Agape

Теплые объятия были первым воспоминанием Цзинь Лина. Ничего незнающий тогда малыш все тянул и тянул руки к лицу над собой, пытаясь ухватиться за выбившиеся из строгого пучка волосы. Он улыбался и не мог понять, почему у другого человека такое странное выражение лица. По пухлым щечкам катились капельки воды и скатывались за воротник, вызывая щекотку. Это был первый и последний раз, когда он видел, как дядя плачет. Позже с его лица не сходило суровое выражение, обещающее переломать ноги любому приблизившемуся. Но мальчик все равно не переставал чуть что прибегать и прятаться в его руках. С возрастом это становилось все труднее, он рос и, как будущий глава клана, не имел больше права все время искать убежища в чужих рукавах. – Дядя! – подросток налетел на главу клана, крепко сжимая в объятиях и едва заметно потираясь щекой об его плечо, до которого доставал лишь, поднявшись на носочки. Несмотря на то, что обратных объятий не последовало, он все равно чувствовал себя на седьмом небе от счастья. – Цзинь Лин, прекрати, ты уже не ребенок, чтобы цепляться за всех подряд, – произнес мужчина строго где-то над ухом, но все же легко погладил его по волосам, словно невзначай. От этого голоса по спине пробежали мурашки. Жулань чувствовал, как вибрирует широкая грудь при каждом слове и не смог сдержать дрожи. Щеки заалели, а сердце в груди пропустило удар прежде, чем забиться как никогда раньше. Почему-то подобное происходило все чаще и чаще, а с этими приступами и совершенно странные мысли… *** – Дядя, обними меня, – кончиками пальцев юноша смахнул растрепавшуюся челку с чужого лба. Сильное тело под ним подрагивало едва заметно. Так беззащитно, так трогательно. До этого он бы никогда и не подумал, что его возлюбленный может быть таким… смущенным. – Не зови меня так, – пальцы мужчины сжались в кулак, когда ладонь племянника коснулась руки, которой он закрывал лицо. Щеки горели, уголки глаз жгло от непрошеных и таких позорных слез. Он лучше бы умер, чем дал увидеть себя в таком виде. – Ваньинь… Цзян Чэн не увидел, но почувствовал, как тот приблизился – чужое дыхание опалило и без того красное ухо. От тона, которым тот произнес его имя, по спине пробежали мурашки, заставляя выгнуться навстречу очередному неторопливому движению. – Ваньинь, обними меня. Хозяину Пристани лотоса хотелось крикнуть и отвесить подзатыльник зазнавшемуся мальчишке, но из-за прикосновения горячих губ ко взмокшей шее из горла вырвался только удивленный вздох. Рука, до этого цеплявшаяся за сбившиеся простыни, вздернулась вверх и обвила шею Цзинь Лина, притягивая ближе. Для поцелуя. Жадного, доминирующего, иногда сменяющегося укусами. Наказывающего и тут же награждающего. Это был не первый раз, когда они делили ложе, но первый, когда гордый Саньду Шеншоу нехотя, но согласился и сдался под напором повзрослевшего племянника… *** Из размышлений Цзинь Лина вывела тяжелая рука, которая легла на плечи – почти как в том странном видении – разве что он был куда ниже мужчины, которого держал в объятиях. От этого юноша зарделся еще сильнее, чувствуя, как пламенеют кончики ушей. Он поспешил выбраться из-под чужой руки и тут же обратился в бегство, скрывая за золотыми рукавами бордовое лицо. Обеспокоенный возглас дяди догнал его, только когда он забежал в свои покои и захлопнул дверь, заново пытаясь научиться дышать, а пока бесцельно хватая ртом воздух. Тело горело, то ли от бега, то ли от непристойных мыслей, что толпились в голове и юноша пожалел, что не нырнул в ближайший пруд вместо того, чтобы сбежать. Ноги подкосились, заставляя сесть прямо у входа и прижаться спиной к прохладному дереву. Но стоило только сердцу успокоиться, а дыханию начать приходить в норму, как послышались приближающиеся шаги, а после и стук в дверь. – Все в порядке? – в жестком голосе, донесшемся из-за преграды, чувствовались нотки беспокойства. Они подобно иголкам снова вонзились в сердце, заставляя его взбрыкнуть словно норовистую лошадь и снова пуститься вскачь. – Да… да, все… в порядке, – несмотря на все попытки скрыть дрожь и неуместное волнение, слова прыгали и рассыпались бусинами по деревянному полу, отказываясь складываться во фразу. После такого позора как никогда хотелось хорошенько приложиться головой о дверь и отключиться, но разыгравшаяся юношеская фантазия без труда представляла, что стоит той отъехать, так он сразу прижмется затылком к длинным стройным ногам, а после, наверное, последует мучительная смерть от Цзыдяня. – Глупый мальчишка, – пробормотал Цзян Чэн едва слышно, сжимая пальцы, на которых все еще хранилось тепло юношеского плеча. Тот вел себя, как влюбленная барышня, и видимо думал, что хорошо скрывался… Хотя Саньду Шеншоу был этому отчасти рад. Ведь маленький росточек, что пустил свои корни в его очерствевшем сердце, иногда нуждался в ласковом, пусть и порочном дожде.