Здесь всегда идет снег

      На закате неприлично холодной осени неудачи в Руке миновали. Йоханнес вернулся в Тронхейм и по просьбе докучливого любовника познакомил его с семьей.       Напор и любознательность северян смутили не готового к встрече Шанава. Обуздав красноречие, он порадовал старшее поколение безукоризненными манерами, но разочаровал молодежь заурядностью и примитивностью суждений.       Больше других досадовала Ани. Нежная девушка, как две капли воды похожая на старшего брата, поглядывала на Йоханнеса с безмерным удивлением в голубых глазах.       — Твой парень — зануда, — зевнула она посреди застолья. — Лебезит перед родителями и дедом, а на меня и не глядит.       — Он гей, дурочка. Действительно, с чего бы это?       — Тоже мне французский шарм… Вот Саша — настоящий романтик!       Йоханнес, чей аппетит оставлял желать лучшего, поперхнулся и нервным жестом отодвинул тарелку. Маленькая женская копия повторила за ним и точь-в-точь поджала коралловые губы. Любовь к лыжам, привычки, манера общения, цветовая палитра в одежде, типаж мужчин — девушка подражала ему во всем, не уступала в сексуальности и обаянии. В феврале прошлого года Йоханнес заметил в кокетливых глазах нездоровый интерес к Большунову и приревновал так сильно, что за ужином запретил ветреной красавице флиртовать с любимым, а Саше — оставаться с сестрой наедине.       — Еще раз вспомнишь моего бывшего, я тебе в тарелку плюну!       — Не терпишь соперников? Следующий год последний в юниорской сборной.       — Рано радуешься. Твои результаты далеки от тех, что привлекут его внимание, — осадил наглую девушку Йоханнес. — О Большунове и думать забудь. Он не купится на твои жеманные ужимки.       — На твои же купился, — довольная собой Ани закинула ногу на ногу. — Что это, если не ревность?       — Веди себя прилично! Люка — наш гость.       — Ни тебе, ни мне Шанава не нравится. В половину не так горяч как Саша. В постели он растерянный и неловкий как на лыжне?       — Ани!       — Он в курсе, что, если тебя не шлепать, ты истеришь и выносишь мозг? Или у франта рука не поднимется на великого спринтера?       Возмутившись, парень лягнул неугомонную бестию под столом.       — Тебе сколько лет, малявка?       — Достаточно, чтобы говорить о сексе, — хихикнула девушка. — Ула рассказал о твоих предпочтениях.       — Прекрасно! Представляю, сколько еще человек в курсе, раз знаешь ты.       — Только Пернилла, клянусь! Мы хорошо общаемся. Расскажешь о первом опыте? Как это было? Эмоционально, волнующе, возбуждающе…       — Я не собираюсь обсуждать с тобой интимную жизнь, — отрезал Йоханнес. — Ты моя сестра.       — С Улой обсуждал, — упрекнула Ани, взволнованно перебирая оборки на юбке. — Чем Саша тебя шлепал?       — Рукой, — уступил парень, заметно краснея.       — Нежно?       — Да.       — Часто?       — Нет.       — Говорил что-нибудь?       — Это не для твоих ушей, маленькая бесстыдница.       — Было сильно приятно и немного больно?       Йоханнес смерил сестру грозным взглядом.       — Прикуси язык. Мы с Люка собираемся домой.       — Займетесь любовью у камина?       — Ани! В кого ты такая…       — Беру пример с тебя, иду по твоим стопам, — девушка хитро улыбнулась. — Доверие — мерило любви. Попроси Шанава тебя отшлепать. Посмотрим, чего получишь больше: удовольствия или боли.       — Я не просил совета!       — Ты еще любишь Сашу, — не унималась Ани. — Если и пустишь другого в постель, то от невыносимого отчаяния и великой глупости.       Чертыхнувшись, Йоханнес решительно отодвинул стул. Разговаривать с сестрой все равно, что разговаривать в зеркале с самим собой.

***

      В начале восьмого Хокун и Элизабет покинули вечер под благовидным предлогом. Младшие Клэбо, поймав умоляющий взгляд брата, заманили Шанава на экскурсию по второму этажу. Когда шаги стихли, Коре подсел к внуку, чье серое, как глина, лицо беспокоило его с тех пор, как парень переступил порог дома.       — Ты сегодня удивительно молчалив.       — Все в порядке, — процедил Йоханнес.       — Не похоже. Гадаешь, какое впечатление произвел на нас твой новый друг?       — Я не слепой. Ула с Ани кривили лица, отец с матерью фальшиво улыбались, а ты зевал, не зная, о чем с ним говорить. Вы себя так не вели, когда сидели за столом с Большуновым.       — Не выдумывай, — мягко возразил Коре. — Я не против Люка. Приятный молодой человек, не такой известный, как Александр, но это и неплохо: где нет соперничества, там нет конфликтов. Кажется, он настроен решительно. Тебе полезно задуматься о будущем.       Йоханнес украдкой закатил глаза. Он брезговал делить с Шанава быт и постель, но не единожды представлял совместную жизнь с Большуновым, всю как есть, с перебранками, тренировками, переездами, деревенским дымом, пылью на бездорожье, виллами на курортах и вечными метаниями между Россией и Норвегией. Он не знал, как зовут родителей Люка, но до сих пор гадал, почему отец Саши его не взлюбил, избавлялся от слащавых стишков, но не расставался с медвежонком на шеи, ни слова не понимал по-французски, но в мудреной русской грамматике находил странное успокоение. Во сне Йоханнес окольцовывал соперника — единственного мужчину в жизни, с кем на самом деле всегда хотел быть.       — Что-то не так? — нахмурился Коре.       Удрученный Клэбо пожал плечами. Глаза, что год назад сияли синими звездами, нынче бесцельно блуждали в полумраке залы.       — Вряд ли с Люка что-то получится… Время идет, а я все думаю о нас с Большуновым.       — Мне важно, чтобы ты был счастлив. Кто сделает моего внука счастливым — норвежец, русский или француз — значения не имеет. Сердцу не прикажешь, если душа не лежит. Тебе решать, милый.       — Это может подождать. Неудачи на лыжне волнуют меня куда больше личной жизни. Ничего не получается. Не понимаю, что делаю не так. В Руке опозорился как никогда.       — Узнаю строгого критика, — добродушно усмехнулся старший Клэбо.       — В чем дело, дедушка?       — А ты подумай. Общался с Александром?       — Большунов мне прохода не дает! — горячо прошептал Йоханнес. — Я волнуюсь и злюсь, когда его вижу, нервничаю, витаю в облаках. Напор сбивает с толку.       — Ты давишь на себя: от организма требуешь то, что наработал, от сердца — то, что не под силу. Проблемы в голове. Разгрузи голову и расслабься. Музыка, массаж, медитация у камина, легкая тренировка, ночь с любимым человеком — выбери то, что по вкусу. Если остановишься на последнем варианте, предупреди Люка, чтобы не увлекался.       — Дедушка! — смутился Йоханнес. — Перед гонками интимная близость — табу.       — Ой ли? Самый старший и самый стеснительный. Уединение укрепляет эмоциональную связь с партнером. Решение за тобой, я не настаиваю. Главное — не накручивай себя и не забивай мышцы лактатом перед Лиллехаммером. Я планирую приехать на гонки.       — Ясно.       — Не думал постричься? — деликатно поинтересовался Коре. — Дело не в том, что тебе не идет.       — Мне не идет. Никому не нравится, кроме Люка.       Ностальгируя, Йоханнес скрутил в жгут отросшую прядь. Он запустил себя на зло Большунову, который нежно сжимал короткие локоны, когда брал его сзади и покусывал шею до умопомрачительно алых оттенков. Эфемерное принуждение к близости сводило с ума, и он отдавался без остатка, ради общего удовольствия выгибал спину и натирал кожу на локтях и коленках. После оргазма Саша не отпускал его и, зарывшись носом в макушку, мягко поглаживал взмокшие от его губ и рук волосы.       — Смени прическу, — напутствовал Коре. — Многое изменится к лучшему.       На лестнице послышались шаги. Люка в сопровождении кислых физиономий спускался по ступенькам.       — Посмотрим, — неопределенно ответил Йоханнес.

***

      За окном спальни в ненастном сумраке кружил пепельный снег. Йоханнес не сводил глаз с белого танца и, одолеваемый навязчивыми мыслями, покусывал кровоточащие губы. В доме, где прочил себе счастливое будущее, на постели, где тонул в нежности и страсти, его ожидал полураздетый любовник. Созерцая предзимний пейзаж, Клэбо до тех пор оттягивал пустые разговоры, травившие душу, пока уставший от тишины Люка не обнял со спины.       — Не устал любоваться? — шепнул он в шею. — Идем в постель?       — Да… Сейчас… Как тебе ужин? — спросил Йоханнес, оттягивая неизбежное.       — Признаться, я ошарашен. Не думал, что норвежцы такие любознательные, — с нервной улыбкой Шанава сжал талию любовника. — Сестра у тебя чудная.       — Ты не в ее вкусе. Ани предпочитает брутальных, диковатых мужчин.       — Ты тоже таким симпатизируешь?       — К чему вопрос, Люка?       — Хочу понять, что тебя привлекает. Перед близостью будет не лишним обсудить сексуальные предпочтения.       Спальня, сильный снег за окном, разговор о личном… Дежавю на пороге, как оно есть. Обернувшись, Йоханнес насмешливо произнес:       — Возьми меня так, чтобы расхотелось выходить на старт и выигрывать. Сможешь? — жестоко оскалился он. — Свяжешь и отшлепаешь до оргазма? Я люблю медленный секс с глубоким проникновением, царапаю спину до кровавых потеков, в порыве страсти больно кусаюсь, даю пощечины и придушиваю тем сильнее, чем больше люблю. Нет возражений? Так в чем же дело? Раздевайся!       Карие глаза расширились от изумления. Разжав руки, Люка отступил.       — Ты серьезно?       — Что тебя удивляет?       — Я сторонник классического секса без изысков. Думал, ты тоже. Мне нужно время, чтобы осознать и принять твои желания. Не пойми неправильно, но воспитание не позволит поднять на тебя руку и причинить боль.       — Люка, ты ничего не понял! — взбесился Йоханнес. — Я не прошу издевательств. Мне нравится, когда мужчина управляет процессом. Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть немного беспомощным в объятиях любимого.       — То, что ты предлагаешь, небезопасно, — покачал головой Шанава. — Я не допущу, чтобы ты получил травму перед Олимпиадой. Прости, но мы не можем так рисковать.       — Это смешно! Ты хочешь, чтобы мы были вместе, но отказываешься прикасаться, отвергаешь мои желания, отстраняешься, когда я откровенен с тобой! Знаешь, что? Переночуй в зале, если тебя не затруднит!       В одиночестве Йоханнес вернулся к созерцанию снежных хлопьев. Наконец-то покой. Память подкинула кусочек Тронхейма: ссору с Большуновым из-за пересоленных шашлыков и горячее примирение. В тот вечер они так сильно сблизились, что до конца сезона не отпускали друг друга из объятий.       Ночь прошла тихо и незаметно. Утром легкая рука мастера остригла золотистые, как рассвет, волосы до прежней, обожаемой соперником, семьей и поклонниками длины.

