Круги по воде

Июнь 1851 г.

Петр убрал все бумаги в стол и откинулся на спинку кресла. Настроение было хуже некуда, что уже успел почувствовать Яков, которого он отчитал за нерасторопность, поскольку тот совершенно позабыл о наказе Анны закупить продуктов для кухни. Павлина сегодня с утра пожаловалась своей пани на разгильдяйство управляющего, ну и естественно, злость свою Анна сорвала на Петре. Тот же в свою очередь пропесочил как следует нерадивого управляющего, все ж таки надо исправно свои обязанности исполнять, иначе получается, что Яков даром ест хлеб. Кстати, о нахлебниках: Катьке теперь видите ли понадобился учитель рисования! Она и раньше любила малевать что-то там в альбомчике, подаренном Анной, а тут вдруг ее мазня попалась на глаза учителю музыки, месье Анри, и он так и рассыпался в комплиментах. Ах, скажите, какой талант, девушке следует серьезно заняться живописью! Мало было музыки с танцами, теперь еще и это. Петр подозревал, конечно, что французишка этот просто-напросто из них деньги тянет, жить-то на что-то надо. А тут нашел дуру, которая ради «доченьки» на все готова, и рад стараться. Один раз Петр в шутку предложил этому недомерку принять православную веру да и жениться на Катьке годика так через три-четыре. А что? Неплохая партия, если подумать. Французик еще совсем не стар годами, так что для Катьки будет в самый раз. Кроме того, он так восхищается ее талантами, вот пусть и забирал бы ее себе. Анна же, услышав сие предложение, аж позеленела от злости: — Да что вы в самом деле, Петр Иванович! — возмутилась она. — Китти — совсем еще девочка, а кроме того, разве же это партия для нее? — Я вообще-то и не предлагал ему жениться нынче же. Через несколько лет она как раз, что называется, войдет в пору. Все равно ж придется об этом задуматься рано или поздно. А князья да графы, надо думать, к ней в очередь не выстроятся. Останется разве что с лакеем каким повенчать ее. — Пока я жива, этого не будет! — жестко отчеканила Анна. — Да делайте вы что хотите! — махнул рукой Петр. — Мне решительно все равно, это просто так уж, как говорится, к слову пришлось.

***

Анна вообще раздражала его в последнее время все больше. Раньше она заботилась о доме, советовалась с мужем, как лучше его обустроить, старалась угодить. Теперь же она будто нарочно делала все Петру наперекор. Если он, к примеру, говорил утром, что вечером ему надобно отлучиться из дома, Анна тут же приглашала к обеду своих подруженек: пани Кожемскую да пани Лопушинскую, прекрасно зная, что Петр терпеть не мог ни одну, ни вторую. Они усаживались рядком в гостиной и начинали перемывать косточки остальным соседям, благо, поводов было предостаточно. То племянник пана Терентьева решил посвататься к дочери предводителя местного дворянства, а тот его попросту выставил вон, даже и слушать не стал. Будто бы можно было ожидать другого! Кто ж в здравом-то уме отдаст дочь за мота и транжиру? Да еще из этакого семейства: про самого пана Терентьева доходили из Петербурга слухи, будто та самая балерина, ради которой он скомпрометировал свою репутацию, его бросила да и сбежала в Италию с каким-то князьком. Теперь все местное общество гадало, как скоро пристыженный пан Терентьев вернется к жене, и примет ли она его обратно. А то, к примеру, еще не чище: младший сын пана Горшенина застал свою жену с управляющим, высек их обоих, точно беглых крепаков, на виду у всех, и дворни, и родни. После чего он выгнал неверную жену из дому и запил. Впрочем, поговаривали, что жена завела интрижку на стороне именно потому, что муженек пил, что бездонная бочка. Тем не менее, кумушки местные просто кипели от гнева: вы только подумайте, как можно порядочной пани спутаться с управляющим, да где это видано! Кажется, со времен загулов и прочих выходок покойной мадам Шефер ничего подобного в уезде не случалось. А совсем недавно жену Амвросия Суслова стали все чаще и чаще замечать в обществе молодого учителя гимназии. Раньше она и вовсе никуда не выезжала, сидела безвылазно у себя в имении, а тут вдруг полюбила ездить в Нежин. Все чаще и чаще стали замечать ее в летнем саду, в обществе молодого человека. — Это уж и вовсе из ряда вон, — возмущению Анны Львовны не было