голову. Что ж, удачи. Отчего-то эта перспектива не очень воодушевляет.

***

      Кабинет — а, наверное, это он, — поражает Соню не только своими размерами, но и бешеным нагромождением вещей. Вдоль стен выстроились комоды и тумбочки всех мастей, на них поблескивают начищенные статуэтки, какие-то ящички-шкатулочки и прочая симпатично-древняя ерунда. Словно Данил снёс сюда все, что не имело отношения к книгам, и устроил небольшую выставку. Почти в середине стоит бежевое кресло. У него подлокотники длинные, чуть резные, выгибаются под мягким углом, и на них падают отблески, отражённые от находящегося рядом зеркала. Которое весьма предусмотрительно установлено на высоком тёмно-коричневом столике, будто созданном для экспериментов. Потому что поставь его под другим углом — и увидишь другую часть комнаты, как на ладони. А рядом — столик поменьше вместе с аккуратным резным стулом.       Данил кивком предлагает Соне сесть в первое кресло, привязывает ремешками ее запястья к подлокотникам, а сам подходит к одному из комодов, выдвигает оттуда ящик и принимается увлеченно там копаться. Спустя несколько минут выуживает оттуда миску, странные склянки, пробирки и нож. За всем этим Соня отчаянно старается наблюдать с непроницаемым лицом, но в груди что-то екает, когда он под ее взглядом начинает буквально шинковать выуженные из пробирок листочки.       — И что это? — Соня косится на венок, который Данил с каким-то подозрительным вниманием надевает ей на голову. В ответ мужчина лишь сильнее надавливает на шею, заставляя Соню отклониться под необходимым углом. Она подавляет шипение.       — Оберег. Рябина — одно из самых мощных средств защиты, знала? Расслабься, эта штука тебя не убьёт, — его руки плавно кружат вокруг её головы, и Соня отчего-то зажмуривается, будто к ней поднесли несколько маленьких раскалённых солнц. И дышать вдруг становится немного тяжелее. Всё вокруг сосредотачивается лишь у её висков, к которым почти касаются тёплые пальцы. — Да и покалечить не должна… — Данил неопределённо причмокивает губами. — Наверное.       — Очень вдохновляет, — в попытке отвлечься от совсем уж не радостных мыслей Соня нечаянно дергает рукой. И тут же зажмуривается, когда понимает: она ж перевязку запястий сейчас порвет, значит, Данил опять будет коршуном смотреть, опять будет кричать, опять… Так, стоп. Соня распахивает глаза и едва не открывает рот, вперив взгляд в свою руку. Ничего. Ремешки лишь слегка натянулись. Ещё раз. Снова неудача. Данил ловит её обеспокоенный взгляд и замечает:       — Это для твоей же безопасности. Будет неприятно, если ты случайно покалечишь себя или меня, правда? — елейная улыбочка заставляет Соню закатить глаза. Невыносим.       — Тебе или мне? — она хмыкает и принимается ёрзать на месте, выбирая удобное положение. Странно, но почему-то в обществе Данила ей стало спокойнее. Гораздо спокойнее, чем если бы она сейчас была одна. И после вчерашней выходки она чувствует себя будто бы чуть-чуть увереннее.       — А ты забавная. Кролик показывает зубки перед удавом. Закрой глаза. Что ты видишь?       В комнате виснет тишина. Она нагнетается, усиливается с каждой секундой, ведь никто не собирается её нарушать. Наконец Соня наклоняет голову, будто прислушиваясь, и выдаёт таким громким голосом, что Данил вздрагивает.       — Тебе в подробностях или как? — и, наслаждаясь его секундным замешательством, добавляет: — Нет. Пока ничего.       — Уверен, что оборудование исправно? — добавляет она, слегка качая головой и разминая затёкшую шею.       — Обижаешь. У меня, и неисправно? — судя по голосу, Данил успевает состроить обиженную гримасу. Слова с языка Сони срываются сами собой:       — Я знакома с тобой неполный день, так, как же я могу быть в чем-то уверенной?       Его шипения хватило бы, чтобы затмить пару гадюк:       — Я мог бросить тебя, а не играть роль джентльмена. Этого достаточно?       Соня поджимает губы:       — Пожалуй.       И внезапно в воде что-то вспыхивает.