***

      В третий день зимы на норвежской земле пошел редкий снег. В полдень распогодилось. Круглолицее, матовое солнце улыбнулось жадным до русской крови болельщикам.       Преуспев в квалификации, Йоханнес не удостоил провинившегося любовника взглядом, о чем сильно пожалел, — на жеребьевке Шанава увязался за ним в первый забег.       В то время как стадион предвкушал сражение асов в четверть финале, Клэбо сквозь зубы ругал Люка и с гулом между ребрами гадал о выборе Большунова. Гадкая ухмылка русского не давала ему покоя.       Вопреки опасениям соперник предпочел третий забег. Йоханнес подавил жгучее разочарование, за которое тут же себя одернул. Он только на секундочку поверил, что они помчатся рука к руке как у истоков карьеры. Тогда еще эгоистичное: «Я первый» не боролось с чувственным: «Хочу» и аморальным: «Люблю», а тщеславное: «Хочу выиграть у тебя» — с нежным: «Хочу тебя любить».       Перед забегом Люка тронул норвежца за плечо и деликатно попросил сервисмена оставить его с Клэбо наедине.       — Не против поговорить?       — Ты выбрал неудачные место и время, — упрекнул Йоханнес. — Все разговоры после финала. Сперва я выиграю спринт.       Надменность и холодность в синих глазах испугали впечатлительного француза.       — Столько побед за плечами, но волнуешься как вчерашний юниор. Не устаю тобой восхищаться. Каждый раз как первый?       — Выступать на домашнем этапе — двойная ответственность. Болельщики ждут, что я дам бой Большунову. Дед приехал на гонки. Я не подведу его снова.       Кивнув, Шанава любезно уточнил:       — У нас все хорошо? Ты не отвечаешь на сообщения.       — Это претензия? — Йоханнес с трудом подавил зевок. — Мы поссорились. Ты собрал сумку и уехал без объяснений. Не думал извиниться за безобразное поведение?       — Прости. Меня шокировал твой новый имидж, — признался Люка. — Твои прекрасные волосы… Как же так…       — Это волосы, а не нога. Не делай из стрижки трагедию!       — Это ответственный шаг! Мог бы посоветоваться со мной.       — Зачем? Что бы изменило твое мнение?       — Ты и я вместе. Мы пара, понимаешь? Партнеры прислушиваются друг к другу и принимают решения сообща.       Йоханнес прыснул от смеха и смахнул перчаткой набежавшие слезы.       — Мне отпрашиваться у тебя в туалет, чтобы соответствовать высоким стандартам гейской любви? Вечером ты пренебрег моими желаниями — утром я пренебрег твоим мнением. Честно, не так ли?       — Йоханнес, ты не так понял!       — Заткнись, Люка! В вопросах личного характера мне твои советы без надобности. Я принимаю решения самостоятельно. Исчезни с глаз. Мне нужно настроиться на гонку.       Пристыженный Шанава повесил голову.       — Малыш, как мне загладить вину?       Вздернув подбородок, Клэбо подкинул любовнику идею.       — Хочешь заслужить прощение? Выйди в финал. Не хочу краснеть за неуклюжесть и безголовость партнера перед родными трибунами. Проигрыши и скулеж не красят моего любовника.       Щелчком пальцев Йоханнес подозвал сервисмена и, обернувшись, онемел от ужаса. В нескольких метрах никем не замеченный, умыляясь, как чеширский кот, грел уши Большунов.

***

      Снедаемый отчаянием, полный решимости доказать профпригодность Люка блистательно провел забег за спиной Йоханнеса, но на финише споткнулся, уступил выгодную позицию и под аккомпанемент освистывающих болельщиков пересек черту пятым, выбыв из борьбы за финал.       Утешив на камеру оплошавшего любовника, Йоханнес забыл о нем и протиснулся к рекламным щитам, откуда открывался наилучший вид на третий забег с Большуновым. Русский хладнокровно расправился с соперниками и подарил Клэбо один из тех взглядов, от которых в жилах закипала кровь из кубиков льда.       Йоханнес поспешно отвернулся, однако уединению помешала высокая фигура, которую он узнал по тени на снегу.       — Тренер из тебя не получится, — пощекотал ухо знакомый голос с акцентом. — Кто так мотивирует, Йоханнес? В погоне за овациями твой тюлень чуть ласты не склеил. Вышло развлекательно… Болельщики повеселились?       — Люка в порядке. В отличие от тебя он достойно принимает поражения.       — Равнодушно, — не без ехидства поправил Саша. — Не велика разница — прийти к финишу вторым или двенадцатым.       — Он отлично прошел квалификацию, но на забег не хватило сил. Трасса длинная и рабочая. Люка недостает выносливости.       — Если это все, что он может, то я тебе не завидую. В постели его максимум — полторы минуты? Ты весьма требователен к качеству секса.       — Ты что себе позволяешь? — вспыхнул Йоханнес, краснея от бесстыдного намека. — Рот закрой!       — Он вышел четвертым на финишную прямую. Ума у бедолаги кот наплакал. Только идиоты отсиживаются за спиной Йоханнеса Клэбо.       — Что ты сказал?! А, ну, повтори, Большунов!       — Ты и он. Просто смешно. Никого достойнее рядом не оказалось?       Задетый за живое Йоханнес предпринял попытку уйти, но Саша ловко преградил путь, удержав за локоть.       — Слушай, ты! Я найду правильные слова для Люка. Это лыжные гонки! Неприятности случаются с каждым. Не припомню, чтобы ты злорадствовал, когда падал на спусках и ломал палки на финишной прямой!       — Ты мне их и ломаешь! Отсчитал Шанава как мальчишку, а теперь выгораживаешь? Я наблюдал за вами. От него нос воротишь, а на меня пялишься.       — Не строй иллюзий! Ты дерьмо! — выплюнул оскорбление Йоханнес. — Убирайся, не то я…       Не обращая внимания на угрозы, Саша насмешливо уточнил:       — Если не уйду, что ты сделаешь? Пожалуешься Шанава, что бешеный русский медведь к тебе пристает?       — Пошел вон!       — Ты подстригся. Очень сексуально…       — Не ради тебя! Волосы мешают на гонках.       — Твой крендель не в восторге от перемен. Долго ты будешь давиться французской улиткой? Выплюни, пока снег не заблевал.       Избегая прямого взгляда, багровый от ярости Йоханнес пожирал глазами гладко выбритый подбородок, ямочки на щеках и желтую майку вечно хмурого русского.       — Усы сбрил, чтобы женушке щель вылизывать? Разногласия случаются в каждой паре. Ты тоже не ангел. Из-за твоих амбиций мы никогда не были счастливы!       — Чушь. Для меня твои чувства и желания важнее всего на свете.       — Да что ты? — нервно рассмелся Йоханнес. — Ты женился через месяц после марафона. Засосы и царапины не сошли, а ты уже улетел на Мальдивы с глупой курицей. Я ничего для тебя не значил. Оберстдорф тому подтверждение.       На эмоциях Саша саданул кулаком по баннеру.       — Идиот! Какой же ты идиот! Хоть раз дослушай до конца!       — Да пошел ты! Тебя жена ждет. Ваш Терентьев — лузер. В полуфинале из русских только ты, — взглянув на золотой биб, Йоханнес недобро прищурился. — Гребаный неудачник! Отдашь майку сам или с тебя снять?       — Не дождешься, выскочка.       Столкнувшись плечами, они вспыхнули и разошлись. Выстрел в разреженный воздух оповестил о пятом забеге в четверть финале.

