Здесь всегда идет снег

      Давос, угрюмый швейцарский городок в Ретийских Альпах, зимой несказанно расцветал. Пламенеющая готика в окружении жемчужно-лавандовых склонов устрашала величественной сумрачностью. Остроконечный шпиль церкви Иоанна Крестителя просматривался из номера Большуновых так же ясно, как зарница во мгле, но супруги и не думали любоваться видом.       Продолжительный разговор с Йоханнесом на ветреной пустоши не прошел бесследно — в самолете Сашу замучил насморк, в горах Швейцарии свалили с ног озноб и температура. По решению Бородавко спринт он пропускал.       — Умеешь ты все делать вовремя, — сдержанно негодовала Аня. — Когда будет готов анализ крови?       — Завтра. Не корона это! Простуда или аллергия на твое занудство.       — Нечего чесать языком на морозе. Здоровее будешь.       — Где, по-твоему, мне с ним видеться? В раздевалке, в вакс-кабине, в номере Шанава? Ей-Богу, дура!       — Заткнись, Большунов! — жестко осадила девушка. — Без тебя тошно.       Саша смачно высморкался и потянулся к открытой пачке бумажных платков. Неважное самочувствие подпортило и без того скверное настроение, и он с несвойственным ему злорадством клацнул зубами.       — Еще бы не тошно! Иверсен настолько плох, что снялся аж с двух этапов. Если тебе интересно, он и в том году пропускал Давос. Преступнику нечего делать на месте преступления.       — В прошлом сезоне норвежцы отказались соревноваться из-за вируса, — не отступала Аня. — Не можешь увязать одно с другим — не берись.       — Не очень-то и хотелось. Твои неуклюжие попытки заполучить бездушную сволочь ничего, кроме жалости, не вызывают.       — А твои поползновения в сторону Клэбо вызывают один лишь смех!       Обменявшись любезностями, супруги занялись своими делами. За полчаса Аня прочла несколько страниц книги о поведенческих реакциях. Когда глава закончилась, Саша прошлепал босыми ступнями из ванной и стуча зубами забрался под одеяло.       — Извини, — признал он ошибку. — Зря я вспылил.       — Я не лучше, — не имея под рукой закладки, девушка загнула страницу и деловито сдвинула брови. — Рассказывай, что там у тебя.       Разболевшийся парень с облегчением излил душу.       — Не верю, что не вышло! Клэбо без ревности все равно что дым без огня. Что-то здесь не так.       Саша пожал плечами, завистливо поглядывая на струйку пара из чайника. От жара путались мысли, и он едва понимал, о чем идет речь.       — Все так. Обижается больше, чем ревнует. Он подошел сам. Хоть что-то!       — Ну, да. В очередной раз назвал тебя чмошником. Хреновая из меня советчица. Вот черт! — чуть не ошпарившись, девушка поставила чашку с кипятком на поднос и сложила руки на груди. — Клэбо утверждает, что наши поцелуи его не трогают?       — Абсолютно, — заверил Большунов. — Он непреклонен.       Нездоровый румянец и разгоряченный вид не на шутку испугали Аню.       — Саш, у тебя температура.       — В курсе. Нихуя не соображаю.       — Я тут подумала… — девушка с опаской присела на противоположный край разобранной постели. — В отсутствии Эмиля меня не очень-то тянет обмениваться слюной с тяжелобольным. Не хватало еще заразиться в разгар эпидемии. Глаза и уши повсюду. Мы просто-напросто не сумеем обставить все так, чтобы свидетелем телячьих нежностей оказались нужные нам люди. За нарушение режима я отделаюсь штрафом, а тебя отстранят от гонок. Мало тебе проблем? К тому же Клэбо ждет именно этого — вульгарной показухи. Неоправданный риск. Надо придумать что-то поумнее.       — Мозги кипят, — маясь от жара, пожаловался Саша.       — Есть у меня один вариант. Сделаем вот что: когда в следующий раз Клэбо спустит на тебя всех собак — сразу соглашайся. Будет оскорблять — поддакивай и хвали Шанава. Какой замечательный, чуткий, понимающий, нежный любовник! Куда тебе до него.       — Хуйня какая-то, — рассмеялся Большунов. — Чего я добьюсь, выставляя себя слабаком?       — Нужно застать Клэбо врасплох. Он привык соперничать. На колкость ты отвечаешь колкостью, на победу — победой. Сделай наоборот. Откажись от борьбы.       — Еще чего! Хватит Йоханнесу и одной тряпки под ногами.       — Да пойми ты, балда: от криков толку не будет. Ругаясь, вы окончательно испортите и без того сложные отношения. Хочешь, чтобы он изменил поведение, — измени свое. Будь умнее. Ему надоест оскорблять того, кто иронизирует над собой. Раскритикуй себя, покайся, сделай вид, что отступил. Гарантирую, Клэбо придет в замешательство, если ты согласишься со всеми доводами и уступишь его Шанава.       — Может, тебе бросить администрирование и выучиться на психолога? — издевательски поинтересовался Саша.       — Успеется, — довольная собой Аня беспощадно улыбнулась. — Сперва заполучу Иверсена и разведусь с тобой. Кстати! Почему бы не сказать прессе, что я беременна? Посмотрим, так ли уж Клэбо наплевать на твою личную жизнь, как говорит.       Необычайно унылый Большунов оживился и покачал головой. Свежее, как морозный ветер, воспоминание о слезах и хрустальном откровении стоило всех его мучений.       — Ни за что. Я не причиню Йоханнесу такой боли.       — Неужели тебе не любопытно?       — Нет, я сказал! — завелся Саша. — Я в этом не участвую!       — Ладно, обойдемся без крайних мер, — охотно согласилась девушка и, надев медицинскую маску, подозвала к себе яростно расчихавшегося супруга.       — Что тебе надо? Микробами обменяться?       — Думаешь, я поверю, что при встрече с Клэбо ты скажешь то, что должен, а не то, что думаешь? — Аня похлопала по свободному месту на кровати. — Тренироваться будем.

***

      Завтрак Йоханнесу испортило третье сообщение от Люка. Первое он прислал со звонком будильника, второе — перед утренней тренировкой. В каждом настырный любовник просил о встрече и разговоре. Сославшись на занятость, Клэбо предложил увидеться вечером и без аппетита проглотил последние крошки.       Давос действовал на нервы. Гонки едва не отменили из-за вспышки ковида, Большунов простудился, а Шанава некстати решил выяснить отношения.       Первую робкую попытку поговорить Люка предпринял еще в Лиллехаммере. В тот позорный вечер, после неудачного сексуального опыта, Йоханнес заперся в ванной и немногим позже, смущенный и разъяренный, вытолкнул любовника из номера. Следующим вечером сам не свой после разговора с Большуновым, он пожаловался на усталость и ранний рейс, а уже в Давосе выдумал командное собрание, головную боль и две дополнительные тренировки. Все, что угодно, лишь бы не говорить с Шанава об эмоциональной отстраненности и очевидном даже для дурака нежелании разделить постель.       Распахивать душу не было нужды, но Йоханнес опасался, что, если игнорировать мужчину и дальше, тот расспросит его сокомандников. Сучливые, злопамятные Холунн и Крюгер в красках поведают бесхитростному мушкетеру, что ни перелеты, ни тренировки, ни режим, ни эпидемия, ни жаркая охота за золотом на главных стартах не мешали лучшему в мире вешаться на шею сопернику накануне решающих стартов.       Взвесив все за и против, Йоханнес позвал к себе Люка перед ужином. Шанава покружил по номеру и, собравшись с мыслями, присел на постель и взял изумленного норвежца за руку.       — Малыш, я что-то не так сделал?       — Почему ты спрашиваешь? — Клэбо аккуратно перехватил инициативу в разговоре и с любезным видом сжал его пальцы. — Тебя что-то беспокоит?       — Что-то беспокоит тебя, Йоханнес. Последнее время ты будто думаешь совсем о другом. Я могу чем-то помочь?       — Я думаю о предстоящей Олимпиаде, — лаконично ответил Йоханнес. — Тебе тоже не помешает сосредоточиться на гонках. Выступление в Лиллехаммере едва ли можно назвать выдающимся.       Люка кивнул, но от своего, к неудовольствию Клэбо, не отступил.       — Знаю, но я о другом. Ты рассеянный, нервный, колючий. Шарахаешься от моих прикосновений, не проявляешь инициативу. Не понимаю, что сделал не так и чем заслужил подобное отношение. Ты буквально выставил меня за дверь! Кажется, тебе было очень хорошо…       — Ну, извини, что не потрогал тебя за член сразу после оргазма! — воскликнул оскорбленный Йоханнес. — Шлепки по попе — деликатная тема. Ближайшие два этапа я не готов продолжать эксперименты.       — Йоханнес, я не об этом, — спохватился Шанава и поспешно срулил с опасной темы. — Мне хочется, чтобы наши отношения были наполнены теплом и гармонией, хочется настоящей близости.       — Ты сказал, секс не главное и мы не торопимся. Не прошло и двух этапов — ты скулишь, что до сих пор меня не трахнул! — Йоханнес вырвал ладонь и закатил глаза. — Определись уже.       — Мне не хватает отдачи от тебя, — потерянный Люка потупил глаза и снова взял его за руку. — Скажи честно, я недостаточно хорош? Ты стесняешься наших отношений?       В расстроенных чувствах Клэбо пожевал нижнюю губу. Как объяснить бестолковому, влюбленному в иллюзорное спортивное амплуа французу, что он скорее умрет, чем отдастся ему, что, если бы не финишная прямая Оберстдорфа, советы брата и нелепое стечение обстоятельств, не подарил бы ему ни одной улыбки? Все его мысли занимал хмурый, нелюдимый русский, чье бриллиантовое доказательство любви красовалось на нежной шеи.       — Йоханнес? — робко позвал Люка.       — Что, Йоханнес? — вскричал импульсивный парень. — Черт, надоел! Если бы не моя инициатива, отношений Клэбо и Шанава не было бы вообще! Кто пригласил тебя на каникулы в Тронхейм? Кто поддержал тебя на лыжероллерном фестивале? Кто согласился пойти с тобой в ресторан и позволил поцеловать? Кто тренировался с тобой в Трюсселе? Кто, наконец, объявил прессе, что мы вместе? Тебе не хватает наглости обогнать меня на финише, как не хватает смелости толкнуть на кровать и взять! Не так уж сильно ты меня хочешь, раз до сих пор ничего не сделал.       — Ты, оказывается, жестокий…       — Неужели? Разве все, что говорит и делает Йоханнес Клэбо, не непреложная истина для тебя? Меня нервируют плаксивые сообщения и разговоры из разряда: «Почему я до сих пор не снял с тебя штаны?» Я устал повторять одно и то же! Я не могу заниматься сексом перед гонками. Регламент и репутация превыше всего.       — В целом свете нет человека, ради которого ты нарушил бы правила? Что ж… — Люка грустно улыбнулся. — Йоханнес Клэбо и вправду одинок.       — Тебе о чем-нибудь говорит словосочетание «лидер мировых лыж»? Быть со мной не то же самое, что стоять на коленях перед поваром в подсобке ресторана. Ты держишь меня за руку, Люка! Весь мир смотрит на партнера Йоханнеса Клэбо, а ты ведешь себя как маленький мальчик, скулишь, что тебе не дают, спотыкаешься в четвертьфинале спринта и позоришь меня перед болельщиками. Мне нужен Кубок Мира. Отрыв от Большунова не настолько комфортный, чтобы расслабляться и подставлять тебе задницу!       — Кажется, Кубок Мира не слишком его занимает, — осторожно предположил Люка. — Он решает… свои задачи.       — Знаешь его лучше, чем я? — Клэбо презрительно рассмеялся. — Большунов максималист. Если получит меньше, чем все, доволен не будет.       — Давай не будем ссориться, — Люка примирительно вскинул руки. — Мне жаль, что я спровоцировал тебя на грубость. Я понимаю, как для тебя важен результат. Обещаю, больше не буду доставать. Отложим разговор о чувствах до Рождества?       — Это хорошая идея, — смягчился Йоханнес. — Родители уже пригласили нас в гости.       — Не хочешь остаться в Альпах?       — Рождество — семейный праздник. Я отмечаю его дома.       — Как скажешь, милый.       — Извини, что накричал на тебя. Я вспылил.       «В очередной раз», — уныло подумал Люка, но вслух сказал другое:       — Ничего страшного. Рад, что мы все выяснили.       — Погуляем после ужина на стадионе? — предложил Йоханнес.       — Конечно, — Шанава вымученно улыбнулся. — Разве я могу тебе отказать?