предела, когда она пересказывала мужу последние сплетни. — И добро бы кто, а то Елизавета Алексеевна! Ее же за глаза называли монахиней, столь тиха, кротка и добродетельна она была. Петр прикусил язык, хотя его так и подмывало спросить, как же в таком случае называют саму Анну. Вот уж она точно будто из монастыря сбежала. Вернее сказать, в монастыре она, возможно, нашла бы свое призвание, поскольку стать примерной женой у нее не очень-то получилось. Разумеется, все эти мысли Петр держал при себе, но ей-богу, его иной раз раздражала эта манера Анны высокомерно рассуждать о падении нравственности и морали. — Кто не без греха, — ответил он. — Да и потом, откуда вообще ваша разлюбезная Варвара Егоровна узнала, что Елизавета Суслова крутит амуры с тем юнцом? Она могла просто встретить знакомого и… — Ах, бросьте, Петр Иванович! — раздраженно передернула плечами Анна. — Вам бы только покрывать всех этих бесстыдников! Женщина открыто заявляет всем: для меня честь и репутация моего семейства, а в особенности мужа — пустой звук. Как, скажите мне, стоит относиться к подобной женщине? Ответ очевиден: как к падшей! Ей теперь руки никто не подаст. — Можно подумать, ее это волнует, — пробормотал Петр. — Коли завела она себе усладу — молодого полюбовника, то мнение старых клуш, думается мне, заботит ее в последнюю очередь. — Думайте, что говорите, Петр Иванович! — окончательно вышла из себя Анна. — Вы только что оскорбили достойных людей, которые думают о чести своей и о достоинстве! Впрочем, — вздохнула она, — я уже привыкла, что с вами на эту тему лучше не разговаривать! И куда только мир катится? — закатила глаза Анна. — В нашем уезде уже не осталось практически ни одной порядочной женщины! То Шефер тут творила непотребства, теперь Суслова. Не хватало только Софье Косач полюбовника завести, и вот тогда уж точно — конец света настанет! — Ну почему же, — не удержался все же от ехидства Петр, — остались еще вы, Анна Львовна, да ваша заклятая подруженька, пани Кожемская. Пока вы стоите на страже чести, достоинства и нравственности, нашему уезду ничего не угрожает! Прошу простить, меня ждут дела. — Конечно, — усмехнулась Анна, — не стану вам мешать! Петр вышел из комнаты, хлопнув при этом дверью. Честное слово, Анна и впрямь стала невыносимой. Раньше, когда она дружила с Александрой Владимировной Дорошенко, то была совсем иной. Женщины говорили о своих детях, об их воспитании, о хозяйстве. Александра Владимировна много занималась благотворительностью, и Анна помогала ей, они, кажется, опекали какую-то больницу для бедных в Киеве. А с этими кумушками она обсуждает нынче только то, кто кому и с кем изменяет. Им надобно издавать газетный листок со всеми этими сплетнями, наверняка отбою не будет от покупательниц. Впрочем, может быть, он не слишком-то справедлив к жене? Хотя… сколько раз он уже повторял себе это?.. Но ведь жизнь и впрямь не стоит на месте, прошло уже столько лет, и многое изменилось за истекшие годы. Если подумать: минуло уже больше двадцати лет со дня его свадьбы с Анной. Их сын стал совсем взрослым, у него своя жизнь, и ему, как ни прискорбно, теперь мало интересны родители вместе с их заботами. Господи, неужели маленький мальчик, на которого они с Анной в свое время не могли нарадоваться, стал мужчиной, и ему теперь нет ровным счетом никакого дела до отца с матерью. Молодость также прошла, будто ее и не было, и все потихоньку забывалось: то, как кипела когда-то кровь, как сжигал душу огонь страстей, и как ему всякий раз казалось, что вот этот-то его роман — единственный, неповторимый и на всю оставшуюся жизнь, а все, что было ранее — всего лишь ошибка. Теперь Петр уже и лиц тех прелестниц почти не помнил, как и их имен, а заодно и того, почему, собственно, увлекла его та или иная красотка. Ну, разве только Люба… Ее он все ж таки вспоминал иногда, правда, теперь уже без сожаления и тоски. Где-то в глубине его порядком уже очерствевшего сердца жила лишь тихая грусть. Любушка Макарова осталась, да и навсегда останется, воспоминанием о пылкой юности, честолюбивых мечтах и первом, столь ярком чувстве, которое, увы, ему не удалось сохранить. Петр прекрасно помнил их последнюю встречу, когда Люба пожелала ему