***

      — Да, черт возьми! — воскликнул на финише Йоханнес.       Спринт свободным стилем покорился куда охотнее классического. Он удивился, насколько легко далась победа: ни усталости, ни спазмов, ни опустошения, ни головокружения — кристальная ясность во всем. Клэбо играючи расправился с ноунеймами и в микст-зоне, приосанясь, задел плечом Большунова, оставшегося не у дел. В полуфинале за двести метров до финиша русский внезапно пропустил фина со шведом и выбыл из борьбы. Наблюдая, Йоханнес отметил затянутость движений и нехарактерную для соперника слабость. Ложь о пропуске тренировок не была ложью.       — Рад, что ты в игре, — похвалил Монсен.       Носсум благоразумно промолчал: свое слово он скажет завтра в разделке.       После церемонии Йоханнес отыскал дедушку.       — Поздравляю, — горделиво улыбнулся Коре. — Отличная работа!       — Спасибо, — просиял парень. — Как тебе гонка?       — Куда интереснее, чем смотреть по телевизору. Александр, рад видеть!       Притормозив, Большунов протянул руку, которую Коре с удовольствием пожал.       — Дедушка?! — одернул Йоханнес, как только раздражитель скрылся из виду. — Как это понимать?       — Мы с Александром не ссорились.       — Ты спятил! Из-за Большунова я остался без золота в марафоне! Ты должен его игнорировать!       — Тебя дисквалифицировали за дело. Мы оба знаем: куда сильнее ты злишься из-за расставания и свадьбы, чем из-за результатов марафона. Отпусти, пока прошлое не свело тебя с ума.       — Меня ждет Люка, — сменил тему Йоханнес. — Его ты даже не поприветствовал!       — Прости, не заметил твоего друга, — Коре доброжелательно, но скупо улыбнулся французу. — Оставлю вас. Увидимся позже.       Трибуны опустели. Невдалеке возился с лыжным чехлом Большунов. Смерив соперника долгим взглядом, Клэбо кошачьей, исполненной грации походкой подошел к любовнику.       — Прости, малыш! — пробормотал Люка. — Я облажался. Не знаю, как меня угораздило. Вместо того, чтобы впечатлить тебя, сел в лужу. До чего неловко перед болельщиками…       — О, не расстраивайся. Все не так уж и плохо.       — Поздравляю с победой! — вскричал Шанава, воодушевленный прощением. — Ты был сегодня великолепен!       — Радуешься за меня невзирая на поражение?       — Ну, конечно! Я же тебя люблю. Твои успехи — наши успехи!       — Ах вот как… — помедлив, Клэбо приподнял уголки губ и томно выдохнул. — Есть у меня одна идея… Идем.       Не дожидаясь согласия, Йоханнес увлек любовника в сторону вакс-кабины российской сервис-бригады. Чутье великого тактика подсказало: Большунов проследит за ними.       — Малыш, что ты делаешь? — всполошился Люка, когда болезненно прижали к стене. — Нас застукают.       — Здесь никого нет.       — Мы нарушаем правила. Это территория русских.       — Заткнись, Люка.       На свежие хлопья снега легла тень. Не теряя времени, Йоханнес сорвал с пугливого любовника маску и впился в губы с агрессивной, неутолимой жаждой, предназначенной для неуловимого сталкера.       Пусть русский ублюдок плюется за углом, пусть жмурится, не в силах отвести взгляд, кусает локти и вспоминает желанные изгибы. Пусть давится яростью и отвращением, задыхается болью, как задыхался он каждый день после марафона, пусть презирает и ненавидит, как ненавидел он сидя в апреле перед телевизором.       Под испепеляющим взглядом терзая безвкусные губы и шею, он мстил Большунову за все: за дисквалификацию, за конверт с ленточкой, за расшитое цветами платье жены, за фотосессию в номере, за беззвучное «да», за блеск золота на пальце, за горячий песок на Мальдивах, за каждое утро в одиночестве и ночь в объятиях другого.       Неподвижный, оторопевший от напора Шанава вжался спиной в вакс-кабину и опустил руки по швам на случай любопытных глаз. Решив раззадорить трусливого француза, Йоханнес сомкнул зубы на нижней губе и с изощренным садизмом пригубил кровь из ранки (Сашу с ума сводили его царапины и укусы). Он всхлипнул, представив на месте истукана бесстрашного, отбитого на голову русского. Большунов не позволил бы выпрашивать ласку на морозе и вести так долго.       Тень на снегу обрела контуры карандашного наброска.       — Смелее, Люка, — искушал Йоханнес. — Коснись меня…       Рука неловко приобняла за талию, по команде огладила левую ягодицу — деликатно, но не слишком приятно. Расстегнутая молния и липкие поцелуи в шею отрезвили. С приторным удовольствием хватаясь за плечи, Йоханнес слегка повернул голову и с придыханием выдохнул:       — Ну, не здесь же, любимый…       Любимый.       В ране на груди застыл жидкий яд с солью. Клэбо померещилось, что Большунов не сдержится и убьет обоих в черную для него пятницу, но русский лишь обжег взглядом, не оставившим живого места на теле, и покинул вакханалию с мыслью: «Задушил бы, но слишком тебя люблю».       Второе, о чем Саша подумал на выходе со стадиона: «Какое тошнотворное зрелище», а третье: «Майку все-таки придется отдать».

***

      Около шести вечера новоиспеченный администратор тренировочного процесса закончила с отчетом и по привычке заглянула в тренажерный зал при отеле. При виде девушки от стены отлипла грузная фигура с карикатурной ухмылкой, которую нельзя было не узнать.       — Наконец-то! Сорок минут тебя дожидаюсь.       Вздрогнув от неожиданности, Аня удержала хрупкую радость в груди и скучающим тоном произнесла:       — Выучил мое расписание? Похвально.       — Ты мне льстишь. Полюбопытствовал на ресепшене, в котором часу жена Большунова наведывается в спортзал. Ты теперь нарасхват: никчемная работа, никчемный муж. Не позавидуешь… — Иверсен театрально вздохнул. — Какая самоотверженность — выйти замуж за кого-то настолько убогого! Мои соболезнования.       Аня раздраженно цокнула. Только не это… Снова он надел маску шута и замуровал истинные эмоции под слоем мимической штукатурки.       — Язык по-прежнему помело. Если закончил причитать, освободи зал. У меня мало времени.       — Торопишься ублажать проигравшего муженька? — издевался Эмиль. — Какая прелесть! Я, по-твоему, идиот? Большунов — актер погорелого театра. С Пхенчхана глаза налево косят. Обиженный Клэбо не замечает очевидных вещей, но я-то не слепой. Кто из вас, недалеких, инициатор клоунады? Ты или дурачок-переросток?       — Фантазии о несбыточном не дают покоя?       — Я знаю, что брак не по любви. Совет на будущее: если увалень решит облапошить кого-то умнее меня, пусть пройдет курсы актерского мастерства. Отменно сосешь, раз за тебя замолвили словечко. Получила повышение тем же местом, каким пять лет назад попала в сборную? — с глумливой ухмылкой Эмиль приблизился к девушке. — А, Жеребятьева?       — Моя фамилия — Большунова, — невозмутимо поправила Аня. — Снова копаешься в чужом белье, Иверсен. Достойно победителя марафона!       Маска треснула. Эмиль схватил девушку за горло и впечатал в стену позади беговой дорожки. Пальцы чувственно сдавили девичью шею, сорвав с губ Ани горячий выдох.       — Лицемерная сука. Кого ты пытаешься обмануть? Большунов помешан на Клэбо, который на зло ему заигрывает с французом. Что бы ты не задумала, ничего не выйдет. Вздумаешь путаться под ногами и строить глазки — расскажу Йоханнесу о вашем спектакле.       — Он тебе не поверит после всего, что ты сделал, — усмехнулась девушка. — Все знают, какое ты дерьмо и трепло.       Потакая смелости, Аня трепетала в тисках мужчины, в извращенных фантазиях желала, чтобы Эмиль был еще грубее: до боли стискивал грудь и бедра, тянул за волосы, шептал в обоженные жаром губы грязные, бесстыдные слова, пока она упивалась слабостью — своей перед ним и его перед ней. Иверсен поймал в нежных глазах волнующее томление и, сбитый с толку, с восторгом огладил бретельку спортивного топа на оголенном плече. Она не боялась — стояла перед ним, будто нагая, и ласкалась к безжалостной руке.       — Подлая, распутная, строптивая девка… — зарычал Эмиль. — Так бы и свернул тебе шею.       Аня хрипло, беззаботно рассмеялась ему в лицо.       — Чего же ты ждешь? Тебе не привыкать ломать других и бежать от ответственности. Таланта хватает огрызаться и укладывать в постель молоденьких скандинавок. Трусливая норвежская скотина!       — Дура!       Пальцы разжались. В замешательстве Эмиль уставился на руку, что терзала женскую шею, и, забыв огрызнуться, выбежал из тренажерного зала.       Часом позже Аня вернулась в номер. Муж с отвращением ковырялся в тарелке с едой. В ресторане на первом этаже подавали ужин, который Саша, заприметив норвежцев, унес с собой. Синие глаза Йоханнеса резали без ножа.       — Выглядешь довольной.       — Лед тронулся, — туманно ответила девушка, присаживаясь рядом. Вблизи неестественно розовая кожа привлекла внимание, и парень спросил:       — Что с шеей?       — Да так… Аллергия на крем. Почему не ужинаешь со всеми?       — Норги облюбовали ресторан.       — Боишься заклятого соперника? — пошутила Аня. — Что-то случилось?       Отпихнув тарелку, Саша с хмурым видом пояснил:       — Не хочется тебя грузить, но у меня нихрена не получается с Йоханнесом. Он не подпускает к себе. Носится с Шанава, как с писаной торбой! Так бы и врезал…       — Ожидал, что он пошлет порядочного парня и кинется тебе на шею после того, как ты разбил ему сердце, женился и улетел на Мальдивы? Это же Клэбо! В его голове мы штудировали Камасутру на белом песке. Я предупреждала: не играй с огнем.       — Знаю, — вздохнул Большунов. — Я бы ни за что его не обидел, если бы не результаты марафона.       — Саш, ты не просто обидел. Ты сделал больно. Вышвырнуть из жизни и жениться не то же самое, что ущипнуть за локоть или отказать в массаже. Безрассудного сталкерства и насмешек над Шанава недостаточно, чтобы его вернуть.       — Я уже понял, — обозлился Саша. — Веду себя как дурак!       — Пора перейти от слов к делу. Вспомни, как ты заполучил Клэбо.       — Он заполучил меня, — горделиво возразили в ответ. — Это же Йоханнес. Он сходит с ума, когда ему чинят препятствия на пути к цели.       — Прекрати бегать за ним, заставь ревновать как раньше. Напомни, кто из вас добыча, кто — хищник. Пусть снова отрастит клыки.       — Как? Прилюдно облапать жену, чтобы у него башню сорвало?       Пытливый ум девушки мгновенно просчитал выгоду от предложения мужа.       — Чем не вариант. Да, так и сделаем! Завтра, после разделки.       — Твой оптимизм настораживает, — нахмурился Саша. — Говори, что задумала.       — Иверсен не особо верит в нашу любовь. Посмотрим, как теперь запоет. Дело принципа — взять его за жабры.       Большунов сурово свел брови, но отмолчался. В конце концов Ане тоже было несладко.