***

      Полумесяц размером с ноготок зацепил снежную шапку крайней вершины. На западе небо разгорелось рождественскими красками, настолько нетипичными для строгих геометрических линий Давоса, что сумрачная готика, казалось, объята заревом пожара.       Рука об руку Йоханнес и Люка спустились к безлюдным трибунам и тотчас обнаружили, что не одни. Под фонарями в гордом одиночестве наматывал круги Большунов.       — Что он здесь забыл?       — Тренеруется, очевидно, — развел руками Шанава. — Тебе неприятно его видеть? Хочешь уйти?       — Нет, черт с ним. Он не помешает.       Заняв место на трибуне, Йоханнес с напускной заинтересованностью поднял глаза на снежные вершины в объятиях глянцевого вечера. Единственная звезда над горной цепью погасла в робком дыхании аляповатой красоты. Дух захватывало не меньше, чем от классики Большунова, — безжалостной, отточенной годами безупречности.       Саша заприметил нежданных гостей и на очередном ускорении улыбнулся сопернику. Грудь сдавило неожиданно сильной болью.        — Ты прав, плохая была идея, — Йоханнес торопливо поднялся на ноги и дернул любовника за рукав куртки. — Нечего тут смотреть.       — Уже уходите? — окликнул Саша. Парочка обернулась, и он кивнул французу. — Привет.       — Привет, — удивленно ответил Люка.       Прежде Большунов не здоровался, проходил мимо, едва замечая, как и остальных. Угрюмый лидер российской сборной отличался интровертностью и асоциальностью, не уважал соперников, кроме несравненного Клэбо, и не терпел ни мужчин, ни женщин рядом с ненаглядным Йоханнесом. Своенравный красавец, однако, не противился ревности, собственничеству, запретам и контролю — охотно отдал сердце, но не уступил лыжню.       — Кто пустил тебя на стадион?       — Юрий Викторович договорился с организаторами. Мне разрешили покататься.       — Разве ты не должен лежать в постели с температурой? — демонстрируя крайнюю степень брезгливости, Йоханнес все же не сумел скрыть обеспокоенный взгляд. — Жена плохо за тобой следит.       — Ты справлялся лучше, — с улыбкой подтвердил Саша и обратился к Шанава. — Давно встречаетесь?       — Не твое дело! — ответил Клэбо.       — Четвертый месяц, — подал голос Люка. От него не укрылись красноречивые переглядки и излишняя эмоциональность норвежца.       Большунов кивнул и усмехнулся.       — Хорошо смотритесь вместе.       — Что тебе нужно от нас? — допытывался Йоханнес. — Разбрасывай бациллы в другом месте, — он натянул маску до самых глаз и огрызнулся от бессилия: — Я не собираюсь сидеть на карантине из-за твоей беспечности.       — Волнуешься? Это обыкновенная простуда. Сегодня пришли анализы.       — Несчастный ублюдок! Мне плевать на твои болячки. Главное — завтра не стартуешь. Чем больше гонок пропустишь, тем лучше для меня. Если доведу отрыв в тотале до тысячи очков, встанешь передо мной на колени, вечно второй?       — Вижу, разговор не клеится, — прервал Саша поток оскорблений. — Ладно, ребят, я понял. Удачи в спринте.       Не успел Люка и рта раскрыть, Йоханнес ответил за двоих:       — От такого рода, как ты, нам ничего не нужно. Проваливай, Большунов.       Решив не спорить, Саша шутливо хлопнул оторопевшего француза по плечу.       — Дам тебе несколько советов. Если Йоханнес когда-нибудь проиграет тебе на лыжне, дай ему время остыть. Отпуская неудачу за полчаса, я ошибочно требовал того же самого от него. Учи победителей Королевского марафона и исполнителей музыкальных хит-парадов, если хочешь произвести впечатление на его деда и брата, не забывай о ягодах годжи, когда делаешь ему смузи, не спрашивай, чем он эпилирует ноги, и, если рвешь его розовые шорты, покупай новые или отрабатывай в постели. Я предпочитал второй вариант. Журналисты уже выпытали, какая у него любимая поза?       — Не смей! — воскликнул дрожащий от ярости Йоханнес.       — Вообще-то… — оторопел Люка. — Так далеко мы не заходили.       — Вот как? — Саша исподлобья взглянул на смущенного норвежца. — У вас все впереди. Повезло тебе. Он лучший из лучших. Сделай его счастливым, раз я не смог.       Клэбо проводил соперника мутным взглядом, в котором отчаянное желание удержать сражалось с желанием отпустить навсегда.       — Эпиляция и розовые шорты? — деликатно поинтересовался Люка.       — Не бери в голову.       — И все же?       — Понимаешь… — Йоханнес до крови прикусил язык, потакая потребности побыть мазохистом и причинить себе боль. Странное поведение Большунова отбило охоту притворяться и юлить. — Иногда быть любимым и желанным хочется больше, чем быть великим и недосягаемым.       — Понимаю. Любить самому, должно быть, круче, чем позволять себя любить.       — О чем ты? — встрепенулся Йоханнес. — Мы давно не вместе.       — Ты нервничаешь в его присутствии, — Люка обратил внимание на подрагивающие в кулаке пальцы — неоспоримое доказательство его правоты. — Столько эмоций, огня… А ведь вы даже не на лыжне.       — На что ты намекаешь?       — Ты все еще любишь Большунова?       Вопрос — утверждение выбил из колеи.       — Нет, — не зная, кого убеждает больше — любовника или себя, Йоханнес упрямо покачал головой и неловко прижался плечом к плечу Люка.       С простоватым, добродушным французом изредка получалось не думать о блеклости и идиотизме последних месяцев, о фальшивости и незначительности слов, о пустоте между ребрами, о том, что снег под ногами не белый, Альпы не величественные, небо не звездное и не высокое, о том, что ни в золотых медалях, ни в лидерстве в общем зачете, ни в предстоящей Олимпиаде — ни в чем Йоханнес Клэбо не видит смысла. Не видит с тех пор, как седьмого марта разжали руки два заклятых соперника.