***

      Данил несколько секунд молча вглядывается в помутившуюся воду. Слишком спокойно, слишком тихо вокруг, и жидкость не кипит, не сереет, ничего. Данил, конечно, читал, что у этого способа связи с духами могут быть неожиданные эффекты, но… Додумать мысль Артемьев не успевает. По глади проходит рябь. Как помехи. Как разрезанный клинком лед. Соня чуть наклоняет голову вперед, на секунду сталкиваясь с Данилом заинтересованными взглядами, но он быстро отводит свой и вперяет в тарелку. В которой уже начинает формироваться изображение. Выглядит как тёмно-серая пустая комната, только без потолка и стен. Данил на тысячу процентов уверен: если сделаешь тут хоть шаг — почвы под ногами не почувствуешь, ботинки утонут в пугающей антрацинтовой массе. Вдруг он выгибает бровь.       — Так, а это что такое?       Красная вспышка. Ещё одна. Теперь уже зелёная. Желтая. Белая. Соня на сиденье в панике изгибается, бормочет что-то непонятное.       — Что это, черт возьми?       Он стоит, заворожённый этим зрелищем, и даже сразу не понимает, что перед ним вовсе не призраки. Нет. Это что-то другое.       Ещё молния — и пространство будто перерезает по косой белый луч, разрывая пепельно-серый воздух, превращая его в подобие полотна с рваными краями. Соня кричит, извивается на стуле, пытается достучаться до Данила, только он ее уже не слышит.       Перед ним проносятся кадры, как в быстрой перемотке. Больничные лампы, улыбки родителей, чей-то судорожно-беспорядочный шепот, звенящий в голове, а затем вопль: «Я нормальная, я нормальная, я нормальная!» И вдруг…       Мальчик. Темноволосый, с широченной и немного нахальной улыбкой, блеском глубоких синих глаз. Подросток, лет четырнадцати-пятнадцати. Он кричит что-то неразборчивое, но наверняка веселое, бежит по улице, а за ним едва-едва поспевает рыжеволосая девчонка в милом платьице. Соня. Данил это понимает практически сразу, но видение тут же обрывается, заходясь помехами по всему импровизированному экрану.       Тихий стон Сони отрезвляет, выводит из состояния ступора. Данил осознает, что уже целую минуту стоит, тупо глядя в пустую стену, пытаясь структурировать в голове увиденное. Очнувшись, он мысленно чертыхается и, передернув плечами, бросается к Соне, одним махом отключая всю систему. Дрожащими руками освобождает ей запястья, пальцы пару раз срываются, больно полоснув по ремням, но Данил даже не замечает оставшихся красных полос. Он не помнит, как отвязал девушку, как пробормотал ей что-то неразборчивое, отвёл до комнаты и тут же захлопнул дверь, пообещав принести компенсацию за моральный ущерб позже. И разумеется, в виде ужина: не хватало еще деньгами на нее разбрасываться.       Покончив с этим, Данил наконец-то отпускает себя. Сползает, если не сказать — падает, стукнувшись подкосившимися ногами о скользкий пол. Он ведь видел его. Не помнит когда, не знает, кто он, тот мальчишка, но есть в нем что-то знакомое, чертовски знакомое, только вот что, что? Данил тихо воет, ударяет ослабевшим кулаком по стене, мотает головой и стискивает челюсти, когда понимает: нельзя, нельзя, чтобы Соня его услышала. Пусть странно-несчастная девочка спит в соседней комнате — ужин он ей потом занесет. Кажется, она вообще не в курсе, что творится с ее головой, что творится в ее голове.       С тихим кряхтением Данил поднимается, для надежности ухватившись за стену. Замирает. Вслушивается в мерное гудение ночной лавки, всегда живущей собственной жизнью. Настала пора решительных действий. Не то чтобы он раньше ничего не предпринимал, но происходящее в голове Сони — за гранью. И дьявол его дернул вчера использовать единственную за месяц возможность спросить совета с той стороны, вновь вдохнуть одуряющий запах, вновь поддаться иллюзии, что скоро всё будет хорошо… Данил решительно одергивает лацкан пиджака, поднимая осевшую на нем со стены пыль. Она крутится в воздухе, Данил поднимает взгляд чисто механически, прищуривается в темноте. И на какую-то секунду ему кажется: он окружен искрами. И под кожей что-то зудит в ответ на то, как эти пылинки кружатся в водовороте, а он следит за ними взглядом. Что ж, еще не все потеряно.       Он скользит в самую тёмную часть коридора, останавливается напротив окна и приподнимает руку, касаясь пальцами воздуха. Отдергивает невидимое полотно, которое прошивают лучики тонкого света от тепло-оранжевого ночника. Перед Данилом — проход. Песочного цвета дверь, будто разделенная на несколько плит-отсеков, как в чертовых приключенческих фильмах. Глупышка Соня даже не задумалась, что он решит от нее что-то скрыть.       Прошмыгнуть внутрь — пару секунд; еще столько же, чтобы поярче зажечь люстру. Все равно Соня не заметит света из-за завесы. Дверь в комнату закрывается бесшумно, замок почти не тренькает — всего лишь мера предосторожности. Данил уже знает, какой вопрос задаст Соне утром в ее дурацкой игре «Правда или действие». Впереди еще одна ночь среди пыльных манускриптов. И, возможно, он что-то там найдет. Не зря же их ему дала жена.