***

      Без слез, крови и драм золото в разделке разыграла норвежская парочка конькистов. Ханс уступил чуть больше секунды Симену, но все равно остался доволен. Счастливые любовники позировали на пьедестале, смущая прессу, фотографов и Нюэнгета.       Издалека за парнями наблюдали оставшиеся за десяткой сильнейших Большунов и Клэбо. В интервью Саша жаловался на посредственное скольжение лыж, Йоханнес — на неважное самочувствие. Оба прилично проиграли победителю, но удержали верхние строчки в общем зачете.       В объятиях приставучего француза у Клэбо испортилось настроение. Он поднял голову и раскраснелся от бешенства. Не терпящий публичных нежностей Большунов по-хозяйски поцеловал жену в щеку и, не смущаясь ни камер, ни журналистов, стиснул небольшие ягодицы в ладонях.       Дыхание перехватило. На висках выступил пот. Голубые глаза наполнились ревнивыми слезами, потемнели, как горные озера в сумрачный день. Не столько от ярости, сколько от бессилия Йоханнес кинулся на шею Люка, надругавшись над гордостью, вцепился в мужчину, как в спасательный круг.       — Ух ты! — Шанава с удовольствием прижал его к себе. — Какой ты сегодня тактильный…       Безответный Йоханнес опустил подбородок на плечо француза и устремил на Сашу израненный, полный свирепого обожания взгляд, в котором черная ненависть душила остатки любви. Куда ему деться? Куда податься, чтобы не болеть русским, истязающим день за днем?       — Малыш, я обдумал твои слова. Разговор о сексуальных предпочтениях. Помнишь? Стоит попробовать, — не получив ответа, Люка потряс его за плечо. — Малыш?       Клэбо прочистил горло и собрал скупые слова в предложение:       — Слышу. Приходи после ужина.