***

      В ночь с десятого на одиннадцатое декабря Давос накрыло неистовым снегопадом. К утру парящее над Альпами белое облако спустилось к земле и застелило отутюженную трассу буйными, липкими хлопьями.       Настырный снег и шквалистый ветер мешали всем, кроме Йоханнеса Клэбо, однако и король спринта осторожничал в забегах. По сетке с ним шел к финалу возродившийся, как финист из пепла, Сергей Устюгов — бородатый, горячий, опасный русский, который четыре года назад на пике формы остался без Олимпийских игр.       Простывший Саша пришел на гонку в статусе болельщика и получил нагоняй от тренера за халатное отношение к здоровью. Набранившись, Юрий Викторович отвел его к крытой трибуне и строго-настрого запретил высовывать нос. Ни угрозы, ни предостережения не помогли — игнорируя ветер и метель, Большунов покинул укрытие и подошел к ограждению. Первый забег в четвертьфинале обещал быть захватывающим.       По свежему снегу Устюгов нешуточно раздавал на подъемах, из-за чего соперники отсеивались один за другим. Наблюдая за унижением, Саша не без труда признал, что сегодня не одолел бы старого друга в очной борьбе. От поездки на Олимпийские игры Сергея отделяли выход в полуфинал спринта и призовое место в разделке свободным стилем.       Два круга Большунов любовался норвежской занозой, не отлипающей от мускулистой спины. Он пытался не ревновать и не поддаваться чарам, но близость Йоханнеса с другим русским, быстрые ноги, тактические уловки и гениальность в мелочах делали жар в груди нестерпимым, а сопротивление — невозможным.       На вираже перед финишной прямой Клэбо обошел соперника по внешнему радиусу и ловко перестроился на лыжню перед ним.       Опасный маневр напомнил Саше о чемпионате мира в Зеефельде, где в полуфинале спринта норвежец нечаянно подрезал Сергея и получил от него толчок в плечо, а позже — пощечину от Иверсена. С годами Йоханнес отточил мастерство до таких высот, что стоило волноваться не за него, а за конкурентов в забегах, но Саша не успокоился. После расставания потребность быть рядом и защищать переросла в навязчивую манию на расстоянии. Всякий раз, когда к любимому сопернику приближались чужие ноги, Большунов инстинктивно сжимал кулаки.       В полуфинале Клэбо встал в спину пятому номеру и лишь к середине второго круга выбрался из глубины, вновь поравнявшись с Сергеем на финишной прямой.       За чертой Йоханнес не устоял на ногах и, на взгляд Саши, болезненно шлепнулся на попу. Белоснежная пыль на округлых темно-синих ягодицах, которые Клэбо поленился или забыл отряхнуть, притягивала взгляд. Воспоминания о розовых следах на бархатной коже невольно обрушились на Сашу тяжелой волной.       — Большунов! — раздался над ухом громовой голос Юрия Викторовича. — Я не ясно выразился, когда сказал ждать на трибуне? Хочешь слечь с температурой перед Тур де Ски?       Нехотя Саша прогнал из памяти соблазнительный образ.       — С самочувствием порядок, — заверил он. — Здесь лучше видно.       — Задницу Клэбо лучше видно? Нашел слепого дурака!       — Что с того? Вы меня знаете: я не отступлю. Йоханнес был моим и будет снова.       — «Йоханнес», — потешно передразнил Юрий Викторович. — Твои слова да Носсуму в уши. На сей раз мешать не стану, но и валять дурака не позволю. Будь он хоть трижды Королем Лыж, подготовка к Олимпиаде на первом месте.       — Само собой, — согласился Саша и тут же чихнул.       — После финала сразу в отель, — распорядился мужчина. — Я проверю. Надеюсь, ума хватит не заявляться на разделку с простудой?       — Хватит.       — То-то же, — удовлетворенный ответом Юрий Викторович оценил второй полуфинал тяжелым взглядом и восклицанием. — Черти что у Терентьева с тактикой! Сила есть, ума не надо.       На радость Саше мужчина растворился в толпе и занялся его молоденьким тезкой.       Финал прошел по накатанному сценарию: Устюгов в очередной раз взвинтил темп, однако Йоханнес без труда удержался.       «Вот тебе и чистый спринтер, — с горькой гордостью подумал Саша. — Прав был Серега четыре года назад: потенциал к дистанциям есть. Развитие стайерских качеств — дело времени. Теперь Йоханнес знает, на что способен, и совершенствуется. Он не успокоится. Дорого же мне обошлась подсказка».       Тем временем Клэбо совершил тот же маневр — на высокой скорости выскочил на внешний радиус и закрыл вопрос с победителем, привычно оглянувшись на финише.       Немного расстроенный Сергей первым протянул руку, и довольный норвежец ответил на поздравление так, как давно уже не отвечал Большунову, — теплым взглядом и милой улыбкой. Горячая русская кровь вскипела под кожей. Голос разума твердил Саше, что Йоханнес ему не принадлежит, но изнемогающее с марта-месяца сердце отвергало веские доводы, болело неизлечимой любовью и не радовалось даже шестому месту Шанава — в профильной гонке француз снова остался без пьедестала.       В микст-зоне Йоханнес любезничал со шведским журналистом и успешно избегал пристального взгляда соперника. Порывы ветра и ажиотаж не помешали Саше весьма точно услышать отрывок из интервью.       — Сложно пришлось?       — Снег доставил небольшие неудобства, но, к счастью, ничего не испортил, — оценив сказанное, Клэбо немного расслабился и менее сдержанно добавил: — Классная трасса!       — Что скажешь о Сергее Устюгове?       — Взвинтив темп, он оказал мне услугу. Здорово, что обошлось без разборок на финишной прямой. С некоторых пор я предпочитаю не доводить дело до спурта… — с губ сорвался судорожный вздох — напоминание о дне, что уже в истории. — Находчивость Устюгова подарила мне победу.       — Теперь у тебя два грозных конкурента? — подмигнул журналист.       Йоханнес поднял голову и за рекламным баннером заметил смешную шапку с помпоном. Голодные глаза ненадолго задержались на волевом подбородке в тающих снежинках.       — Большунов мне не соперник. Сергей, напротив, приятно удивляет. Он опасен. Будет непросто в следующих гонках и на Олимпийских Играх.       — Хорошо сказано! — похвалил скандинав. — На Олимпиаде — те же дисциплина и высота. Король Давоса — он же король Пекина?       — Пожалуй.       «Черта с два, Йоханнес! Кишка тонка», — подумал Саша, вновь прислушиваясь.       — В двух забегах из трех ты держался позади. Новая тактика?       — Ах, это… Палка оказалась не слишком надежной. Я боялся, что она сломается на подъеме, поэтому шел последним. Было бы неправильно устроить завал и испортить соперникам гонку. Возможно, я слишком осторожен после Оберстдорфа, — Йоханнес мрачно усмехнулся. — Нелепые столкновения и поломки инвентаря не украшают наш спорт.       — После победы ты раздавал «пятюни» на стадионе. Не слишком рискованно в текущей эпидемиологической ситуации?       — От перчаток придется избавиться, но чего не сделаешь ради болельщиков.       — Йоханнес, последний вопрос. Где планируешь отмечать Рождество?       — Мы с Люка отпразднуем его в Тронхейме.       Распрощавшись с журналистом, Клэбо шагнул к рекламным щитам и небрежно бросил на снег перчатку — вызвал без слов, с враждебностью и страстью.       Саша отряхнул розовую вещицу от жемчужной пыли, разгладил и прижал к сердцу, как памятный сувенир. Теперь он уже не мог отказаться от разделки — не после высокопарного «Большунов мне не соперник», немого приглашения к дуэли и собравшей сотни микробов перчатки, что швырнули ему под ноги в знак презрения и вечной борьбы.