счастья, уже зная, что видятся они в последний раз. Он действительно изо всех сил старался найти счастье в семейной жизни с Анной, но… увы, следует признать, что у него практически ничего не получилось. Иногда он задавал себе вопрос: а что же стало в итоге с Любой? Жива ли она до сих пор, и что будет, если попытаться разыскать ее? Впрочем… с другой стороны, стоит ли вновь встречаться с прошлым, переживать в очередной раз разочарование? У него не было точного ответа на этот вопрос. Все же остальные его любовницы теперь сделались этакой безликой массой, он забывал очередную свою канареечку сразу же, как расставался с нею. А расставался Петр очень быстро, только-только завязав очередной роман. Ни одна из любовниц так и не смогла вновь разжечь в нем ту страсть, которая разом вернула бы ему все радости и краски жизни. Раньше Петр еще пытался найти если не ту самую любовь всей жизни, о которой так много говорят восторженные барышни, а иной раз и их кавалеры, то по крайней мере, ту, рядом с кем ему будет хотя бы тепло и спокойно. Нынче же Петр совершенно разочаровался отыскать хотя бы подобие счастья. К вящей радости Анны, он даже перестал обращать внимание на ее горничных. После того, как Евфросинья два года тому назад вышла замуж, к ней посватался кузнец Захар, Анна взяла на службу Таисью, которая некогда уже служила у нее. Помнится, Анна выдала тогда ее замуж и отправила в село, а теперь мужа Таисьи забрали в рекруты, сын был тяжело болен, и ей требовалось хорошее место. Таисья была женщиной приветливой, все еще довольно привлекательной, и она, к слову сказать, нет-нет, да пыталась обратить на себя внимание хозяина. Но Петр (и нельзя сказать, что оное обстоятельство его радовало) был совершенно равнодушен к ней. Анна даже несколько раз спрашивала, здоров ли он, но Петр лишь отмахивался от нее. Ему попросту надоело все до зубовного скрежета. Яков, кстати сказать, желая услужить, повторял, что ежели только пан пожелает, то он не в том, так в другом селе найдет ему новую канареечку. — Девок-то полно, пан, вы только прикажите. Подберу кого, постараюсь уж. Будет рада вам во всем услужить. — Когда мне придет охота, — отрезал Петр, — я дам тебе знать! А покуда, прошу, не лезь ко мне более с этими разговорами. Видимо, решил он, так и приходит старость. Что ж, того и следовало ожидать, ведь не вечно же ему будет двадцать пять лет. Вот Александр Дорошенко любит повторять, что нынче ему одна отрада осталась: дети. Стоит, наверное, прислушаться… Так что Анна зря ревнует его аж к Софье Косач. Даже несмотря на то, что Софья Станиславовна и впрямь была редкой красавицей, даже сейчас, уже будучи в летах, Петр никогда не осмелился бы даже намекнуть ей на что-то большее. Даже если бы и впрямь чувствовал к ней влечение. Она была женой его соседа и друга, а значит, тут дело чести. Да и вообще — что за глупости?! Право слово, неужели жене не все равно, неужто Анна и впрямь его ревнует? Или ей просто не хочется, чтобы об их семье судачили почем зря. Петр иногда спрашивал себя: была ли Анна хоть раз в жизни по-настоящему влюблена в кого-нибудь? Ведь не может же такого быть, чтобы всю жизнь свою она прожила этакой ледяной статуей. Да, в молодости, помнится, она с готовностью отвечала на его ласки, но тем не менее, ответной страсти Петр от нее так и не дождался. Он прекрасно понимал, что Анна была с ним только лишь потому, что брак был освящен церковью перед богом и людьми, а значит, таков ее долг. Поначалу Петру хотелось разжечь огонь в сердце супруги, но она не спешила отвечать и лишь отдалялась от него. Ну а потом он попросту привык к нынешнему положению вещей: они с Анной давным-давно живут как добрые соседи, а не супруги. Хотя, в последнее время, стоит заметить, он стал все больше раздражаться на те или иные ее высказывания, поскольку она так и норовит сделать все ему наперекор. Так что вряд ли их можно назвать добрыми соседями, раз ссор становится все больше и больше с каждым днем. И чем только все окончится?.. Хорошо еще, что с Катькой Анна перестала надоедать ему. Петр привык к присутствию этой девки, как, скажем, к мебели. Анна считает, что выполнила обещание, данное Катькиной матери, и если ей так спокойнее — пусть.