***

      Около семи вечера заявился Люка. Чистый до скрипа, надушенный, приодетый, он шагнул в номер и мягко прижал Йоханнеса к стене.       - Итак... С чего начнем?       Клэбо, из головы которого не выходила рука Большунова на женской ягодице, озвучил банальное желание:       - Мне хочется шлепков. Ты не мог бы... - Смущенный парень обхватил себя за плечи и пролепетал: - Боже, как стыдно...       - Эй, все в порядке, - Шанава успокаивающе погладил его по спине. - Что скажешь, то и сделаю. Как мне обращаться с тобой?       - Понежнее.       - Могу ласкать?       - Да, но не трахай пальцами. Не хочу продолжения.       - Э-э, ясно, - грубость Йоханнеса еще резала ухо, но уже воспринималась как данность. - Что-нибудь еще?       - Пожалуй, нет.       - Где тебе будет комфортно?       Утомленный расспросами Клэбо пожал плечами.       Они попробовали на столе, на подоконнике, в кресле - не вышло. Едва Люка прикасался к ягодицам, Йоханнес жаловался на жесткую мебель, скверный вид из окна, пыль, грязь и холодные руки любовника. Наконец, он лег в постель и подозвал вспотевшего от нетерпения Шанава.       - Здесь, кажется, неплохо.       - Могу начать? - поинтересовался Люка. Суета и запросы, растущие в геометрической прогрессии, порядком утомили.       - Наверное... Стой! - завопил Клэбо. - Что ты делаешь?       - Снимаю с тебя шорты.       - Не надо. Приспусти. И белье тоже.       Поспешно обнажив желанное тело, Люка склонился над ним, однако напуганный резкими движениями и нетерпением Йоханнес прикрыл ягодицы ладонями.       - Солнце, убери руки.       - Да, сейчас. Ты же знаешь, что делать?       - Такое впечатление, что ты не хочешь, - Шанава подсел ближе и почти потребовал: - Малыш, расслабь задницу.       - Легко сказать. Не забудь немного погладить, прежде чем...       Но Люка, раздраженный капризами и причитаниями, без предупреждения шлепнул норвежца по голой ягодице. Несильно, но сухо и бездушно, точно из вежливости перед его регалиями.       Йоханнес вскрикнул и завозился на покрывале. На нежной коже расплылось уродливое пятно червонного отлива.       - Остановиться?       - Нет, но было бы неплохо, если бы ты умерил пыл.       Спустя пару-тройку шлепков Клэбо привык к четкому ритму, предсказуемым паузам, возбуждению возле бедра, отвращению, стыду и невозможности расслабиться. За пять замахов его гений разочаровался в пластмассовой французской любви.       - Ничего не хочешь сказать?       - Что бы ты хотел услышать?       Опечаленный разговором на разных языках Йоханнес подпер подбородок костяшками и, обреченно повесив голову, попробовал лечь удобнее.       Люка не груб, но, есть ли разница, если все равно неприятно? Почему с Большуновым остро, сладко, горячо, а с Шанава - приторно, грязно, неуместно и просто-напросто смешно? Умелые руки не пробуждали изнеженное тело, вызывающая, сексуальная игра не заводила как в Тронхейме до головокружительного изнеможения.       Соблазнившись фантазиями, Клэбо прикрыл глаза и угодил в ловушку воспоминаний.       Больше всего от комочка соли в маринаде пострадала мясная корочка. Ядреная до невозможности, она хрустела во рту, как пересушенная на гриле креветка.       Ругнувшись, Саша протянул пакостнику шампуры с ребрышками и скрылся в доме, разочарованный подставой. Йоханнес увязался следом, но дверь в кухню сердито захлопнули перед его носом. Огорченный, он полакомился сочным мясом в спальне и после заката решился на примирение.       Большунов сидел в зале перед телевизором. На экране спортивный комментатор эмоционально чествовал победителя фристайла. Йоханнес примостился рядом и заискивающе обнял любимого.       - Саш, ты же ничего не понимаешь. Хочешь, я буду переводить?       - Не утруждайся. У меня богатый опыт общения с норвежцами. Особенно с одним, хитрым и бесстыжим. Стараешься, а он портит ужин ради забавы.       Улыбнувшись, Йоханнес как бы невзначай опустил голову на крепкое плечо.       - Зря ты так. Ребрышки восхитительные.       - Кто бы сомневался, обжора. Ты не учел, что кислота в гранатовом соке нейтрализует соль. Если хотел подгадить, солить нужно было больше.       - Ты не так понял.       - Что я неправильно понял? - вспылил Большунов. - Вот уж действительно: хочешь сделать хорошо - сделай сам. Еще соври, что случайно пересолил.       - О, я подумал, ты захочешь наказать меня... - игриво выдохнул Йоханнес.       - Сомнительное удовольствие - воспитывать сопливого норвежца.       - Да брось... - искушающе шепнули на ухо. - Ты обожаешь, когда я даю повод. Вчера в бильярдной тебя было не удержать.       Проигнориров комплимент, Саша скинул цепкие руки с шеи и холодно посмотрел в хитрые глаза цвета глубокого синего моря.       - Йоханнес, у тебя есть язык. Научись уже говорить о желаниях словами через рот! Мы не на лыжне, чтобы обесценивать усилия друг друга. Мясо мариновалось сутки. Ты вредишь и не признаешь вину. Думаешь, мне приятно? Иди-ка сюда!       Усадив возлюбленного к себе на колени, Саша сжал его бедра и устроил допрос:       - Чего тебе не хватает?       - Я так больше не могу! Какое-то мясо важнее меня! Ты нарочно мучаешь? Не притворяйся глухим и слепым. Иверсен и тот уже понял бы, чего я хочу!       - Я понял, не дурак, - спокойно ответил Большунов. - Мне важно, чтобы ты говорил, а не намекал. Не хочу сделать неверный вывод по улыбке и взгляду. Все-таки границы дозволенного нужно обсуждать.       - Это лишнее, - нежно возразил Йоханнес. - Мне хорошо с тобой. Этого достаточно, чтобы зайти дальше.       - Мне нет. Хочу быть уверенным, что желание общее, а не только мое.       - Если я скажу, ты обзовешь меня извращенцем! Не могу не думать, как это грязно...       - Не грязнее соперничества, - резонно заметил Саша. - Разница лишь в том, что в постели я тебя отшлепаю, а на лыжне надеру тебе задницу. Когда ты успел стать моралистом? Ты дома. Перестань думать и анализировать. На это есть спринты. Расслабься и выкинь бредовые мысли из головы. Я ничего "не того" не подумаю. Мы оба хотим. Что не так?       - Значит, ты тоже хочешь, - Клэбо вызывающе качнул бедрами.       - Отшлепать тебя за идиотскую выходку? - губы прихватили мочку уха и зашептали: - Очень. Нам нравится одно и то же, Йоханнес, но в отличие от тебя я не стыжусь желаний. Ты бегаешь без шапки, флиртуешь с соперниками, переодеваешься на публике, язвишь, капризничаешь и споришь со мной! Комбинезон расстегивают в раздевалке, а не на глазах девчонок из моей сборной. Так и напрашиваешься, вредина.       От волнения и негодования Йоханнес заерзал на коленях.       - Большунов, я тебе обслуга что ли? У тебя нет надо мной власти. Не смей указывать мне, что делать! Тем более в моем доме, на моем диване. Я не собираюсь, как деревенские девки, заглядывать тебе в рот, убирать, готовить и собирать твои вонючие носки!       - Я не разбрасываю носки и готовлю получше тебя, - рассмеялся Саша.       - Стираешь тоже сам?       - Представь себе, белоручка. В ванне часами не сижу, но за собой слежу.       - Я заметил, - Йоханнес уткнулся в теплую шею и часто задышал, млея от терпкости возле сонной артерии. - Твой запах как афродизиак.       - Еще бы не нравился, - хрипло усмехнулся Саша. - О чем ты думал, когда бросил в кастрюлю комок соли?       - Я... Я представил, как ты взбесишься, свяжешь мне руки и отшлепаешь за капризы и непослушание, - раскрыл Йоханнес бесстыдное желание и, смущенный, укусил Сашу за губу. - Я виноват. Накажи меня, любимый...       - Да что ты... Раскаиваешься?       - Прости, что испортил нам ужин.       Вытащив ремень из шлевок, Большунов продел язычок в пряжку, вывел наружу и стянул кожаной петлей нежные запястья.       - Не туго?       Йоханнес пошевелил кистями рук и покачал головой. Ссадив его с бедер, Саша понизил голос до интимного шепота.       - Боюсь, извинений недостаточно, - он наклонился к губам и мягко скомандовал: - На живот, любимый. И постарайся не ерзать.       Взволнованный ласковым приказом Йоханнес оперся на велюровый подлокотник дивана и, чуть прогнувшись, расставил дрожащие колени. Сделал по-своему как всегда.       - Какой же ты непослушный...       Сексуальную, уязвимую позу Саша оценил ощутимым шлепком через шорты и, замахнувшись еще раз, дернул тонкую ткань с тем русским невежеством, от которого у Йоханнеса загорелись щеки, и зашлось безумным ритмом влюбленное сердце.       - Такой застенчивый... Так краснеешь, когда тебя шлепают.       - Саш...       - Что я говорил насчет белья? - горячие пальцы ущипнули обнаженную кожу. - По тебе ремень плачет, бесстыдник.       - Вот не задача, ты связал им мне руки, - съязвил Клэбо и естественно, изящно приподнял округлые ягодицы с едва заметным розовым отливом. - Саш, я надеваю белье под комбинезон! Всем нравится!       - В курсе. На твой нежный, упругий зад не пялятся разве что Холунн с Крюгером.       - Еще скажи, что выигрываю, потому что пелотон увлечен мной, а не гонкой, - парировал Йоханнес между глубокими вдохами. Саша медленно, зловеще поглаживал то одну ягодицу, то другую, и он, не зная, чего ожидать, пребывал в томительном нетерпении.       - Не смешно. Одеваешься как...       - Как?       - Сам знаешь. Совсем стыд потерял. Забыл, что такое штаны?       Выслушав нотацию, Йоханнес закатил глаза и нагло усмехнулся.       - Паранжу на меня надень, чертов ревнивец! Еще бы вспомнил, как я подмигнул Шанава в финале спринта неделю назад!       - Да?       - Да, любимый! Дурачок-француз глаз с меня не сводит. Обожаю его дразнить. Будь со мной построже, если не хочешь, чтобы увели.       Рука погладила еще прохладную, нюдовую кожу, шлепнула, разгорячая силой и собственничеством, вновь приласкала и нежно ударила снова, снова и снова...       Чувствуя, что сходит с ума, Йоханнес исступленно царапнул велюр и с трудом удержал рвущийся из горла стон. Когда раскаленная ладонь надавила на каждый позвонок изогнутой спины и обласкала заднюю поверхность бедер, он все же вскрикнул, до того пронзительно и восхищенно, что Саша остановился.       - Тебе приятно?       Йоханнес кивнул, жадно хватая воздух на очередном шлепке.       - Да, ты нежен... Боже... Мне достался самый нежный мужчина на Земле.       - Жалуешься?       - Обожаю...       Уже в который раз эротические наказания раскрепощали Йоханнеса, пробуждали в нем столько затаенной чувственности, что у Саши перехватывало дыхание от первозданной красоты. Вслушиваясь в мягкие вдохи-выдохи, он любовался, дарил удовольствие и, когда сдерживаться не получалось, отдавал страсть до последней капли.       - У тебя самая нежная попа в мире. Так красиво розовеет... - дразнил Большунов, возвращая силу в очередной замах. - Могу быть немного грубее?       - О, да...       Следующий шлепок был в разы горячее. Вдруг они посыпались один за другим: медленные, четкие, такие страстные и желанные, что от удовольствия у Йоханнеса взмокли приспущенные шорты.       - Не знал, что ты такой собственник. Стоило пересолить маринад и улыбнуться обаятельному французу, тебе крышу сорвало, - пошутил он и тут же вскрикнул от безумно сильного шлепка. - Боже, любимый...       - Замолчи, - Саша ухватил его за волосы, заставив запрокинуть голову. - Еще слово о Шанава, и завтра не встанешь с постели.       - Ох... Синяки не оставь.       Жар облепил кожу. Йоханнес с трудом устоял на коленях, теряя рассудок от контрастов, - незримый баланс нежности и гнева то ласкал, то истязал тело, вместе с тем оголяя и душу. Он раскраснелся, стыдясь сознаться, что размеренные, жесткие шлепки нравятся больше деликатных и чувственных, а демонстрация власти и превосходства приводит в восторг.       Глубокий вдох - сильный шлепок по ягодицам, медленный выдох - касание пальцев к пылающей коже. Хлопки повторялись через три-четыре секунды, в перерывах между которыми Йоханнес не меньше двух раз повторял любимое имя и просил еще, дурея от голоса, запаха, мускулистых рук, что удерживали на месте и не давали избежать наказания. По-прежнему очень взволнованный, он смущался, не находил себе места, но вместе с тем умилялся дикому обращению и с каждым шлепком желал Сашу только сильнее.       Изнывая без зрительного контакта, Йоханнес оглянулся и не сдержал нежного стона, когда взгляды схлестнулись как на лыжне.       - Ох... Ты такой сексуальный...       - Ты тоже... - ответил Саша, поглаживая ягодицы. - Так бы и отшлепал тебя ремнем... Хочешь? - с едва сдерживаемым желанием он отвесил шлепок, от которого Йоханнес со стоном закусил губу. - Любимый, я задал вопрос.       - Хочу... Сделай это. Я заслужил.       Несколько невозможно нежных минут Саша целовал его в шею, разгонял в затекших кистях кровь и поглаживал кожаным ремнем вздымающиеся в предвкушении бедра. Постанывая, Йоханнес приподнимал их навстречу и мелко вздрагивал, когда распаленные ласками мышцы ловили шлепки красивых, сильных рук, на которые он заглядывался на гонках.       - Расслабься, любовь моя.       С глухим хлопком ремень опустился на ягодицы, такие нежные, что они тут же порозовели на тон. Саша ударил легко, почти ласково, и тело, познавшее невиданную грань удовольствия, пробудилось, как от долгого сна. Йоханнес вскрикнул, прогнувшись в пояснице до дрожи.       - Больно? - жалея любимого, Саша огладил горящую кожу.       - Нет... Очень горячо, - Йоханнес потер левую ягодицу, которой досталось больше. - М-мм... Хочу еще.       Последовало пять нежных, неторопливых ударов. От каждого Клэбо вздрагивал и стонал: бесстыдно, соблазнительно, захлебываясь в вожделении. Никогда он не был настолько чувствительным, настолько открытым для близости душ и тел. Голова кружилась, внутри все горело - от командного тона, мягкости и жара ремня, что укрощал его пылкий, непокорный нрав. Звериная натура любимого, наконец, вышла наружу.       