***

      К утру распогодилось. На рассвете солнце выкатилось на небосвод и умылось румяными от зорьки снегами с альпийских вершин.       Опрометчивость и самовольничество предсказуемо обернулись провалом на лыжне. В разделке свободным стилем не вполне выздоровевший Саша смотрелся блекло и тяжело. Не сыграли на руку ни жесткая трасса, ни стартовый номер в минуте позади от Йоханнеса Клэбо. Теряя секунды на каждом из трех пятикилометровых кругов, Большунов упрямо ломал себя ради результата. От былой мощи остались запал и фантастическая техника, но и они не помогли в борьбе с Клэбо. В промежуточном протоколе он лишь шестой. А сколько еще элитных гонщиков позади…       На финише Йоханнес развалился на меховой подстежке импровизированного трона, словно на пляжном лежаке. В ожидании соперника он бесстыдно вытянул длинные ноги и закинул руки за голову. Наконец, русский отмучился.       — Жалкое зрелище, Большунов, — рассмеялся Клэбо при взгляде на табло. — Решил угробить себя в преддверии Олимпиады?       Не отвечая, Саша возился с лыжами. Руки не слушались, из-за чего крепление не желало расстегиваться.       — Не думал о Кубке России? Как раз твоего уровня соревнования. Съезди на досуге. Может, обгонишь какого-нибудь перворазрядника, — издевался Йоханнес. — Еще не финишировали Устюгов, Мальцев, Якимушкин, Амундсен, Крюгер… Того и гляди, вылетишь из десятки. Недалекие фанатики уже придумали оправдание твоему позору?       «Не реагируй, — приказал себе Саша. Наконец, он снял лыжи и повернулся к сопернику лицом. — Вспомни, что говорила Аня. Согласись со всеми нападками и… Сука, да не могу я! Вякнет еще что-нибудь — убью. Спокойно. Вдох — выдох. Держи себя в руках. Он сходит с ума, поэтому плюется ядом».       В пяти секундах от Клэбо финишировал Устюгов. Сергей грузно осел на снег и, поджав ноги, схватился за ребра.       — Не утешишь дружка? — ерничал Йоханнес. Молчание Большунова нервировало и заводило одновременно. — Вон, как скрючило бедолагу.       Саша уже расстегивал приятелю лыжи.       — Порядок?       — Полный, — отдышавшись, Сергей перевернулся на бок. — Хотел выиграть, но снова бок закололо. Слабак я.       — Ври больше, — фыркнул Большунов. — Путевка на Олимпиаду в кармане. С возвращением, Лось.       — И тебе не хворать, Саня.       Устюгов кивнул Клэбо и скрылся в микст-зоне, где его уже поджидали журналисты.       — Чего молчишь? — пытал соперника норвежец. — Язык проглотил?       — Вот же язва… — пробормотал Саша, оборачиваясь. — Ты молодец, Йоханнес. Отличная гонка.       — Слова неудачника, утратившего былое величие.       — Унизить соперника — твоя новая самоцель? Раньше ты мечтал о другом.       — Знай свое место, Большунов, — осадил Йоханнес. — У Клэбо нет соперников. Я впереди, ты догоняешь. Разделка свободным стилем — моя самая нелюбимая гонка после горы на Тур де Ски. Я выиграл сегодня, вчера и седьмого марта в Оберстдорфе. А, значит, король я.       Наливное, как яблоко, солнце укатилось за горы. В золотистом отблеске Саша почесал переносицу и воплотил кошмарный сон Клэбо в реальность.       — Что ж, справедливо. Твоя взяла, Йоханнес, — признал он поражение и оценил царственную осанку вежливой, равнодушной улыбкой. — Ты король.       Большунов ушел. По дистанции с лучшим графиком мчался Крюгер, но Клэбо едва осознавал угрозу. Возможная победа померкла, точно солнце, недавно ласкавшее Давос робкими, отлитыми из бронзы лучами. Йоханнес вскочил с трона и пустился в погоню за Большуновым — настигнув, схватил за локоть и втолкнул в душевую, где два года назад над ним жестоко надругался Иверсен.       — Зачем мы здесь? — нахмурился Саша, прислонив лыжи к стене. — Из всех мест, где можно поговорить, ты выбрал…       — Плевать! — перебил Клэбо и предусмотрительно закрыл дверь на защелку. — Что за игры, Большунов? Вежливость и обходительность тебе не к лицу.       — Сказал, как есть. Ты лидер Кубка Мира, фаворит Тур де Ски и шести Олимпийских дисциплин. Глупо стоять у тебя на пути.       — Дешевый фокус, чтобы усыпить бдительность. Мы бегаем вместе с юниоров. Я знаю тебя как облупленного. Большунов не сдается, каким бы придурком не был.       — Да, так говорят… — Саша задумчиво улыбнулся и освободил локоть из цепкой хватки. — Но нужно смотреть правде в глаза. Я тебе не соперник и никогда им не был. Не зря ты зовешь меня «вечно вторым». Отступить с наименьшими потерями — не худший вариант.       — Что ты несешь? Ты… — дрожащими руками Йоханнес оттолкнул его. — Чертов слабак!       — Да, я слабак, — тотчас согласился Саша. — Зря я вышел сегодня на старт. Поступок не умнее, чем в Оберстдорфе.       — Не смей! — Йоханнес толкнул его снова, требуя замолчать, но горькие, неотвратимые слова уже разлились рекой.       — Полоска лыжни и тающий под колодками снег — это твое последнее воспоминание обо мне? Когда ты выскочил справа, я испугался. Думал отделаться легким тычком, но ты был так настойчив… Лез и лез… Я знал, что проиграю, если пущу тебя. А потом случилось непоправимое.       — Мне не нужны твои оправдания!       — Знаю, — Саша отступил к раковине от очередного болезненного толчка в грудь. — Наверное, был какой-то другой способ, но тогда мне не хватило сил сделать иначе, выиграть иначе. Мы оба хотели победить… Да все уже в истории. Йоханнес, мне не было легко. Это неправда, что я женился, перелистнул страницу и ни разу не вспомнил ни о марафоне, ни о нас с тобой. Мне тяжело. Я знаю, что тебе тоже, что бы в бесконечных интервью ты не говорил. Я облажался. Если бы я мог что-то изменить в том дне… Думаешь, я бы не попытался избежать столкновения? Думаешь, отказался бы от тебя, если бы ты до сих пор меня любил?       Бледно-голубые глаза расширились от удивления, наполнились талой водой, которую Йоханнес упрямо смахнул.       — Слышать ничего не желаю. Говорить нужно было в марте, когда я пришел к тебе за извинениями. Ты умыл руки и ушел по-английски. «Мне тяжело», — передразнил Клэбо и хмыкнул больше от горечи, чем от желания утереть нос. — Зато мне было легко и приятно. Дисквалификация, расставание, твоя свадьба… Ты издеваешься надо мной?!       — Титул Короля Лыж много значит для меня, но…       — О, я уже понял! Ты горло перегрызешь за золото в скиатлоне и марафоне.       — Но ни одну победу, ни одно достижение в карьере я не ценил больше, чем нашу любовь, — закончил Саша. На душе было странное облегчение — груз, который он нес, наконец, свалился с плеч.       — Я тебя не люблю! — вскричал Йоханнес. Искренность и боль сорвали маску, которую он носил с тех пор, как Саша оставил его в Энгадине, и обнажили в зеркале напротив истинные эмоции. — С меня хватит! Я ухожу. Что мы тут обсуждаем? У меня Люка, у тебя — жена.       — Да… — тихо подтвердил Большунов и шагнул навстречу. — Ты правильно сделал, что ушел от меня. Я уже не тот, что был раньше. Не так быстр и яростен на лыжне, не так одержим успехами, не так голоден до побед, не так хорош в спринтах и в постели, как Шанава. Я уже не тот Большунов, которого ты желал. От былой формы мало, что осталось. В груди почти не горит огонь, и снег под ногами уже не греет… — Отвернувшись, Йоханнес зажмурил совсем красные глаза, и Саша поспешил утешить. — Пожалуйста, не плачь. Ты заслуживаешь лучшего. Понимаю, как тебе было тяжело: не любить и терпеть меня рядом. Ты так искусно играл, что не оставил мне шанса не поддаться.       — Ты… Ты кретин! — запинаясь, истерил Клэбо. — Мне плевать, какая у тебя форма и скольким сегодня ты проиграл. Зачем ты женился? Где были твои мозги?       — Ты сказал, что не любишь меня. Я хотел, чтобы ты нашел счастье с другим.       — С каким другим, Большунов?! — Йоханнес, что есть силы, толкнул его к столешнице. — Ты что совсем? Ты решил за меня! Ты не имел права решать за меня! Ненавижу тебя! — Не сдержавшись, Клэбо ударил по жутко раздражающему лицу и замахнулся вновь. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       — Я знаю, — Саша покорно принимал пощечины от самых нежных на свете рук и мечтал стереть слезы, что солеными ручьями текли по щекам Йоханнеса. — Посмотри на меня, любимый.       — Не смей так меня называть! Ты трус! Ты не смог меня любить, когда больше всего был мне нужен! Меня тошнит от тебя! Грязный, подлый грубиян и мерзавец! Ты мне ничуть не нравишься! Вообще никогда не нравился! Да пошло оно все!       Йоханнес занес руку для очередной пощечины, но в бессилии опустил, схватил Сашу за комбинезон на груди и поцеловал. Ему ответили — немедленно, отчаянно, и черно-белый мир вновь окрасился в яркие цвета.       Цепляясь за одежду, они льнули друг к другу с жаром и одержимостью, в которых едва отдавали себе отчет. В моменте Клэбо спохватился и дернулся прочь, но Саша не позволил ему отстраниться и передумать. Пальцы крепко сжали волосы на затылке, и Йоханнес сдался, застонав ему в рот. Не хватило сил оттолкнуть, не хватило ненависти, чтобы унизить. С жадностью, которая воскресла в душе и в теле, он прижимался бедрами к бедрам и целовал, почти задыхаясь… Ничего упоительнее и эмоциональнее в его жизни не случалось с прошлой весны.       «Он мой, — ликовало сердце, в котором вместе с радостью проснулось и собственничество. — Наконец-то он снова мой».       Саша не отставал от любимого в порывах: игрался с языком, покусывал мягкие губы и беспорядочными касаниями к уязвимым изгибам доводил Йоханнеса до взволнованной дрожи. Крепкие, округлые ягодицы — навязчивая мечта последних месяцев — идеально легли в ладони. Клэбо беспокойно застонал, но Саша не отнял рук, сжимая почти грубо и наслаждаясь упругостью.       Как никогда одержимые друг другом, голодные до любви, они не размыкали губ и между стонами боролись за инициативу в ласках. Раздраженный очередным толчком в грудь Саша горячо шлепнул Йоханнеса по нежным ягодицам, стиснул в горячих объятиях и, едва синие глаза вспыхнули яростью и удовольствием, небрежно усадил на столешницу, рядом с раковиной.       — Ты похудел… — заметил Большунов, ласково оглаживая точеные бока. — Совсем легкий.       — Больше не нравлюсь тебе? — шепотом спросил Йоханнес и стыдливо отвел взгляд. — Конечно, куда мне до нее!       — Ну, ты и дурак…       Дрожащие от нетерпения пальцы развели бедра, терзая скрытые под комбинезоном мышцы. Жар и трепет желанного тела, не устоявшего перед искушением, напомнили, что все по-настоящему. Разорвав поцелуй, Саша убрал светлую челку с пылающего лба и шепнул в ямочку на шее:       — Ты так мне нужен…       — Я думал, ты уже никогда не скажешь. Сашенька…       — Как ты меня назвал?       Испуганный Йоханнес прикрыл рот ладонью, но онемевшие пальцы немедленно отняли от губ и поцеловали. Внутри все разгорячилось и разомлело, стоило сильным рукам бесцеремонно подтянуть к мускулам, поту и возбуждению. Клэбо скрестил ноги на пояснице соперника и вскрикнул от собственной смелости, хватаясь за исписанные российскими флагами плечи, исступленно царапая. Неожиданно крови в паху стало слишком много, а воздуха в легких и душевой — слишком мало.       — Жарко, — пожаловался Йоханнес, нетерепеливо ерзая ягодицами по холодному камню. Саша так сильно сжимал ему бедра, что кожа расцветала под яростным натиском. От каждого слова, от каждого касания влажное белье липло к телу. Тесный комбинезон уже не скрывал, как сильно ему приятно и насколько хочется быть еще ближе.       — Мне тоже. Ты не представляешь, как я скучал… — Не соображая, Саша прикусил его нижнюю губу, и они вместе застонали. — Подними руки, любимый.       Сняв с Йоханнеса гоночный биб, они снова накинулись друг на друга. Проворные пальцы расстегнули молнию на груди, в порыве страсти дернули ткань, оголяя изящные плечи. Под ласками губ и рук кожа вспотела еще больше, и развязался язык.       — Будешь снова моим?       — Я твой, — без колебаний выдохнул Йоханнес и самым искушающим тоном повторил: — Только твой…       — Приятно слышать, — Саша укусил его за мочку уха, наслаждаясь румянцем и неловкой попыткой прикрыть влажное пятно между разведенных ног. Рука с нежностью сжала шею, на мгновение лишив кислорода.       Довольно выдохнув, Йоханнес вскрикнул от уверенного движения пальцев между бедер, зеркально ответил на него и забыл обо всем на свете — о Крюгере, что наверняка финишировал с лучшим результатом, о преданном Шанава, о марафоне, что жестоко разлучил с любовью всей его жизни… В грязной во всех смыслах душевой они с Сашей ласкали друг друга глаза в глаза, целовались, поддавшись страсти, просили и получали больше, чем все.       Настойчивые губы впились в шею яростными укусами. Йоханнес раздвинул ноги сильнее и, не переставая двигать рукой, прижался щекой к щеке соперника.       — Никому не отдавай меня больше…       — Я знал, что ты никогда меня не отпустишь, — ответил Саша, лаская его немного жестче. — Иди ко мне…       Опершись на столешницу, Йоханнес запрокинул голову и со стоном выгнулся. Несколько особенно отчаянных поцелуев в шею, чуть выше цепочки, довели до разрядки, а нежные, тихие стоны в губы подвели к краю любимого русского. После оргазма Большунов все еще обнимал и целовал его, но последнее, о чем думал Клэбо в руках соперника, — как скоро следы страсти нальются цветом.       Отдышавшись, они соприкоснулись лбами, и Саша устало улыбнулся. Марганитовый медвежонок беззаботно танцевал на зацелованных, скульптурных ключицах.       — Ты сохранил его… — пальцы с нежной благодарностью огладили золотистые звенья. — Буду носить, пока буду тебя любить. Помнишь?       Йоханнес проникновенно кивнул, но, осознав случившееся, оттолкнул Сашу и в панике спрыгнул со столешницы. Тело, разморенное негой, протестующе взвыло, но он не дал мышцам поблажки.       — Иди к черту!       Стоя лицом к зеркалу, Клэбо неаккуратно застегнул молнию на комбинезоне. Руки тряслись, когда он натягивал измятый биб, приглаживал взъерошенные волосы и прятал за воротом зацелованную шею. Большунов угрюмо пялился ему в затылок и наблюдал за суетой.       Наконец, Йоханнес обернулся и надтреснутым, неуверенным голосом произнес:       — Прочь с дороги.       В порыве чувств Саша обнял его и вновь развернул к зеркалу.       — Не уходи, — губы нежно прикоснулись к шее одновременно с тем, как руки заскользили по расслабленному, чувствительному телу — тому только того и надо. — Пожалуйста.       — Отпусти, — безвольно протестовал Йоханнес. — Это ошибка. Мы не должны…       — Вранье. Ты все еще меня хочешь. Теперь я знаю, что все еще любишь. Ты солгал в Энгадине.       — Это неправда! — распсиховался Клэбо, чьи разум и сердце желали очевидно разных вещей. — Ты спровоцировал меня! Воспользовался моим телом и…       — Чепуха, — перебил Саша, крепче прижимая его к себе. — Ты поцеловал меня, исцарапал, искусал, назвал по имени и только что кончил от моих ласк. Посмотри в зеркало и скажи, что с ним тебе лучше, чем со мной.       В полном отчаянии Йоханнес потерся о соперника чувствительными ягодицами и всхлипнул, когда нежно погладили по бедру. Возле уха раздался тихий смешок.       — Я так и думал. Лучше меня у тебя не будет. Спорим, у тебя снова встанет от шлепка?       — Убери руки! — взвизгнул Клэбо. — Между нами ничего не было.       — Было, и ты это знаешь. Ты изменил Шанава так же, как когда-то изменил Иверсену. Ты любишь меня третий год. Хоть себя не обманывай, раз врешь другим!       Напуганный эмоциональной правдой Йоханнес вырвался из горячих рук.       — Ну, ты и козел! Между нами все кончено. Отпусти меня, наконец!       — Не хочу, — Саша требовательно развернул его к себе лицом. — Слушай сюда, Йоханнес. Я не собираюсь выбирать между тобой и титулом. Я жадный. Возьму все — и тебя, и Олимпийское золото. Как ты верно заметил, Большунов не сдается. Я не отступлю. А что до поцелуя… Ты теперь всегда будешь обо мне думать.       — Безмозглый стайер!       — А ты элитный рюкзак с кинжальным финишем. Мы квиты, — усмехнулся Саша и, обернувшись у двери, подхватил лыжи. — Мне есть, чем прикрыться, по пути в раздевалку, а вот тебе лучше принять душ. Крюгер уже финишировал и выкинул твои шмотки с трона. С засосами на шее ты еще красивее. Надеюсь, Шанава оценит.       — Пошел ты!       Оставшись в одиночестве, Йоханнес открыл кран с холодной водой и смыл глупую улыбку. Давно он не чувствовал себя так скверно и так хорошо.