***

Вчера вечером

      Сердце стучит так, что, кажется, вот-вот к чертям проломит хрупкие рёбра, и Данил сглатывает, открывая предательски скрипнувшую дверь. Пульс клокочет где-то в горле, пальцы трясутся и норовят вот-вот соскользнуть с ручки. Да, на помещении стоит защита, только вот Данил стабильно забывает об этом каждый чертов месяц, ведь это — единственная возможность увидеть ее.       Он просачивается внутрь, прикрывает вход. Петли тихо стонут, вынуждая его обернуться и на секунду застыть в панике. Снова. Ничего. Просто смазывать почаще надо. Надо торопиться, надо, надо. Руки трясутся, но Данил все равно рассыпает по кругу соль и другие травы, названия которых он бы даже не запомнил, если бы не она. Сдерживает мандраж и подгибающиеся колени. Кажется, со стороны окна завывает ветер, но Данил зажмуривается и трясёт головой, не позволяя себе думать об этом. Заканчивает с обрядом, отходя в сторону, окидывает взглядом ровный круг по периметру комнаты, переставляет зеркало так, чтобы отраженный лунный луч попал в центр.       Тишина давит на голову, проносится покалыванием по телу. Ну давай же, давай…       — Здравствуй, милый.       Данил оборачивается на звук мелодичного медово-сладкого голоса. Жена, Даша, освещенная мягким светом, стоит прямо здесь. Изящное кофейное платье, идеальная осанка, пронзительные серые глаза. И улыбка на губах — лукавая немного. Едва заметно наклоняется вперед по-кошачьи, и Данил в очередной раз понимает, почему сравнивал ее с богиней. Египетской. А еще — дикой своенравной кошкой, которая лишь притворяется домашней. Длинные волнистые волосы обрамляют элегантное лицо, и Данил в очередной, черт его возьми, раз ловит себя на мысли, что ему хочется протянуть ладонь. Дотронуться до них. Встряхнуть пальцами, ощутить их одуряющую мягкость, притянуть её к себе, впиться в губы поцелуем. Ох, Соня, ты даже не представляешь, скольких он обманул. Жену в том числе. Только ей тоже знать об этом не обязательно. Особенно о том, что они уже и не совсем семья… определенное время.       — При… вет, — слова застревают в горле, когда жена склоняет голову, и ее волосы рассыпаются мягкими волнами по плечам. Сквозь фигуру Даши проходит свет, если приглядеться — увидишь позади всю комнату.       — Что, до сих пор не привык видеть меня такой? — она улыбается краешком губ. Ониксовые глаза сверкают в полумраке янтарным огнем. — Понимаю, к призракам трудно привыкнуть, но человек ко всему приспосабливается, верно? — она подходит ближе, протягивая руку к Данилу, будто хочет коснуться, но в последний момент отдёргивает ее.       — Я верну тебя, — он рывком поднимает голову. Губы не слушаются, в горле застревает сухой свербящий ком, и кашлять хочется от этого знакомого приторного запаха, который забивается в легкие, манит, оставляет в воздухе едва уловимый шлейф. — Верну, слышишь? Обязательно. Я хотел тебе сказать…       Даша прерывает его, мягко улыбаясь.       — Та девчонка. Да, я её видела. Не знаю, как ты её откопал и почему она слышит мертвых, но… — она цокает языком. — У неё есть потенциал. Я чувствовала её мощь, когда она что-то там доказывала тебе. Осталось совсем немного, и мы снова будем вместе, — пропевает она сладким голосом. Щелкает пальцами, материализуя на полу книги, которые Данил с жадностью подхватывает. Даша отходит в сторону, шелестя платьем, проводит аккуратным пальцем по идеально чистой поверхности комода. Вдруг прищуривается и дергает уголком губ:       — Ты точно не хочешь умереть, а? И маяться бы сейчас не пришлось.       — Боги, не играй сейчас в Марион Котийяр из «Начала», а, — Данил вымученно улыбается.       — А ты не меняешься, все такой же язвительный, — губы Даши изгибаются в доброй усмешке. — Даже сейчас. Молись, чтобы я с ножиком и пистолетом за тобой не начала бегать. Удачи, — теплая ладонь все-таки касается его щеки. — Верю, ты спасешь меня.       Она улыбается — по-кошачьи, тепло-лукаво — и отходит в сторону, звеня каблуками по полу. Не перестает смотреть на него, гипнотизирует взглядом коньячных глаз, пока ее образ не начинает стираться, точно кто-то неосторожно провел кистью по мокрому рисунку. В опустевшей комнате проносится судорожный шепот:       — Верну. Обещаю. Верну.