Саша шлепнул его снова: хлестко, звонко, глаза в глаза, прижался к губам в нежном поцелуе и, ухватив за шею, уже сильнее полоснул ремнем. Мягкую кожу будто облили лавой. Бесконечно возбужденный, Йоханнес с громким криком вильнул пылающими бедрами. Так сладко ему не было никогда. После восьмого удара горячие ладони медленно сжались на ягодицах, разгладив саднящую кожу.       - Не грубо?       Взгляды, полные ласки и обожания, встретились. Скрыть блаженство не хватило самообладания. Довольный стон сорвался с искусанных губ.       - А-ах...       - Нравится, когда воспитывают ремнем? - шлепок не заставил себя ждать. - Если не ответишь или соврешь, я остановлюсь.       - Не разобрался, - не сдавался Йоханнес.       - Вот как... - зеленые глаза ревниво сверкнули. - Шанава, значит, лучше? Не даром ты с ним кокетничаешь.       - Саш...       - По душе смазливые интеллегенты, с которыми говоришь на одном языке?       - Я вовсе не...       - Он сохнет по тебе, а ты и рад! - выругавшись, Саша вновь приложился ремнем к желанным ягодицам. - Чертов норвежец! Думаешь, тебе все позволено? Хочешь со мной и с кем-то еще?       - О, боже, ты совсем идиот!? - полувсхлипнул, полупростонал Йоханнес. - Не нужен мне другой! Я только тебя люблю. Ты кретин, если думаешь, что кто-то сводит меня с ума сильнее, чем ты!       - Значит, нравится? - ласково поинтересовался Саша.       - Очень... Нравится, когда это делаешь ты. Я только тебя хочу. Еще... Еще, Саш...       - Любишь меня?       От сильнейшего прилива крови Йоханнес приподнял бедра и с облегчением потерся чувствительными сосками об обивку дивана. Снова шлепок и ласка, упоительная, нежная, искупляющая вину за ревность. Он не вытерпел и воскликнул:       - Чтоб тебя! Очень...       Саша погладил одну его ягодицу, другую. Обе в ярко-алых, как кровь, полосах. Рука скользнула между ног и слегка надавила.       - Влажный как девственница. Ты вот-вот кончишь. Думаешь, Шанава доведет тебя до такого?       Огрызнуться не получилось. Близость оргазма дурманила. Чувственные удары настолько расслабили, что Йоханнес застонал еще соблазнительнее, еще нежнее. Застонал и тут же получил желаемое - поцелуй в шею и шлепок по пульсирующему, украшенному малиновыми узорами бедру. Не столько от боли, сколько от неожиданного возбуждения он потрясенно мурлыкнул, всем своим видом демонстрируя покорность. Нестерпимо хотелось, чтобы любимый мужчина, наконец, взял: беспомощного, послушного, с красными пятнами на нежной попе.       - Саш...       - Что, Йоханнес?       - Еще... - тело выгнулось за гранью дозволенного. - Еще, - дрожащие губы раскрылись в отчаянной мольбе. - Еще... Еще... Еще! Черт, отшлепай меня сильнее, не то уйду к Шанава!       Раз за разом ремень опускался на бедра энергичнее и чаще, рука сжимала и оттягивала яркую плоть. Кожа горела от такого натиска. Йоханнес до побеления царапал велюр и про себя считал. Один, два, три, десять... Еще удар, затем еще и еще. Сладко. Сладкая, огненная боль, удушливая ревность и терпкое тепло, что таяло на саднящих ягодицах. Его руки гладили, сжимали и, наконец, впечатывались в бедра до искр из глаз, безжалостно, одержимо, страстно. Между болью и лаской Йоханнесу было так хорошо, что трепещущие веки закрылись сами собой, и он нечаянно стукнулся лбом о подлокотник.       Новый шлепок, сильнее всех предыдущих, окрасил ягодицы в красный цвет и пронзил тело множеством игл. Клэбо покрылся мурашками, как чешуей, и не закончил лишь потому, что Саша, предвидя разрядку, отбросил ремень и вернул ему бархатную нежность.       Йоханнес напрягся от прикосновения. Еще шаг, и он сдастся, во что бы то ни стало вымолит оргазм. Мысль, что любимый страстно отшлепал его ремнем в его доме, на его диване привела в восторженный ужас. Обессиленный, он лишь тихо пискнул, когда снова связали и поставили на колени. Варварство возбуждало сильнее, чем можно было себе представить. Уязвимость перед потребностями тела толкала в объятия любимого, и тем невыносимее, слаще и желаннее были каждая ласка и каждый шлепок.       Саша чувствовал, как сильно связанный по рукам Йоханнес нуждается в его нежности и грубости. После страсти в бильярдной и отдыха в джакузи тело просило деликатности, душа же, напротив, требовала брутальности. Одновременно удовлетворяя обе потребности, он гладил под футболкой не по-мужски точеные лопатки и шептал бессвязные, не самые пристойные слова. Если и наказывать его, то только любовью.       Ослабевшие колени Йоханнеса разъехались по кремовым переливам. Саша мягко, но настойчиво огладил внутреннюю сторону бедер, угадав следующее желание, приподнял футболку и обвел по кругу припухшие, нежно-розовые ареолы.       Стонущий, мечущийся по дивану Йоханнес вжался виском в подлокотник и подался ближе к ласкающей руке. Саша ответил на его зов: аккуратными, массажными движениями потер один сосок, другой, сомкнул в пальцах до яркости и твердости. Он смотрел во все глаза, не прекращая управлять норвежцем, как музыкант - скрипкой. Что до Йоханнеса - лежа щекой на велюре, он раздирал зубами ремень и почти не дышал от возбуждения.       Улыбнувшись, Саша подтянул любимого поближе и уложил на живот: колени его уже не держали. Настырная рука вновь оказалась на упругих бедрах, которые норовистый Йоханнес нерешительно приподнял.       - Попрошайка. Обещай, что будешь слушаться. Не то снова возьмусь за ремень.       - Выбираю ремень, любимый.       - Я запомню. Хорошо отшлепанный Йоханнес Клэбо в предварительных ласках не нуждается.       Беззлобная насмешка утонула в довольном стоне. Ласковые пальцы скользнули между ягодиц, и на некоторое время несносный, гордый норвежец притих, бесстыдно пригревшись на теплых коленях. Глядя на растрепанную макушку и следы на коже, Саша почти не соображал, но из вредности мучил и его, и себя необычайно долгой прелюдией, испытывал терпение, которое отродясь не водилось ни в русской, ни в норвежской душе.       Йоханнес застонал, когда снова прикоснулись к соскам, оттянули каждый до легкой боли, до судороги в лопатках. Два пальца закружили по ареоле, два - идеально, немного грубо надавили внутри.       - Все не могу больше! - взвыл он не своим голосом. - Возьми меня...       - Не так быстро, Йоханнес. Это все-таки наказание.       Не убирая руку от возбужденных сосков, Саша с нежной жестокостью поглаживал любимого изнутри, шлепал, раскрывал изощренными ласками чакры и шептал с непревзойденным, характерным ехидством.       - Надо же, как завелся. Сегодня ты особенно нежный.       - Я вот-вот сознание потеряю... Саш, слишком хорошо...       - Тише, я чувствую. Ты весь сжимаешься, когда я делаю так... - от ласки внутри по щекам Йоханнеса покатились слезы.       - Пожалуйста... Я сейчас кончу!       - Все осознал?       - Более, чем. Умоляю, любимый!       Подобно хищнику, прижимающему к земле добычу, Саша опрокинул его на живот, сорвал шорты и впечатался бедрами в бедра одним плавным, мощным рывком. Нежное тело оказалось до того узким и податливым, что в момент единения он громко выругался и жестче, чем хотел, сжал пальцы на выпоротых до красна ягодицах.       - А-ах...       Экстаз настиг мгновенно. Закинув руки за голову, Йоханнес изогнулся, словно лопнувшая от напряжения струна, прошептал что-то и рассыпался в собственнических объятиях на осколки. В бликах от экрана телевизора его тело, бесстыдное, удовлетворенное, напитанное испариной, чувственностью и эротизмом, еще содрогалось какое-то время прежде, чем окончательно расслабиться.       Затаив дыхание Саша любовался безупречностью момента. Увидит ли он когда-нибудь что-то столь же прекрасное как его оргазм?       - После всего, что у нас было, ты еще считаешь меня соперником?       - Да, - язык лизнул изящную, взмокшую шею. - Самым вредным и раздражающим.       Искушенный мыслью любить его нежно-нежно, пока он невероятно чувствительный, доверчивый и послушный, Саша грубовато развел алые ягодицы и овладел им вновь.       Охваченный негой Йоханнес ответил на движение бедер мягким, еще не окрепшим голосом. Любимый брал его медленно, но отчаянно, с такой немыслимой силой, что стало нечем дышать. Под Сашей он чувствовал себя настолько беспомощным, насколько вообще возможно.       Его связали, отшлепали, обнажили и, наконец, взяли в момент наивысшей уязвимости, когда связанное оголенным проводом тело смиренно подчинялось тому, кто пускал разряд тока по венам.       Потеряв голову от нескончаемых всхлипов, Саша опомнился лишь на пятом толчке, но и тогда не остановился. Потрясенный дерзостью Йоханнес лениво подмахнул бедрами, которые тут же чувственно сжали - до выдоха, до стона, и чуть-чуть отодвинулся. Недовольный возлюбленный отвесил ему слабый, очень нежный шлепок и потянул обратно, почти силой заставляя отдаться. Легкое принуждение вскружило и без того воспаленный оргазмом разум.       - Что ты делаешь? Я же только что...       - Прости, не могу сдержаться, - губы прижались к спине в голодном поцелуе. - Ты весь горишь. Такой нежный внутри... Слишком чувствительный сейчас.       - Очень...       - Могу я...       - Да, Саш...Трахни меня, любимый.       Грубость, сорвавшаяся с губ, смутила. Пряча румянец за связанными руками, Йоханнес дрожал, когда любимый брал его снова и снова, с остервенением сжимал на особенно глубоких толчках истерзанные, еще не остывшие ягодицы, шлепал, заставляя ерзать животом по велюру, скулить и просить еще. Боль от ремня сводила с ума, смешивалась с отчаянным желанием близости и ласки, которую дарили теплые пальцы, неустанно поглаживающие соски. Йоханнес шипел, позволяя все, и разглядывал любимого с той скрупулезной внимательностью, что была присуща ему на гонках. Когда кожу вновь обожгли ладонью, он задрал голову и умоляюще посмотрел в зеленые глаза. Пальцы, что ни на миг не оставляли соски без внимания, с нажимом потерли ареолы.       - М-мм... - нежные, сильные толчки выбивали из Йоханнеса стон за стоном. - Саш... Так хочется ласки...       - Потерпи, недотрога. А то больше не буду шлепать, раз такой нежный.       - Потом поцелуешь ягодицы?       - Каждую клеточку твоего тела.       - Ты не представляешь, что со мной делаешь... Я люблю тебя, - Йоханнес потянулся к губам, сцеловывая горячее дыхание. - Нежнее. Нет, сильнее!       - Так нежнее или сильнее?       - Ускорься, Большунов. Я не все звезды на небе рассмотрел.       Налюбовавшись видом сзади, Саша ловко уложил его на спину и развел подрагивающие колени в стороны.       - Настолько хорошо, что не следишь за языком?       Согретый дыханием и поцелуями Йоханнес ласково жмурился и ничего не желал так, как свободы рук, которые немедленно взметнулись к покатым плечам, прижимая к себе еще ближе.       - Не больно лежать?       - Жжет немного, но хорошо. Сними уже, - немного затекшие ладони потянулись к футболке. - Хочу видеть твое тело.       Выпутавшись из одежды, Саша вжал его в диван без возможности дышать и задвигал тазом чуть интенсивнее, но по-прежнему без резкости и суеты. Образ возлюбленного с выгнутой спиной и алыми полосами от ремня вдоль бедер возбуждал даже в воспоминаниях, отчего он бесконтрольно сжимал кольцо рук, вновь и вновь касался губами липкого виска.       - Задушишь, Саш...       - Прости. Слишком тебя люблю.       - Возьми меня жестче. Грубо хочу. Да, да, вот так... Еще! С ума схожу, когда ты такой.       Не переставая стонать и дрожать, измотанный, пришибленный оргазмом Йоханнес прислонился лбом к взмокшему лбу и, чуть дыша от натиска, приоткрыл губы, от которых Саша не мог оторваться. На очередном толчке ягодицы проехались по велюру. Он вскрикнул от боли и, к удивлению обоих, непроизвольно развел бедра, поощряя соблазнительный дискомфорт.       - Возьмешь меня сзади? Как в нашу первую ночь здесь.       - Еще чего, ты наказан.       Ласкающий стон коснулся обнаженной груди.       - Любишь послушных мальчиков?       - Нет, ты мне нравишься больше. Не сжимай так... Хочу, чтобы кончил первым.       - Твоя взяла, любимый.       Больше они не говорили.       В объятиях горели кости, но Йоханнесу все равно казалось, что Саша невероятно нежен: и когда, властвуя, прижимает запястья к велюру, и когда небрежно притягивает за волосы для поцелуя, и когда кусает в плечо, льнет губами к припухшим соскам, смело ласкает, заставляя выкрикивать его имя...       - А-ах...       - Малыш?       Голос из мирской суеты лишил единения с желанным душой и телом, однако мягкие волны оргазма уже накрыли с головой. Чуть дыша, Йоханнес потерся о покрывало, и мир тотчас окрасился в те же оттенки, что вспыхивали перед глазами каждый раз, когда он первым пересекал финишную черту.       - Не думал, что ты на такое способен... - восхитился Люка. - Потрясающая чувствительность! Я же тебя слегка... А ты... .       Дезориентированный Клэбо осторожно потрогал ягодицы. Чуть теплые, только и всего.       - Знаешь, - Шанава склонился над пламенной кожей с видом хищника, озабоченного куском нежно-розового мяса. - Теперь твоя задница выглядет еще привлекательнее.       - Мне надо в душ, - осадил Йоханнес.       Рассеянный взгляд лишил надежды на продолжение и посеял в душе ничего не понимающего Люка росток сомнения. Любят ли его хоть немного?       - Что-то не так? - он деликатно постучал в ванную. - Солнце, открой, пожалуйста, дверь.       "О, как же ты меня достал! Все не так!"       В отчаянии Йоханнес плеснул на зеркало ледяной водой и в искаженной реальности увидел недостающий фрагмент Тронхейма - с отчаянным раскаянием Саша ласкал зажатым в губах кубиком льда его пылающие ягодицы.