***

      Шесть дней спустя в немецком Дрездене, где год назад Саша Большунов убежал по водянистой лыжне от чистых спринтеров, Люка Шанава добился успеха. Третий в борьбе, он гордился собой до тех пор, пока не получил от Йоханнеса отрезвляющее, издевательское сообщение: «Неплохо, но иного места, кроме первого, не существует».       Изменившись в лице, Люка напечатал ответ, но в конечном счете стер неотправленное. На церемонии награждения он выглядел хуже побитой собаки и безотчетно терзался мыслью, которая зародилась в Руке, развилась в Лиллехаммере и оформилась в Давосе: «Действительно ли Йоханнес не любит Большунова, как говорит?»       О шокирующем романе главных соперников Шанава знал не больше остальных. В кулуарах болтали всякое, но, по мнению скромного француза, ни расчет, ни примитивные инстинкты подобное влечение не объясняли. С легкой досадой он наблюдал за целующейся парочкой и с уверенностью, которой не доставало на лыжне, мог сказать: это была любовь.       Сплетни, ревность, коронавирус, разлуки — за год с небольшим отношения закалились в испытаниях, однако седьмого марта уходящего года не уцелели в огне соперничества. Двое расстались и начали новую жизнь — в апреле женился Большунов, а четыре месяца спустя, в начале жаркого августа, Клэбо сошелся с Шанава.       Отношения с норвежской звездой не сделали Люка ни значительнее, ни счастливее. Лишенный эмпатии — важного качества, без которого француз не представлял совместную жизнь с партнером — Йоханнес отыгрался на нем в Трюсселе. Покладистость, регулярные минеты и неплохие результаты на тренировках не закрыли гештальт Оберстдорфа — Клэбо так и не признался ему в любви. Мрачный, капризный и раздраженный, он критиковал цвет облаков на горизонте, омара в тарелке и бильярдные шары, сложенные в неправильную пирамиду.       Расставание с Большуновым далось нелегко, хотя Йоханнес, преисполненный гордости, утверждал обратное. В межсезонье Люка подстроился под меланхоличное настроение, простодушно согласился быть тенью от солнца. Тогда он еще не терял надежды однажды согреться в лучах величия.       На Кубке Мира дела обстояли хуже. В Руке Йоханнес замкнулся в себе, в Лиллехаммере — наговорил гадостей и категорически отказался обсуждать шалящие нервы, в Давосе — разразился манипулятивным нервозом и упреками. Эмоциональная реакция на встречу с Большуновым подтвердила мысль, которую француз отгонял каждый раз, когда его динамили, — двое друг друга не забыли. Как бы он ни пытался любить Клэбо, ему недолюбить за Большунова.       После разделки подозрения лишь усилились. Раскрасневшийся будто совсем не от мороза Йоханнес отстоял на негнущихся ногах церемонию награждения и растворился в толпе, едва фотографы опустили камеры. В номер Люка не пригласили, хотя до отъезда остались считанные часы. Он постучал, но Клэбо не открыл и позже, когда Шанава оформлял багаж в аэропорту, цинично поставил перед фактом в сообщении: «Планы изменились. Не приеду в Дрезден, останусь тренироваться на высоте. Жду на Рождество».       Полет до Германии Люка провел за размышлениями. Почему Йоханнес пренебрег встречей с глазу на глаз? Почему сообщил о решении остаться в Швейцарии в последний момент? По какой-то неведомой причине Клэбо не хотел, чтобы они виделись до Рождества. Задержался в Давосе, чтобы купить ему подарок или…       Ответ на мучащий вопрос Люка надеялся получить за дверью, в которую только что постучал.       Вечность спустя ему открыли. Из номера в белом халате и с полотенцем на голове вышла жена Большунова.       — Привет, — поздоровалась Аня. В свете последних новостей визит Шанава не слишком ее удивил. — Извини, не услышала. Чем обязана?       — Мне нужен Александр.       — Сочувствую, но он уже занят мной.       — Нет, ты не поняла, — покачал головой Люка. — Мне нужно с ним поговорить.       — А-а, — протянула девушка. — Саша на тренировке.       — Уже? Но спринт закончился час назад.       — Для тебя — час назад, для него — еще утром. Он не прошел квалификацию. С полчаса побесился и ушел наверстывать упущенное. Вряд ли после вечерней тренировки у него останутся силы на разговоры.       — Ладно, — Шанава выглядел жутко разочарованным. — Значит, в другой раз.       — Что конкретно ты хотел обсудить? Может, я смогу помочь?       — Не думаю.       — Как знать… У нас с Сашей нет секретов друг от друга, — Аня посторонилась, пропуская мужчину в номер.       Поддавшись на уговоры, Люка принял заманчивое предложение и переступил порог. Острая на язык жена Большунова тоже могла что-то знать.       — Садись, — девушка указала ему на кресло. — Чай будешь?       — Нет-нет, — поспешно отказался Шанава. Как и большинство европейцев, он не доверял русским, хотя в интервью неоднократно заикался о лыжной семье.       — О чем ты хотел поговорить?       — Понимаешь… — еще более неуверенный, чем обычно, Люка мялся, подыскивая слова. — Тебе не кажется, что твой муж и мой Йоханнес не совсем друг к другу остыли?       «Догадливый черт», — подумала Аня и мастерски изобразила на лице удивление и неприязнь.       — Не поняла. Ты сейчас обвиняешь моего Сашу в измене или что?       — Что ты… Разумеется, нет. В последнее время Йоханнес странно себя ведет. Нервничает, дергается, огрызается. Его поведение меняется рядом с Большуновым. Муж тебе ничего не говорил?       — Нет. С чего бы? Клэбо всегда был немного того, — Аня покрутила пальцем у виска. — Не от мира сего твой драгоценный Йоханнес. Саша не имеет отношения к его заскокам.       — Между ними чувствуется напряжение, — не отставал Люка. — Но Йоханнес все отрицает.       — Ничего удивительного. Они отвратительно расстались. Если кто и не смирился с тем, что все кончено, так это Клэбо. — Девушка устало зевнула. — Что-нибудь еще?       Шанава понял намек и поднялся из кресла.       — Пожалуй, нет. Я пойду.       — Извини, что не помогла. О поведении Клэбо нужно разговаривать с Клэбо, а не с моим мужем. Мы понятия не имеем, что у вас происходит. К тому же у Саши теперь другие заботы… — Странно улыбнувшись, Аня погладила живот и подняла на француза строгие глаза. Шанава застыл как вкопанный, с глупым выражением на лице.       — Ты ждешь ребенка?       — Пожалуйста, не говори Саше. Хочу сделать сюрприз на день рождения.       — Конечно, — пробормотал Люка уже в дверях. — Прости за бестактность. Напридумывал себе черт знает что.       — Все в порядке. Удачи с Клэбо!       Приободренный Шанава кивнул на прощание. Когда в коридоре стихли шаги, Аня захлопнула дверь и, воодушевленная маленькой хитростью, улыбнулась той жуткой женской улыбкой, от которой у мужчин стынет кровь.