***

Стоит сказать, что в уезде было слышно не только о всяческих любовных приключениях его обитателей. Были и куда более важные и приятные новости. К примеру, сын Александра Васильевича Дорошенко, Николай, прошел курс обучения в Гейдельберге и нынешней весной вернулся домой. В ближайшее время он должен приступить к службе у Киевского вице-губернатора. Это место досталось ему исключительно благодаря успешной учебе и рекомендациям его педагогов. Правда, злые языки ехидно прибавляли, что еще тут не обошлось без связей его покойной матушки, но тут уж каждый волен болтать, что угодно. Так или иначе, но Николай Дорошенко теперь занимает неплохой пост при особе вице-губернатора, что открывало перед ним множество перспектив. Теперь, надо думать, Александр Васильевич будет думать о подходящей партии для сына. Дай-то бог, чтобы нашлась девушка из хорошей семьи, которая придется ему по сердцу, и которая сможет составить ему подходящую партию. Младшая дочь Дорошенко, Наталья, сделалась пригожей девушкой, вежливой и кроткой, на будущий год, Александр Васильевич недавно обмолвился, она отправится в Киевский пансион благородных девиц. Сын Косачей в этом году поступил на военную службу, заявив матери, что это безусловно пойдет ему на пользу, и они не будут впредь считать медные копейки. После смерти Федора Семеновича семейству его и впрямь приходилось нелегко. Софья Станиславовна выбивалась из сил, дабы и хозяйство не пустить в разор, и чтобы достойно воспитать троих оставшихся у нее детей. Дочери ее минуло всего только девять лет, она еще слишком мала, но все равно, и гувернантки, и учителя стоили денег, а если потом семья надумает отправить ее в пансион — тем более понадобятся деньги. А ведь есть еще и младший сын Василий, который пока еще совсем кроха. Но время летит быстро, не оглянешься, и ему придет пора в люди выходить. Так что Алексей, как ни крути, молодец, он думает о будущем. Чего нельзя сказать о некоторых! Петр глубоко вздохнул, встал из-за стола и прошелся из угла в угол по кабинету. Ежели у соседей его и ближайших друзей сыновья и впрямь понабрались, судя по всему, ума и становились понемногу мужчинами, то о своем наследнике он подобного сказать не мог. Петр вновь перечитал полученное сегодня утром письмо, смял его и отбросил от себя подальше, словно это была какая-нибудь мерзкая тварь. — Эй, кто там! — крикнул он, приоткрыв дверь. — Яков! — Да, пан! — управляющий будто из-под земли вырос, очевидно, не успел еще уйти куда-нибудь по делам. — Поди и вели кому из лакеев или девок Анну Львовну позвать сюда, — распорядился Петр. — Немедленно! — Хорошо, пан, сию минуту! — Яков поклонился и тут же ретировался. Второй раз под горячую руку хозяина ему попадать явно не хотелось. Петр же вновь взял письмо и разгладил его: хорошо, что не порвал, пусть Анна тоже полюбуется! Доброго здоровья желаю вам, досточтимые мои отец и матушка! Пишу, дабы упредить вас о том, что через два дня я уезжаю из Лейпцига навсегда. Решение мое твердо и непоколебимо: я покидаю сии гостеприимные стены, которые, тем не менее, давно уже стали для меня чужими. Душа моя не лежит к точным наукам, а равно и к философии, и я понимаю теперь, какую ошибку совершил, приехав сюда. Прошу, не ругайте меня, ведь все-таки, пусть и не до конца, но курс был мною пройден. В любом случае, я считаю, что этого вполне достаточно, и оставаться здесь, вдали от родных мест, вдали от вас, дорогая моя матушка, и вас, досточтимый отец, я