***

      Пятого декабря потеплело. Ветер с моря утих, но солнце так и не появилось. Лишь перед сумерками, незадолго до старта мужской эстафеты, мертвенно-бледный луч мелькнул в просвете снежной тучи, нависшей над горизонтом.       На разминке Саша держался особняком, но мудрый Семиков и не докучал. Оба переживали за судьбу первого этапа, что легла на плечи забойщика-Червоткина и юного Терентьева. Не сговариваясь две команды из России вступили в борьбу с опытным норвежским дуэтом, которому безоговорочно принадлежала поддержка трибун.       Размашистыми движениями Леша по крупицам наращивал темп, но Голберг с Вальнесом не отпускали. В Лиллехаммере противостояние двух стран обострилось до тягучего нетерпения и едва уловимой неприязни. Жаркий норвежский снег плавился под ногами, душа замирала от холода слов, что северный ветер занес Саше в ухо под занавес второго круга.       — Снова русские недоумки приведут Норвегию к победе. Удел малахольных — делать за элиту грязную работу.       Большунов сжал кулаки. Голос, его ноты и оттенки, от нежных до истеричных, он узнал бы из тысячи.       — Ты не вовремя.       — Вот как? — Йоханнес делано удивился. — Мне казалось, ты жаждешь нашего общения.       — После гонки я весь твой.       — Твоей жене слова не придутся по вкусу. — Клэбо мельком взглянул на экран, где лидировал неприятный ему Терентьев. — С тобой или без тебя им не справиться. Не надоело геройствовать, Большунов?       Обернувшись, Саша посмотрел в глаза, что все еще снились по ночам: льдистые, немые, бездонные от разверзнувшейся в глубине пустоты.       — Надоело, но норвежские ребята как всегда бегут медленно. Твоя школа, Йоханнес?       — От твоей язвительности толку не больше, чем от рывка Червоткина. За два месяца до Олимпиады мы ждем от вас большей изобретательности.       — От протяжки был толк, — не уступал в словесной дуэли Большунов. — Круг претендентов на золото сузился с двенадцати стран до двух. В Пекине оно будет нашим.       В ответ — смех, безумный, злой, фанатичный до дрожи.       — Все также туп, как погляжу. Русские сорок два года не выигрывали эстафеты. Кого бы вы не поставили финишером, я унижу его, как унизил тебя в Оберстдорфе. С удовольствием полюбуюсь на твои слезы еще раз, жалкий нытик!       Саша дернулся к нему, но Семиков своевременно махнул рукой: до смены этапа осталось полкруга. Остыв, он по-спортивному зло выплюнул сопернику в лицо:       — Урок, который я вынес из Оберстдорфа: вешать медали заранее — плохая примета. В Пекине финишный рывок тебе не понадобится. Брысь отсюда, золотой мальчик, пока Носсум не оттащил тебя за шкирку. Не к лицу лидеру сборной Норвегии околачиваться возле женатого русского.       Пурпурный закат окрасил нежные щеки дрожащего от ярости Йоханнеса. Подмигнув ему, Саша с победной ухмылкой шагнул к зоне передачи эстафеты.       Бежалось тяжело. Лыжи работали лучше, чем вчера, но мышечная слабость и головная боль, вспыхнувшая после разговора с Клэбо, отвлекали от борьбы, в которую по вине нерасторопного Иверсена вернулись Франция, Финляндия и США.       Несколько километров Саша прислушивался к организму и дышал в спину ненавистному норвежцу. Тому, казалось, не было дела ни до него, ни до Нюэнгета с Семиковым, ни до преследователей, наступавших на пятки. На подступах к стадиону выдержка треснула. Под разгневанный рев трибун Большунов перестроился на параллельную лыжню и обогнал. Чуть поодаль, запрокинув голову к экрану, стоял Йоханнес — его любовь и боль, возведенные в абсолют.       Вдали от болельщиков и чужих флагов Саша ушел в тень и задумался о поведении соперника. Клэбо избегал встреч, но заговаривал первым, отводил глаза, но искал взгляд, кричал о безразличии, но не противился влечению. Вчера он выдал себя с головой, не скрыл ярости и досады при виде руки на женской ягодице. Слепая, безрассудная ревность, не знающая жалости и границ, толкала разбитое сердце на жестокость и самодовольство.       На последнем отрезке включился уставший собирать попутчиков Нисканен. Услышав сигнальный кашель, Саша сбросил оцепенение и подхватил темп, который ноги еще не успели забыть, — темп лучших классистов мира.       Алое, как знамя, лицо Йоханнеса вытянулось от удивления. Ни боль, ни травмы не погасили горящий в груди огонь. Большунов по-прежнему зол, опасен и голоден до побед. Сердце, что три года не в ладах с головой, обливалось кровью при виде русско-финского дуэта.       Работая сменами, к концу третьего круга беглецы накинули Иверсену, Нюэнгету и Семикову дюжину секунд. Не слишком довольный Саша ругал себя за позднее зажигание и мысли о Клэбо, из-за которого едва не опоздал на старт. Кто знает: может, хитроумный норвежец того и добивался?       Свет от фонаря брызнул на снег и на лицо. Отдышавшись, Большунов проводил друга в гонку касанием и вдали от посторонних глаз подвел неутешительные итоги: не разложился в лучших традициях, не добыл команде неоспоримое преимущество, но хоть немного растормошил норвежцев и напряг Йоханнеса. Пусть не грезит о величии раньше срока.       Крюгер знал свое дело — преимущество лидеров растаяло за полкруга. Финский лыжник благоразумно отошел в сторону, но Спицов, за которым велась погоня, темп не сбросил и место под солнцем не уступил. Однако Симен, маленький, изворотливый конькист, на рожон и не лез. Ровно как и Холунн, дышащий в затылок Мальцеву.       Переодевшись, Саша привычно отказал журналистам в интервью и занял наблюдательный пост. Интуиция и годы борьбы с норвежской парочкой подсказали: эти дернут один раз на все золотые монеты, как сделали в Оберстдофе.       Так и случилось. В начале третьего круга Крюгер просочился в лидеры и попытался улизнуть, в то время как Холунн грамотно закрыл лыжню россиянам и, поймав благодарный, полный нежности взгляд, поддержал возлюбленного суровым темпом. Договорились? Нет, почувствовали друг друга. Идеальные партнеры, как ни крути.       Просверлив дыру в дистанционщиках, Йоханнес педантично оправил балаклаву и оглянулся. Саша готов был поклясться: меньше, чем на секунду, корка льда дала слабину, и яркую радужку залили тепло, зависть и сожаление. Они не такие великодушные, удачливые и непритязательные, как Симен и Ханс.       Претендующая на регалии четверка бежала размеренно и красиво. Клэбо отсиживался за Якимушкиным, Устюгов — за Амундсеном. Пахло жареным, но ни Ваня, ни Сергей, кажется, не отчаивались.       Саша не сводил задумчивых глаз с экрана. Что бы он сделал на месте товарищей? Нужно ли что-то делать, если исход предрешен? Ни в Пхенчхане, ни в Зеефельде, ни в Оберстдорфе не удалось его обыграть.       «Два на два, но против лома нет приема. Отрыв — наш единственный шанс в Пекине. Нужно работать на каждом этапе. — Взгляд поднялся к точеной фигуре, и зверь внутри зарычал от тоски по красивому телу. — Какие у него ноги, бедра и ягодицы… Обожаю его кожу, сладкая и горячая, мягкая, словно шелк… Как же бесит его длинный язык! Разложить бы на столе в вакс-кабине и отыметь так, чтобы неделю не смог собрать слова в предложение. Твою мать, Большунов. Через десять минут продуем. Блять, есть вещи поважнее его нежной, упругой задницы! Лучше придумай остроумный ответ на случай, если Йоханнес снова начнет цеплять».       За размышлениями миновало семь километров. На пригорке Клэбо нажал на газ, Устюгов прошмыгнул слева, скомпрометировав Якимушкина и Амундсена.       Стадион ревел так, что закладывало уши, до зубного скрежета скандировал имя кумира. Сумерки отступили. Только что окрепшие звезды сгорели, а уцелевшие бросились под ноги лыжникам за несколько метров до виража.       На повороте Йоханнес зачастил. Совладав с темпом, Сергей перестроился в соседний коридор и как в лучшие годы вцепился в соперника зубами. Отменные спринтерские навыки напоролись на кинжальный финиш Клэбо, который, к неудовольствию болельщиков, добавить не мог.       — Порви его, Лось! — крикнул во все горло Саша.       Маячившее на горизонте четвертое место уже не имело значения. Куда важнее было сбить с Йоханнеса спесь перед Пекином.       Ботинки поравнялись, когда закончилась лыжня. Финишная черта спасла от унижения одного и похоронила надежды другого. Саша выругался от души. Это было близко и больно.       Мгновением позже Ваня уступил десятую долю Харальду, и трибуны взвыли от ядовитого восторга. Двойное поражение русских ознаменовали тысячи кроваво-красных флагов над стадионом. Только что Россия упустила последний шанс отыграться в уикенд. Третья партия осталась за Норвегией.