***

      За полторы недели до двадцать пятого дня рождения форма и настроение Большунова оставляли желать лучшего. Не последнюю роль в унынии играло отсутствие в Дрездене главного соперника.       После случившегося в душевой Давоса Йоханнес закономерно струсил и остался тренироваться на высоте. Послевкусие поцелуев и ласк еще разгоняло по венам кровь и кружило голову, но куда сильнее ранило нежелание норвежца признать очевидное и глупое, бессмысленное бегство от самого себя.       На лыжне, как и в личной жизни, получалось чуть меньше, чем ничего. Пока Клэбо дышал горным воздухом и приводил мысли в порядок, Большунов носился по грязной, ледяной трассе Дрездена. В общем зачете он отстал от конкурента на двести девять очков и после неудачи в Давосе пропустил вперед еще и Устюгова. Дела шли хуже некуда, но Саша не опускал руки, хотя временами провалы и внутренний надрыв ломали так, что от бессилия хотелось выть и кидаться палками.       Плоский, шестисотметровый круг в центре города в этом году оказался Большунову не по зубам. В спринте он не прошел квалификацию и занял обидное тридцать первое место, в команднике на пару с Глебом Ретивых зацепил только бронзу. Золото и серебро выиграли норвежские спринтеры, которым еще предстояло отобраться на Олимпиаду.       В раздевалке и на пьедестале удрученный Саша анализировал ошибки. Сломанная палка и заминка при передаче эстафеты изрядно потрепали нервы, травма бедра, полученная в межсезонье, не позволила убежать на равнине. За месяц с небольшим до Игр они лишь третьи… И это без Клэбо и Вальнеса, которые гарантировано побегут командный спринт в Пекине.       Задумавшись о перспективах, Саша не сразу заметил идущего рядом Шанава. Горе-французы сегодня финишировали пятыми, что не могло не радовать.       — Привет! Не мог бы ты мне помочь? — улыбнулся необычайно довольный Люка. Горящие карие глаза бегали от носков ботинок к закрытому маской неприветливому лицу.       Большунов застыл в недоумении. Несколько дней он ловил на себе взгляды француза и гадал, чем заслужил столь пристальное внимание.       — Помочь с чем?       — С Йоханнесом.       — Понятнее не стало.       — Я голову ломаю, что подарить ему на Рождество. Он так заморочился ради меня… Остался в Давосе, чтобы купить нечто особенное. Не хочу упасть лицом в грязь.       «Ты еще глупее, чем я думал, — хмыкнул про себя Саша. — Больно ты нужен ему. Йоханнес тренеруется как дьявол, а по вечерам ласкает себя, любуясь в зеркале засосами, которые я ему оставил».       — Чем можно удивить человека, у которого все есть?       Среди искусственного, похожего на переваренную кашу снега Люка с его наивными вопросами и выводами выглядел немного забавно.       — Все есть? Ну, это ты загнул.       — Поможешь? Ты его лучше знаешь, чем я.       — Да, с этим не спорю, — сухо усмехнулся Большунов. — Сам что думаешь?       — Кулон с медведем определенно требует замены на что-то более утонченное. Йоханнес никогда его не снимает. В душе, в постели, на тренировках — везде он с этой цепочкой. Представляю, как медведь из драгоценного камня мешает ему на лыжне. Интересно, откуда у него такая безвкусная вещица?       — Я подарил, когда мы были вместе, — рявкнул Саша. — Раз Йоханнес носит, значит, ему нравится. Надо уважать его выбор.       — Да уж, неловко получилось, — пробормотал Шанава. — Тогда, может, билеты на футбол?       — В разгар коронавируса? Сомневаюсь, что Йоханнес поедет. Он жутко мнительный.       — Новые лыжи?       — Ты еще второй тредбан ему купи, — высмеял очередную идею Большунов. — Валяй, если хочешь его обидеть. Соперникам таких подарков не делают.       Люка расстроился, но тотчас предложил новый вариант.       — Как насчет последней модели PlayStation? Йоханнес иногда играет после гонок. Думаю, он обрадуется.       «Ой, блять… — мысленно выругался Саша. — Только не это».       Проклятая плойка напомнила о первых месяцах отношений с Клэбо.       В Нове-Место и Оберстдорфе PlayStation лежала на дне необъятного рюкзака. Одержимые друг другом, они встречались чуть больше трех недель и в свободное от гонок и тренировок время разговаривали, смотрели фильмы и занимались любовью.       К онлайн-играм Йоханнес вернулся после небольшой травмы. В Тронхейме он смотрел соревнования по телевизору, скучал по Саше и залипал в приставку.       На Ски Туре навалилось все и сразу: запреты и контроль, реабилитация, панические атаки от соседства с Иверсеном, худшие кондиции в сборной, растущее отставание в общем зачете — уровень стресса и страха зашкаливал. Секс был лучшим способом снять напряжение, но Носсум держал ухо востро и не подпускал его к Большунову. Бородавко, который тоже был в игре, своевременно загрузил подопечного тренировками и нанял няньку в лице Жеребятьевой.       Без тепла и поддержки морально истощенный Йоханнес с головой ушел в виртуальный мир. Если раньше дешевый дофамин помогал расслабиться после забегов, то теперь — забыть о любимом на несколько часов.       Под занавес Эстерсунда Саша почуял неладное и отвоевал внимание Клэбо, однако без ссоры не обошлось.       — Тебе не надоело? — поинтересовался Большунов, раскладывая по тарелкам курицу и рис с овощами. — У тебя уже зависимость.       Предложение поужинать Йоханнес ожидаемо проигнорировал и продолжил мочить графонистых монстров.       — Еб твою мать, Клэбо! — уже не на шутку рассерженный Саша снял с него наушники и повторил вопрос.       — Не будь занудой. Двадцать минут поиграю, а дальше — весь твой.       — Еще чего. Играй в приставку у себя в номере.       — Я бы с радостью, но там Иверсен, — успешно парировал Йоханнес. — К тому же в твоем номере самый быстрый интернет.       — Для кого я ужин приготовил? — игнорируя сильное желание разбить гребаную приставку, Саша помассировал любимому плечи и собственнически сжал нежную шею. — Поднимай задницу, принцесса.       — Принеси сюда, — распорядился Клэбо.       — Ты вообще меня слышишь, чокнутый геймер?!       На эмоциях Большунов столкнул консоль на пол, отчего Йоханнес пришел в ярость.       — Ты чуть не сломал ее!       — Это все, что тебя волнует? Больше часа я уговаривал Серегу свалить, чтобы мы хоть немного побыли вдвоем. И что ты сделал? Приперся ко мне с плойкой. Не наигрался в Тронхейме? Если не нужны отношения, так и скажи.       — Мне нужно расслабиться!       — С джойстиком в руке?       — Поплачь, что не с твоим членом! Игры развивают логику и реакцию. Для мозгов полезно. — Йоханнес поднял приставку и, убедившись, что цела, прижал к груди как самое ценное. — Сыграем?       — Нет, спасибо, — с отвращением отказался Саша. — Сядь за стол и поешь.       — Из-за твоей выходки аппетита нет. Кстати, через полчаса придет Вилли. Мы договорились сыграть в…       — Кто тебе сказал, что вы будете здесь играть? Только шведа в моем номере не хватало.       — Я не виноват, что Вилли Поромаа умеет играть в Battlefield, а ты нет, — с умным видом паясничал Йоханнес.       — Может, он и в постель с тобой ляжет?       — Может, и ляжет! И вряд ли меня разочарует! Тебя никто не держит. Иди отсюда, раз настроения нет.       — Ты в моем номере, — напомнил Большунов.       — Прекрасно! — Клэбо поджал губы и ретировался к двери. — Значит, уйду я.       Половину следующего дня они не разговаривали. К вечеру справедливость восторжествовала — позабыв обиды, Йоханнес примчался к любимому за помощью.       — Саш, у меня что-то с интернетом! Какая-то сволочь перерезала кабель в коридоре. Я не могу играть!       — А мне что за дело? — развел руками Большунов и не удержался от колкости. — Нашел дурака! Пусть Вилли тебе интернет чинит. Хорошо вчера повеселились?       — Прекрати… — Йоханнес выглядел испуганным и смущенным одновременно. — Не надо подкалывать. Ничего не было.       — Откуда мне знать? Вполне в твоем духе устроить после зарубы в плойку секс-марафон.       — Саш, давай поговорим.       — Приставка не работает — вспомнил, что парень есть? Поздно спохватился.       — Прости, любимый! Я увлекся. Для меня игры — антистресс, но, если ты против, я не буду играть.       — Нервничаешь?       — Немного… Носсум и Бородавко не хотят, чтобы мы встречались. На лыжне ничего не получается. От гонки к гонке отрыв в тотале растет. — Спохватившись, Йоханнес закрыл рот. — Забудь, что я сказал.       Расстроился, понял Саша и крепко прижал его к себе.       — Почему?       — Не надо тебе знать.       — Ты слишком много на себя берешь. Невозможно все контролировать даже на лыжне.       — У меня получается.       — До поры до времени, — предостерег Большунов. — Я не против видеоигр. Но я не хочу делить твое внимание с Поромаа или с приставкой. Ты мой. Я знаю, что тебе непросто. Мы редко видимся. Но я знаю, что мы справимся. Давай договоримся: играешь не больше часа в день и никакого Вилли.       — Два часа, — выдвинул встречное предложение Йоханнес.       — Полтора.       — Идет. А, если дольше?       — Получишь столько шлепков, на сколько минут заиграешься.       — По рукам, — сразу согласился Клэбо. — За Вилли тоже что-то перепадет?       — Не сомневайся. Онлайн-игры — не единственный способ снять напряжение.       — Неужели? — с хитрой улыбкой Йоханнес потянулся за поцелуем. — Покажешь, что придумал? Мне понравилась демонстрация два дня назад на снегу.       — Отшлепать и вылизать тебя?       — Саша!       — Что? Называю вещи своими именами, — хмыкнул Большунов и, завалив его на постель, ловко перевернул на живот. — М-м, какой вид… — Саша наклонился и по-русски шепнул: — Ты ахуенный…       — Дурак… Ужасное воспитание и дряной характер!       — Да-да, что-то такое уже слышал. Ты так устал… Хочешь, чтобы я был нежным или не сдерживался?       Йоханнес сладко зевнул и вызывающе приподнял бедра, которые тут же слегка сжали и подложили под них подушку.       — Первое, ладно?..       Двадцать минут спустя Клэбо на ватных ногах доковылял до двери. Под веками все еще мерцало, в груди горело ровное пламя. По уши влюбленный, он споткнулся о кроссовки и хихикнул.       — Все хорошо? — усмехнувшись, Саша придержал его за талию и скользнул ладонью по разгоряченному бедру. Йоханнес тихо ойкнул: кожа все еще отдавала настойчивым рукам цвет и жар.       — Очень. Зайдешь через часик? Я выгоню Иверсена и сделаю тебе первоклассный минет.       — Звучит заманчиво, — ответил Саша, любуясь лучистыми, как небо в летний день, глазами. Между ними зарождалась хрупкая, чувственная связь — ментальный оргазм глубже банального влечения и преходящей привязанности.       — Так что за проблема с интернетом?       — Забей, — отмахнулся Йоханнес, обнимая за шею. — Мне уже и не надо.       Саша не сдержал ностальгического вздоха. Тогда он одержал победу. Клэбо не только не догадался, кто перерезал кабель, но и напрочь забыл о PlayStation. Снимать напряжение и усталость новым способом понравилось ему куда больше, чем рубиться в приставку с Вилли Поромаа. Когда он нарушал уговор, довольными оставались оба.       — Нет, — отклонил идею Большунов. — Йоханнес и так слишком часто играет. Странно, что ты ничего не делаешь с его зависимостью.       — Я пытаюсь, но он меня не слушает, — с кислым видом оправдался Люка. — Приставка отпадает. У меня больше нет вариантов.       — У меня есть, — кое-что вспомнив, Саша уверенно улыбнулся. — Думаю, сработает.