больше не могу. Простите! Я уже написал прошение ректору, а вещи мои давно уложены. Душой я уже на родной моей земле, которая, бесспорно, исцелит тоску мою. Дорогой отец! Осмелюсь просить вас выслать мне еще немного денег. Для того, чтобы рассчитаться со всеми долгами здесь, мне надобно всего ничего — восемьсот рублей. А сверх того, прошу вас прислать мне еще две тысячи рублей, ибо я принял решение по возвращении отправиться в Петербург. Вы же прекрасно знаете, что только там и возможна настоящая жизнь, и намерен я именно там найти свое призвание в этой жизни. Милая матушка! Прошу вас, не огорчайтесь и не сердитесь на меня за то, что не заеду навестить вас, ибо на это у меня совершенно не осталось времени. Я непременно приеду в Червинку будущей зимой, дабы повидаться с вами и засвидетельствовать свое почтение. Засим остаюсь преданный и любящий сын ваш, Григорий Червинский. Анна вошла без стука, улыбнулась ему и кивнула: — Яков сказал, вы хотели видеть меня. Что-нибудь срочное, Петр Иванович? Видите ли, мы с Китти собрались… — Вот, — без лишних предисловий Петр протянул ей письмо, — полюбуйтесь-ка, что пишет ваш разлюбезный сыночек! — Письмо от Гришеньки? — ахнула Анна. — А вы и словом не обмолвились, ах, Петр Иванович, отчего вы стали таким черствым, — укорила она его, — ведь я же дни считаю от письма до письма! У меня сердце не на месте, как он там. — Вы читайте, Анна Львовна, читайте! Хоть теперь, может быть, убедитесь, какого болвана и лентяя мы с вами вырастили на свою голову. — Он не приедет, — тихо проговорила Анна. В голосе ее зазвенели слезы, она разом как-то сникла, сделалась будто бы старше на несколько лет. — Не заедет проведать нас… Как же так? — Паршивец! — Петр стукнул по столу кулаком, и Анна вздрогнула от неожиданности. — Вы видите, что он вытворяет? Совсем уже страх потерял, от рук отбился. А все вы, вы, Анна Львовна, разбаловали его. Ах, Гришенька, милый мальчик, — передразнил он Анну, — такой чувствительный, его нельзя расстраивать. — Да, — смахнув слезы со щек, ринулась в атаку Анна, — именно так! Вам ведь, похоже в радость шпынять да наказывать его за любой пустяк! Вот он и уехал, обиделся, видно, на нас за такое к себе отношение. — Разгильдяйство кажется вам сущим пустяком, Анна Львовна, неужели вы говорите серьезно? Да за подобные выходки его мало отругать, его выпороть надобно, как Сидорову козу. А я, как теперь вижу, столь действенным средством слишком часто пренебрегал! Вот, полюбуйтесь: вырос неблагодарный и невоспитанный щенок! — А я так надеялась, что он приедет в следующем месяце погостить, — повторила Анна, и Петр окончательно потерял терпение. — Вы только это из сией эпистолы и вычитали? — не без ехидства осведомился он у нее. — А то, что он бросил учебу, вас, похоже, совсем не волнует! Да еще и денег смеет требовать, как ни в чем ни бывало, каков же нахал, а! Он и так уж спустил целое состояние псу под хвост, да вы хотя бы представляете, сколько денег он профукал? И ведь не собирается, стервец, останавливаться на достигнутом. Да сколько ж можно?! — Я привыкла, что единственное, что для вас есть важного и ценного — это деньги, Петр Иванович, но это уж слишком, — Анна гневно взглянула на него. — Неужели же вы не понимаете: нашему мальчику тяжело одному на чужбине, он хочет жить дома, где рядом будут его друзья, его семья. — Мальчик! — фыркнул Петр. — Этот мальчик давно уже стал мужчиной, во-первых, а во-вторых, насчет его «тоски по родной