***

      — Отвратительный финиш, — сухо прокомментировал победу Эйрик. — Какого черта ты творишь на домашнем этапе?       Как в воду опущенный Клэбо шагал рядом не поднимая глаз.       — Не понимаю, о чем ты. Я все держал под контролем.       — Две десятых секунды. Это ты называешь: «Под контролем»? Не припомню, чтобы кто-то бежал с тобой нога в ногу на финише эстафеты.       — Я поддался, — солгал Йоханнес. — Устроил шоу ради зрелищности.       Раздраженный больше обычного Носсум взял подопечного за локоть и отвел в сторону.       — Это ты скажешь NRK после награждения. — Мужчина понизил голос до вопрошающего шепота. — О чем ты говорил с Большуновым перед стартом?       — Пожелал удачи.       — Хватит делать из меня идиота! Ты снова потерял голову? Что за игры за два месяца до Олимпиады? Большунов набирает форму, Устюгов почти не уступает тебе в скорости. Эти двое — головная боль. Ты заставляешь меня сомневаться.       — Хромой медведь и престарелый лось мне не соперники, — Йоханнес зябко повел плечами. — Мастерства хватит на обоих. Что ты хочешь от меня?!       — Твоя самоуверенность действует мне на нервы. Соберись, черт тебя подери! Ты подводишь меня! Стоит ли величие одного русского? Победить Россию на Олимпийских играх будет сложнее, чем я думал. Большунов погубит нас.       — Ты, оказывается, паникер.       — Если бы это был мой лыжник, я бы сделал из него Короля! — цепкий взгляд задержался на холеном лице с безликими глазами. — В Пекине борьбы за золото быть не должно. Тебе ясно?       Йоханнес осторожно кивнул.       — Можешь идти, — Носсум отпустил его руку и, превозмогая брезгливость, дал совет: — Улыбнись. Смотреть тошно.

***

      На интервью и награждении мечтающий о реванше Йоханнес гипнотизировал соперника одним из тех взглядов, что делали из Саши раба. В разгар официоза Большунов забрал из раздевалки сумку и чехол с лыжами и, не замеченный никем, кроме Клэбо, неторопливо зашагал к стоянке микроавтобусов. Белоснежная пустошь отрезала стадион от внешнего мира и напомнила Саше о потерянном доме. Туда и пришел Йоханнес после цветочной церемонии.       - Что и требовалось доказать, - снисходительно улыбнулся Клэбо. - Мы впереди, вы догоняете. Никогда исход не будет иным.       Большунов подошел ближе и меньше, чем за три метра, ругнулся сквозь зубы. Разговаривать с бездушным циником было тем еще испытанием.       - Да что ты... В Пекине мы соберем лучшую команду.       - Зря стараешься. Норвегия не проигрывает эстафеты. Чем скорее смиришься, тем меньше шансов расхныкаться на глазах миллионов. В спринте ты напортачил, в разделке подвели лыжи, - неторопливо перечислил Йоханнес. - Что дальше? Уже придумал оправдание для четвертого места в эстафете? На задницу Нисканена засмотрелся?       - Богатая фантазия, - поддел Саша. - Мы с Ийво договорились избавиться от норвежских улиток. Но семь с половиной километров не та дистанция, знаешь ли... Серега говорит, ты поддался, устроил шоу для болельщиков. Он чуть не взял тебя на финише.       - М-м, какие формулировки ты выбираешь... Задевает, что рукоплещут не тебе? Он навязал мне классную борьбу. Думаю, зрители получили удовольствие. Я не выложился на сто процентов, но победа далась нелегко. Можешь сказать Сергею, что я отдал все. То-то он обрадуется.       - Давно он для тебя Сергей?       - Я уважаю сильных соперников. Он дерзкий, агрессивный, непредсказуемый... - дразнил Йоханнес. - С бородой выглядет сексуально и устрашающе. Теперь ясно, почему Иверсен за ним бегал.       - Хуйню не неси.       - Победителей не судят.       - Привезли спринтера на финиш, и вот результат, - ответил Саша с не меньшим ехидством. - Не больно ты радовался победе. Что такое? Носсум по головке не погладил за две десятых?       Злосчастное слово подействовало на Клэбо, как красная тряпка на быка. Не заботясь о случайных свидетелях, он пнул сугроб снега и вскричал:       - Я не спринтер!       - Не припомню у тебя медалей на дистанции.       - Если бы не ты, одна бы у меня точно была!       - Только через мой труп, - рассмеялся ему в лицо Большунов. - Чем скорее смиришься, тем быстрее начнешь радоваться победам в тараканьих бегах. Кому, как не мне знать, что хватает тебя на две с половиной минуты! А то и меньше, если перед сексом отодрать ремнем!       Хлесткая пощечина обожгла Саше лицо. Глаза Йоханнеса озверели, налились такой злостью, что голубое стекло треснуло от центра к краям.       - Прости... - пробормотал Большунов. - Извини, пожалуйста.       - Как ты смеешь так разговаривать со мной?! Кто ты, а кто я? Ты всегда мне завидовал! Поверить не могу, что четыре года назад потерял голову из-за такого, как ты! Проклятые гормоны.       - Значит, гормоны всему виной? Из-за зуда в штанах ты держался за наши отношения? От жадности послал Носсума, команду, Федерацию. Лишь бы не отняли то, что ты по праву считал своим. Лег под меня перед марафоном, а нынче ходишь по струнке и чтишь правила. Раз мне не можешь, то признайся себе, что ради Шанава не пошлешь все к черту и не прыгнешь выше головы!       Йоханнес не слушал. Задетый за живое, он захлебывался в истерике.       - Для меня что ты, что Мяки, что Пеллегрино - грязь под ногтями! Вся и разница, что ты путаешься под ногами, а они нет. Убожество! Ненавижу таких как ты!       Не вытерпев, Саша дернул его за рукав и взвыл от бессилия. Последние крохи терпения пошли на корм изрешеченной нервной системе.       - Да блять, Йоханнес! Уймись! Если я настолько тебе противен, почему ты все еще здесь? Я тебя не держу. Ты пришел на пустошь к отбросу, который ничего для тебя не значит, блажишь тут как потерпевший вместо того, чтобы отмечать победу и трахаться с Шанава. Даже не знаю, кому ты врешь больше, - ему или себе.       - Мне плевать на тебя! - крик Клэбо, казалось, услышали на задернутых грязной ватой небесах. - Пусти, чертов ублюдок!       - Оно и видно. Сверлишь взглядом мою жену, обжимаешься с любовником у вакс-кабины русских, предъявляешь за Нисканена. Ничего не упустил?       - Отпусти, тебе говорят!       Покачав головой, Саша на страх и риск коснулся сухой ладонью мраморной щеки и прослезился от облегчения. Ледяная кожа, тонкая и прозрачная, почти не изменилась с тех пор, как он последний раз согрел ее горячими поцелуями.       - Что ты делаешь? - Йоханнес перехватил ласкающие пальцы, что оставили ожоги на скуле и раны на сердце. - Не трогай меня... Уйди, уйди, пожалуйста!       - Тогда скажи, что ты меня не любишь, что ты больше меня не хочешь. Скажи, и я оставлю тебя в покое.       - Я...       - Смелее, Йоханнес. Не то каждый день буду целовать ее, а не тебя. Посмотрим, как ты справишься с ревностью.       - Целуй! - бросил вызов Клэбо. - Как-нибудь переживу. Я же когда-то пережил...       Он умолк, испуганный откровением, но Саша все понял и ужаснулся. Сколько боли носил Йоханнес под толщей ненависти! В обрамлении воспаленных век на него смотрели уставшие от ругани и притворства глаза. В сердце, искушенном титулами и золотом, не было места для любви, но тихий омут безбрежного счастья, что оба не сберегли, еще жил в увядающей душе. В память о нем пружина в груди лопнула, и безудержные слезы покатились по выцветшим щекам.       - Ты все испортил... - всхлипнул Йоханнес, не в силах больше молчать и делать вид, что нет дела. - Из-за тебя это случилось с нами! Я не хочу тебя видеть! Не могу тебя видеть! Девятый месяц гадаю, в чем же я оказался недостаточно хорош, что мне предпочли такую дуру! Мне больно! Мне так больно! Будь ты проклят, Большунов!       - Я знаю, - ошеломленный признанием Саша сжал его зябкие ладони. - Йоханнес...       - Не смей! Я не собачка на коротком поводке. Ты думаешь, что положишь руку ей на задницу, и я как раньше прибегу к тебе, бросив все? Нет. За каждый поцелуй с женой, за каждую победу на лыжне я отплачу вдвойне. Если тебе мало моей ненависти, то теперь твой черед вставать на колени и умолять, потому что я не буду больше унижаться.       Вдалеке замаячили силуэты лыжников. Йоханнес наскоро вытер слезы и поспешил к автобусу.       - Год, который я встречался с тобой, был лучшим в моей жизни.       - Еще бы! - привычно усмехнулся Клэбо. - Выиграл Тур де Ски, Кубок Мира, дистанционный зачет, скиатлон в Оберстдорфе.       - Не поэтому, - перебил Саша. - Я был счастлив.       - И больше не будешь. Я размяк с тобой. Иди к своим, Большунов! Не хочу снова выслушивать от Носсума.       - Дедушке привет.       Завьюжило. В автобусе что один, что второй смотрели в окно на пустошь среди зимы, где только что расстались с горьким послевкусием, что знакомо обоим. Поражение. Так бывает, когда охотишься за золотом, но остаешься ни с чем.