***

      В канун Рождества Йоханнес Клэбо сидел на кухне, украшенной пошлой гирляндой с красными шарами. Бледный и больной, он непрерывно сморкался в праздничные салфетки с миниатюрными норвежскими флагами и временами, когда не успевал прикрыть рот ладонью, задувал свечи и опрокидывал фигурку ниссе.       — Выпей, — Хокун придвинул к сыну большую чашку имбирно-медового чая. — Где ты умудрился заболеть?       — Не знаю, — Йоханнес почесал распухший нос и, к неудовольствию отца, чихнул в золотистый напиток. — Черт, извини.       Ула с Ани переглянулись и захохотали во все горло. Гирлянда из сушеных апельсинов, на которую они заменили пресловутый изумрудный венок над входной дверью, упала на пол.       Хокун укоризненно взглянул на сына и дочь, и те, угомонившись, занялись делом.       — Удивительно, — рассуждал он, наливая вторую чашку. — Ты весьма щепетилен в вопросах гигиены и профилактики. На Кубке Мира никто, кроме Большунова, не болел. Где же ты подцепил заразу? — Йоханнес вяло пожал плечами. — Повезло, что тест отрицательный. К Тур де Ски оправишься, но, боюсь, Рождество безнадежно испорчено. Ты говорил с Люка? Не думаю, что ему стоит приезжать.       — Он уже едет, — безрадостно ответил парень. — Я пытался отговорить его, но без толку.       — Настоящий мушкетер! — восхитился Хокун и жалостливо взглянул на сына, чье лицо от горячего чая пошло пятнами. — Тебе лучше прилечь. Выглядешь неважно.       Сделав над собой усилие, Йоханнес поднялся из-за стола и поплелся на второй этаж. В комнате он ничком рухнул на постель. Его знобило. Слезились глаза, и текло из носа. Пушистая елка, которую Ани украсила для него исключительно золотыми шарами и гирляндой, вызывала раздражение, близкое к отвращению. Клэбо не радовался Рождеству и, конечно, знал, почему заболел.       В Давосе он немножко сошел с ума и поцеловал Большунова. Больной, разобранный, отчаявшийся соперник произвел неизгладимое впечатление, признав его силу и свою вину. Перевернувшись на бок, Йоханнес вытащил из-под подушки несколько бумажных салфеток, высморкался и тут же отбросил, скомканные и неприглядные, на тумбочку. Ему было невообразимо плохо. Зараза свалила с ног, но сильнее болезни напугала жестокая правда: он не жалел о поцелуе, как не жалел о выборе крайнего коридора седьмого марта.       «Я сделал бы это снова», — подумал Клэбо и внутренне содрогнулся. Если бы прожитый день повторился, он бы снова помешал Большунову забрать титул и поцеловал его в душевой Давоса.       Потухший взгляд метнулся от елки к потолку. Обманывать себя дальше было бессмысленно. Он хотел… Как он хотел! Обделенный ласками в межсезонье Йоханнес не устоял перед дьявольским обаянием соперника и, к несчастью, запомнил и сердцем, и телом восхитительные мгновения накипевшей страсти. Призрачные следы на шеи и бедрах напоминали о настойчивости сухих губ и сильных рук всякий раз, когда он смотрел в зеркало. В горячих, собственнических объятиях ему было даже лучше, чем прежде. Из головы не выходили дни, когда они с Сашей были вместе и делили постель. Тогда еще идеальный мир не рассыпался на куски от столкновения локтей, треска палки и несправедливости.       В отчаянии Йоханнес закрыл лицо руками. Он должен был оттолкнуть… Немыслимо, но Большунов помнил каждую эрогенную зону и делал с ним то, что умел лучше всего, — изводил нежностью. Неуступчивость и прямолинейность, азарт и ярость, напор и неудержимость, амбиции и несгибаемость, грубость и мужественность — утонченному, невероятно грациозному на лыжне Йоханнесу нравилось в сопернике все, ему, кажется, нравились даже его недостатки.       Неделя в Давосе дала время на раздумья, но не избавила от метаний и горечи. Клэбо стыдился измены, но в глубине души отчетливо понимал, что сорвется снова, если представится возможность. Угрызения совести меркли на фоне неиссякаемого влечения к сопернику. Чувство вины тяготило, но не настолько, чтобы не признать: сердцем Йоханнес хотел, чтобы Люка исчез из его жизни, а Саша — вернулся к нему навсегда.       Приподнявшись на постели, Клэбо дотянулся до телефона и нашел скрытую папку. В конце апреля он перенес туда несколько сотен фотографий: интимных, милых, смешных, трогательных. Сжимаясь от волнения как перед стартом, он открыл снимок, сделанный в январе 2020-го, и понеслось… Бесконечные дурашливые селфи в постели, поцелуи, от воспоминаний о которых кружилась голова, церемонии награждения и шуточные спурты… Яркие панорамы Тронхейма сменили забавные фото соперника, которые Большунов никогда не видел: Саша держит на руках Стьерну, которая в том же году бесследно пропала, Саша обнимает его брата и деда, Саша тренируется на тредбане, Саша у плиты, Саша чистит зубы, Саша принимает душ… Следом скриншоты из горячих, обжигающих нутро переписок, пошлые кадры из межсезонья, проведенного порознь, и еще столько счастливых дней, где у него по-настоящему ярко блестят глаза…       К горлу подступили слезы. Йоханнес сглотнул комок и деликатным касанием открыл последнее фото. Селфи в зеркале, сделанное за день до спринта в Оберстдорфе, пробудило не столько сексуальное желание, сколько нечто теплое, уязвимое и оттого болезненное. На мгновение камень подняли с груди, облегчив ему вдох, и тут же с удвоенной силой вдавили между ребрами — ошеломляющее опустошение как после дисквалификации в марафоне. Израненная душа кричала. Никогда больше он не сможет смотреть фотографии с Сашей без слез. Йоханнес так сильно не хотел им делиться, что готов был отрубить ему палец с обручальным кольцом. Что угодно, лишь бы не видеть с другой, не знать, что он чей-то настолько, что согласился на пошлый маскарад. Наконец, до Клэбо дошло: он потерял Большунова. Они потеряли друг друга.       Дверь с грохотом распахнулась. На тумбочку, в горку использованных салфеток, приземлился поднос.       — Для сыночки-корзиночки, — объявил Ула и грубо придвинул к брату чайник имбирного чая, тюбик назальной мази и склянку с физраствором. Усмехнувшись, он сделал вид, что не заметил физиономию русского на экране.       — Спасибо, — Йоханнес отложил телефон и осторожно пригубил чай.       — Никогда бы не подумал, что такой чистюля и аккуратист, как ты, заболеет. После второго места в разделке на радостях ручки обработать забыл?       — Нет, — покачал головой парень, раздумывая, говорить или нет. — Кое-что случилось в Давосе.       — Неужели заценил член мушкетера? — хохотнул Ула. — Твоя несчастная рожа говорит сама за себя.       — Я поцеловал Большунова.       — Не шути так.       — Это не шутка. Мы целовались! Долго… — Йоханнес зарылся пальцами в волосы и в отчаянии плюхнулся на постель. — Это какое-то наваждение…       — Пиздец! Ты с дуба рухнул? Что, блять, в твоей пустой голове?!       — Так получилось… — Клэбо чихнул и потянулся за салфеткой. — Я и Большунов… — Он чихнул снова и, наконец, договорил: — Мы не сдержались.       — Как же Люка? — успокоившись, юноша присел на край постели, но тут же отодвинулся от греха подальше: болеть в Рождество он не планировал.       — Не знаю. — Йоханнес поднял потерянный взгляд и тихо сказал: — Ула, я несчастлив… Я не могу перестать о нем думать. По-прежнему люблю его, и мне больно.       — Теперь ясно, откуда у тебя сопли до колен. Очередной мужик идет лесом, потому что три года назад ты по уши втюхался в главного соперника. Прикол. В Дрезден ты не поехал из-за Большунова?       — Не только… Он ласкал меня… — от смущения щеки Йоханнеса окрасились в цвет маковых полей. — Мы слегка увлеклись. В общем, на шеи и бедрах…       — Ты не только засосал бывшего, но и позволил ему облапать себя так, что неделю прятался от Шанава на высоте? — перебил Ула и бесцеремонно прыснул от смеха. — На Кубке Мира времени зря не теряешь.       — Это как-то случайно получилось…       — По глазам вижу, тебе льстит, что Большунов все еще хочет тебя и мнит своей собственностью. Что он тебе наплел?       Йоханнес кратко пересказал, опустив деликатные моменты.       — Сильно, — присвистнул Ула. — Что думаешь делать?       — Расстанусь с Люка. Он хороший, симпатичный парень, но…       — Но не Большунов, — закончил младший Клэбо за брата. — Хочешь быть только с ним?       — Да, — кивнул Йоханнес, массажируя переносицу. — Я устал притворяться, что ничего не чувствую.       — Быстро ты ему все простил.       — Я не простил!       — Но уже близок к тому, чтобы поднять белый флаг. Жену его куда денешь?       — Не знаю. Не верю, что он любит ее так же сильно, как меня. Подумаю об этом, когда поставлю точку в отношениях с Шанава. Скажу ему все сегодня.       — Предложить мужику вместе отметить Рождество, чтобы признаться в измене и бросить, — жестоко, не находишь? — Ула не упустил шанса подколоть брата. — Ведешь себя как садист.       — Знаю. Я заигрался. Как же мне тошно с ним, ты не представляешь! Ни искры в глазах, ни дрожи по коже… Я задыхаюсь… Бегаю от него, чтобы ничего не объяснять, выдумываю предлоги, чтобы не ложиться под него.       — Йох, мне жаль, что я надоумил тебя встречаться с ним, — Ула нерешительно коснулся предплечья брата. — Зря я влез. Теперь ты мучаешься. Прости. Наговорил тебе всякого в день рождения… Аж самому хуево.       — Нет, ты прости. Я вел себя как самовлюбленный идиот, — вздохнул Йоханнес. — У самого голова на плечах. От отчаяния, ревности и обиды закрутил интрижку и не устоял, стоило Большунову пальцем поманить. Какое же я ничтожество! Ничему жизнь не учит.       — Не говори так. Ты лучший.       Наплевав на огромную вероятность заболеть, Ула приобнял брата за плечи и потрепал по волосам. Йоханнес, которого немного знобило, с удовольствием прильнул к теплому боку и мурлыкнул от радости и облегчения. Наконец, они снова были близки.       