земле» — это все чушь собачья! Потому что его туда не силком гнали, сам вызвался, а кроме того, он ведь, сами видите, домой не торопится, так как знает, что здесь я сразу заставлю его работать. Вместо этого он собрался, понимаете ли, в Петербург, чтобы и дальше лоботрясничать, делать что его душеньке угодно. Еще и денег требует, две тысячи ему! А чего ж не десять сразу, не миллион?! Ну уж нет, не в этот раз! — Петр Иванович, — взмолилась Анна, — не будьте так суровы с Гришенькой, ежели хотите, я свои драгоценности продам, но пусть он поживет в столице, отдохнет, наберется сил, а после, вот увидите, он вернется, и все будет хорошо. В конце концов, — уверенно произнесла она, — если подумать, это естественно: ему куда интереснее вращаться в высшем обществе, со знатными и благородными людьми его круга. Я ведь не раз уже говорила вам об этом. А здесь… что его ждет? Служить на побегушках у губернатора — это не для Гриши! — Да, конечно, — всплеснул руками Петр, — Грише впору самому губернатором-то стать! Да чего мелочиться — сенатором сразу, фельдмаршалом. Еще желательно сразу, никаких усилий к тому не прилагая. Хотя любому ясно: не грех сперва побыть и на побегушках, дабы добиться хоть чего-нибудь. Сопляк и лентяй он у нас с вами, вот что. Не будет из него толку! — Поглядим, — обиженно поджала губы Анна, — но все-таки содержание ему вы должны выделить. — Девятьсот рублей отправлю, и хватит с него, — решил Петр. — Но ведь… — начала было вновь спорить Анна. — Я сказал — хватит! — отрезал Петр и отвернулся, давая понять жене, что разговор окончен. — Что ж, раз это ваше последнее слово, пусть так, Петр Иванович. С вашего позволения, я пойду. Вечером мы с Китти едем в театр, если вам, конечно, это интересно. Девочка упросила меня, я не смогла ей отказать. Там, оказывается, премьера нынче, и Александр Васильевич тоже обещал быть… Вы не хотите ли поехать? — Нет, Анна Львовна, прошу покорнейше простить, у меня другие планы. — Как угодно! Анна поднялась, сдержанно кивнула Петру и вышла из кабинета. Задумчиво поглядев ей вслед, Петр вздохнул, вновь откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Он не сомневался, что Анна тайком от него непременно заложит часть своих драгоценностей и пошлет те деньги сыну. А тот опять все промотает, обормот! Надо будет наведаться к ювелиру, подобрать что-нибудь и на Рождество подарить Анне новых побрякушек, пусть порадуется. А то ведь от сыночка-то вряд ли дождется… И в кого только уродился такой лентяй? И что с ним делать-то прикажете, ведь вечно так продолжаться не может. Пора, давно пора Гришке взрослеть да за ум браться, вон, пусть хоть на Николя Дорошенко да на Лешку Косача посмотрит, поучится. Петр встал и решительно направился в переднюю: — Фрол! — позвал он старшего лакея. Тот быстрым шагом вышел в переднюю и протянул Петру шляпу, перчатки и трость. — Я в клуб еду, вернусь поздно, Анне Львовне так и передай, понятно? — Не извольте беспокоиться, Петр Иванович, будет исполнено, — поклонился Фрол. — Вот и славно! Петр быстро собрался, вышел из дома и направился в конюшню. Если Анна с Катькой собрались в театр, то и пусть их развлекаются, его же туда и калачом не заманишь, нечего там делать. Ну а коли Анны не будет дома целый вечер, тем лучше, Петр хоть отдохнет от и от нее, и от Катьки заодно с ее музыкальными уроками. Ему тоже не помешает расслабиться и приятно провести время там, где Анна не станет зудеть ему над ухом осенней, надоедливой мухой.