В половине шестого приехал Люка. Увешанный свертками и пакетами, он задел головой апельсиновую гирлянду, и цитрусовая нить второй раз за день шлепнулась на пол. Сконфуженный Шанава скинул обувь, обменялся приветствиями со старшими Клэбо и поднялся на второй этаж. При виде захворавшего Йоханнеса он рассыпался в жалостливых словах, однако не стал спорить, когда норвежец изъявил желание немедленно покинуть родительский дом.       — Милый, куда ты собрался? — спросила Элизабет в прихожей. — На улице метель. Люка устал с дороги. Оставайтесь, места всем хватит.       — Действительно, — поддержал Хокун супругу. — Отлежался бы пару дней. Дома ни еды, ни лекарств. Кто о тебе позаботится лучше нас?       — Папа! Я уже взрослый, — смутился Йоханнес. Куртку он, впрочем, надел не без помощи Люка.       — На носу Рождество, — не отставала Элизабет. — Мы накрыли стол. Это же семейный праздник… Скоро отец придет, я ему что скажу? Куда внука дела?       — Мы заедем в гости, — пообещал Шанава, оживившись при упоминании еды. — Не беспокойтесь. Я о нем позабочусь.       — Да-да, валите, — поддакнул Ула и многозначительно взглянул на брата. — Нам с Ани еще гирлянду вешать.       Наконец, парочка вышла на улицу и села в такси. За мутными стеклами мело. К непроглядной мгле клеились блестящие, как стеклярус, снежинки.       Молчание тяготило. Пялясь в окно, Йоханнес завел бессмысленный разговор:       — Извини за спектакль. Родители немного душные.       — Напротив, это мило, — в голосе Люка чувствовалась улыбка. — Твоя семья — твоя команда.       — Ты прав. — Клэбо обернулся и, оттягивая неизбежное до момента, когда они останутся наедине, сказал: — Ты провел хороший этап в Дрездене.       — Здорово, что ты так считаешь.       Шанава заговорил громче, в подробностях описывая льдистую трассу, скользкие виражи и подтопленный солнцем снег. Гоняться по такой лыжне было несладко.       Йоханнес почти не слушал. Из проходного немецкого этапа, где Норвегию представлял второй состав, он запомнил лишь один эпизод: во второй раз в карьере Большунов не прошел квалификацию спринта (ошибся по ходу дистанции и едва не упал). Клэбо устало прикрыл глаза и откинул голову на сидение в попытке облегчить осточертевший насморк. Салфеток под рукой, конечно, не оказалось. Он не знал, почему вспомнил русского. Не из-за того ли, что за окном падал снег, сидящий рядом Люка неинтересно рассказывал, а простуда действовала на нервы? Ему бы радоваться, что соперник не в форме, но иррациональная жалость и безграничная боль не отпускали. Где и почему болит, Йоханнес не задумывался. Болело, как в старости, все понемногу.       — Малыш, ты слушаешь?       Клэбо кивнул и перевел взгляд на небольшую коробку с прорезями рядом с бедром Шанава.       — Что там?       — Сюрприз. Доедем — узнаешь.       С оттенком неловкости Йоханнес отвернулся к окну. Он ничего не купил французу на Рождество.       Коттедж был мрачен, пуст и непригоден для праздника.       — Ты не украсил дом? — Люка растерянно застыл на пороге. — Ни елки, ни гирлянды.       — Не было времени и сил.       Клэбо не соврал. Он провел в Давосе пять дней прежде, чем обнаружил симптомы простуды и купил билет до Тронхейма. Здесь ему было не до праздника, который с каждым годом все меньше радовал. В 2019-м он в одиночестве зализывал раны, оставленные Иверсеном в душевой, в 2020-м — переживал из-за ссоры с Большуновым и пропуска этапов, на пороге 2022-го — отмечал Рождество с насморком, ознобом и человеком, которого едва ли представлял рядом с собой.       — Сваришь мне бульон? — спросил Йоханнес. Ему снова захотелось прилечь и избавиться от навязчивого внимания.       — Малыш, ты же знаешь, я не умею готовить, — Люка извиняюще улыбнулся. — Но мы можем заказать доставку еды и лекарств.       — Не надо, — отмахнулся Клэбо.       В голове яростно пронеслись воспоминания, в которых Саша следил за его питанием, не разрешал читать на животе и лежать на грязном, холодном полу, приносил в постель горячий шоколад и бесился всякий раз, когда он бегал без шапки. Дальнейший диалог из осколков памяти поразил достоверностью прогнозов.       — Совсем о себе заботиться не умеешь?       — У меня есть ты.       — А, если меня не будет рядом? Уверен, что другой позаботится?       Сбылось. Только что Клэбо осознал ужас положения, в которое попал по собственной глупости. Шанава много и красиво говорил, но мало делал. Для него особенно мало в сравнении с Большуновым, который в глазах Йоханнеса был талантлив во всем, кроме общения с прессой. Люка, напротив, разочаровывал: не умел готовить, плохо катался на лыжах и в постели вел себя как перепуганный подросток, не знающий, как доставить партнеру удовольствие. О сексе с ним Клэбо думал столь же мало, сколько о совместной жизни и будущем, регулярно витал в облаках и вспоминал, как занимался любовью с соперником, — тот знал его предпочтения и чувствовал на всех уровнях.       «Пора», — решил Йоханнес и, набравшись храбрости, произнес:       — Люка, нам надо поговорить. Присядь, пожалуйста. — Шанава послушно опустился вместе с коробкой на диван, и тогда парень продолжил: — Причина, по которой мы вернулись в коттедж, не имеет отношения к Рождеству. Я не был честен с тобой до конца. В Давосе я…       Пронзительный, жалобный писк из коробки заставил Клэбо испуганно отпрянуть.       — Да что там такое?       Посмеиваясь, Люка развязал атласную ленточку и распечатал подарочную упаковку. Под слоем картона прятался трехмесячный котенок. Нежный, серо-голубой мех отливал серебром, изумрудно-зеленые глаза смотрели внимательно и любопытно.       — С Рождеством, милый!       Йоханнес лишился дара речи: настолько необычный подарок ему преподнесли. Он обожал кошек и, конечно, часто спорил с Сашей, который больше уважал собак, но с тех пор, как пропала Стьерна, не смел даже думать о новом питомце.       — Малыш, ты рад? — осторожно уточнил Люка и произнес заготовленную фразу: — Надеюсь, ты будешь заботиться о ней так же хорошо, как о себе.       Потрясенный Йоханнес судорожно вскинул глаза, пытаясь понять, правильно ли расслышал, точно ли перед ним Шанава, а не тот, от кого слова и подарок со смыслом не стали бы неожиданностью. Шокированный, он ничего не ответил и с трепетом наклонился к коробке.       — Она такая нежная… — Йоханнес завороженно перебирал густой, на ощупь плюшевый мех. Котенок довольно попискивал в теплых руках, искал ласки с удивительной жадностью. — Ты кормил ее?       — Конечно. Не переживай, она не голодная. Тебе нравится?       — Очень! Моя девочка, моя маленькая принцесса… — Острые коготки игриво царапнули ключицу. Сияя от гордости, Йоханнес рассмеялся и поцеловал влажный носик. — Я уже очень сильно тебя люблю, маленькая собственница. Люка, это лучший подарок! Спасибо! И откуда только узнал…       Затаив дыхание Шанава наблюдал, как блестят глаза норвежской звезды, на его памяти впервые не из-за победы и титула. Большунов угадал. Йоханнес не нуждался в новых лыжах, приставке и билетах на самый престижный матч по футболу. Откуда русский знал, что котенок — хорошая идея? Почему настоял именно на этой породе — с серебристо-голубым, точно альпийский снег на изломе дня, мехом и контрастными зелеными глазами? Как понял, что в сердце Йоханнеса, расчетливом, неприступном и порой безжалостном, таилось столько нерастраченной нежности и тепла?       — У меня появилась идея, — Люка приобнял возлюбленного за плечи. — Почему бы нам не заказать деликатесы и не отпраздновать Рождество вдвоем? Завтра, если тебе станет лучше, отметим в семейном кругу. Ты не против, если я немного украшу дом? Покажешь, где у тебя елка, венки и свечи?       — Ни к чему это все, — отмахнулся Йоханнес. — Ты не захочешь отмечать со мной Рождество.       — Как это так?       — Выслушай меня, наконец! В Давосе ты сказал: любить самому круче, чем быть любимым. Ты прав. Я и Большунов… — предвкушая полет и свободу, Йоханнес набрал в грудь воздуха как перед прыжком в пропасть.       — Милый, тебе не нужно оправдываться и доказывать очевидное. Я знаю, что Большунов в прошлом. В Дрездене я разговаривал с его женой.       — Разговаривал с ней? Зачем?!       — Прости. Мне показалось… В общем-то, уже неважно. Анна беременна.       — Беременна? — переспросил Йоханнес, бледнея на глазах.       — Да, она мне сама сказала. Представляешь, какое счастье! — воскликнул Люка. — Большунов еще не знает. Вот будет сюрприз на день рождения. — Реакции не было. Обеспокоенный Шанава несильно сжал ставшие отчего-то каменными плечи. — Малыш, ты в порядке? О чем ты хотел поговорить?       — Уже ни о чем.       — Ладно… Где у тебя гирлянды?       Йоханнес поднял дрожащую руку и указал на встроенный шкаф-купе в конце длинного коридора.       — Там.       — Я люблю тебя, — Люка поцеловал его в неподвижные губы и умчался искать рождественские побрякушки.       С котенком на руках Йоханнес вышел на закрытую веранду, прикрыл дверь и осел на пол, пряча в изгибе локтя осунувшееся, полупрозрачное от болезни и нового потрясения лицо. За панорамными окнами бушевала свирепая, рождественская метель — верный знак того, что мечты не сбудутся, а счастливые сны не станут реальностью. Снег был саваном, собственный дом — склепом. Зло сегодня торжествовало.       Котенок на груди пискнул и лег чуть левее, на рваное сердце: почувствовал, что здесь болит особенно сильно. Йоханнес зарылся лицом в теплый мех и, беспомощный как никогда, расплакался от унижения, досады и ничем не прикрытого желания вырвать из груди Большунова душу. Сколько еще проклятому русскому над ним измываться?       В Нидаросском соборе зазвонили в колокола, но, сколько бы ни прислушивался Йоханнес, в ушах вместо рождественского хора звучала поминальная месса.