Круги по воде

Сентябрь 1866 г.

— Все, Петр Иванович, не извольте беспокоиться, — нотариус еще раз бегло пробежал глазами необходимые бумаги, — указанная вами сумма будет отправлена… по известному вам адресу. Петр усмехнулся: подобная застенчивость и деликатность со стороны нотариуса, ей богу, уже просто неуместна. Вряд ли найдется в уезде человек, которому неизвестно, что случилось с Григорием Червинским, и куда отец его теперь вынужден отправлять деньги. Петр тяжко вздохнул: что поделать, Гришка отныне его вечная головная боль, крест, который он вынужден нести до конца дней. Никакого смысла нет больше в том, чтобы сокрушаться и сожалеть о прошлом. Пора отпустить его, прошлое… Да, Петр не сумел уберечь сына от ошибок, и ничего уже с этим не поделаешь, надо смириться. Но по крайней мере Петр сейчас мог быть уверен в том, что там, где Григорий сейчас находился, ему не приходится думать о том, как раздобыть лишний грош. Забавно, раньше Петр всегда раздражался, когда сын просил у него денег на разного рода праздные развлечения. Гришка ведь совершенно меры не знал: чуть ли с раннего детства он привык к тому, что получит все, стоит только попросить. Из столицы и из-за границы он постоянно писал отцу, чтобы тот прислал ему денег, дабы он спокойно мог вести разгульную жизнь и заплатить долги. Петр злился, потому что понимал, хорошим это попросту не может закончиться. Он пытался втолковать Григорию, что нужно не только тратить, но и копить, приумножать семейное состояние, но… слова, как говорится, пропали втуне. Поначалу Петр обвинял Анну, поскольку она с самого начала резко пресекала все его попытки быть предельно требовательным к сыну. Петр считал, что именно жена избаловала Гришку до последней возможности, что в итоге и привело его к такому печальному финалу. Но ежели хорошо подумать, он виноват не меньше Анны, а кабы и не больше. Это очевидно, и никуда уже от чувства вины ему не деться. Поэтому-то теперь Петр отправлял Григорию денежное содержание, надеясь, что это хотя бы чуть-чуть облегчит его участь. Возможно, он хотя бы теперь поймет, что сам себе сломал жизнь и постарается искупить свои грехи. — Как ни крути, он не чужой мне. Может быть, в один прекрасный день он поймет, как дорог мне, — повторял он всякий раз, когда заходил разговор о сыне. Последний разговор с Григорием до сих пор не шел у Петра из памяти. Сын всю жизнь копил обиды на отца; с течением времени их становилось все больше, и в конце концов Петр с Григорием оказались будто бы по разные стороны огромной, непреодолимой стены… Петр попытался тогда объяснить Грише, что он был не прав, и любил его несмотря ни на что. Наверное, все же что-то всколыхнулось в душе сына, поскольку глаза его в тот момент смотрели на Петра со смесью жалости, страха, невысказанной боли и любви. Он крепко сжимал руку отца, словно молил его спасти и защитить, совсем как в детстве. Петр безумно хотел обнять Гришу, прижать к себе, как тогда, когда он был совсем еще малышом, сказать ему, что все будет хорошо. Пусть в ту минуту это были бы всего лишь слова, но таким образом Петр попытался хотя бы немного утешить Григория. Но свидание было прервано жандармом, вошедшим, дабы отвести Григория обратно в камеру, и больше Петр с сыном не сказали друг другу ни слова. Петр очень часто задавал себе вопрос: настанет ли когда-нибудь день, когда они встретятся снова? Суждено ли ему увидеть сына еще раз?.. — Марк Гаврилович, — обратился Петр к нотариусу, — у меня к вам еще одно дело имеется. Вот, — он протянул ему кожаную папку, — извольте ознакомиться. Я хотел бы заверить и оформить все так, как и подобает. — Это… ваше завещание, Петр Иванович? — глядя на него поверх очков, спросил нотариус, открыв папку и прочитав вложенный в нее документ. — Да, именно так, — кивнул Петр. — Завещание. Мне хотелось бы, чтобы все было сделано как должно и… дожидалось своего часа. — Не извольте беспокоиться, дорогой Петр Иванович, все сделаем, как говорят, в наилучшем виде. Вам придется некоторое время подождать, так как, сами понимаете, потребуется ваша подпись. — Разумеется, Марк Гаврилович. Я подожду. Но мне хотелось бы покончить с этим сегодня. — Конечно же, как изволите! Петр давно уже подумывал о том, чтобы составить новое завещание, а теперь решил, что откладывать больше не стоит. Прежде его единственным наследником был Григорий, но сейчас, коль скоро жизненные обстоятельства изменились, требовалось внести кое-какие коррективы. Разумеется, Петр надеялся дожить до того дня, когда Ларочка с Левушкой вырастут, станут совершеннолетними, смогут сами позаботиться о себе и о своей семье, но тем не менее, стоило подстраховаться. Он старался воспитывать сына и дочь так, чтобы они твердо знали: самое ценное, что у них есть — это их семья, и они должны беречь ее, заботиться о ее благосостоянии. Кроме того, им должно любить и оберегать друг друга, и разумеется, почитать своих родителей. Ему хотелось думать, что его любимые дети сумеют распорядиться наследством разумно, и впредь они будут заботиться о чести рода Червинских. Состояние, что он нажил за эти годы, а это, вне всяких сомнений, более чем солидная сумма, поровну делилось между сыном и дочерью, а если вдруг все же случится так, что они вынуждены будут принять наследство раньше, чем станут взрослыми, попечителем станет, разумеется, их мать. Все остальное движимое и недвижимое имущество и капиталы отойдут к Ларисе. Петр полагал, что это самое малое, чем он сможет отблагодарить свою жену за всю ту любовь, что она ему подарила, за счастье, что она ему доставила, за радость жизни, которую ему вернула, за все годы, проведенные рядом с ней. Если бы не она, трудно сказать, что с ним сталось бы. Для Петра теперь будто бы и не существовало прежней жизни, все, что было до Ларисы, казалось лишь тяжелым, перепутанным сном. Его любовь к ней с каждым днем только крепла, и потому Петр ничего так не желал, как обеспечить ее будущее. У него сжималось сердце всякий раз, когда он думал, что придет однажды день, когда Лариса останется одна, и ей придется учиться жить без него. Впервые эта мысль посетила Петра в тот день, когда Григорий был осужден на каторжные работы, а у него самого вдруг сделалось плохо с сердцем. Петр вдруг ясно осознал, насколько коротка жизнь вообще, а его жизненный путь уже подошел, так сказать, к повороту. Ему больно было даже представить, что было бы с ним, если бы вдруг, не приведи господь, он потерял свою жену. Но думать о том, что придется пережить ей, когда его не станет, было еще более невыносимо. Тем не менее, это, если разобраться, закон жизни. Никто не вечен, а Петр к тому же давно не молод. — Знаете, Петр Иванович, — сказал ему не так давно Александр Васильевич Дорошенко, — я, честно признаться, немного завидую вам, по-доброму, конечно. Они сидели в гостиной в Червинке, пили чай, мирно беседовали о всяких пустяках и смотрели на Ларочку с Левушкой, которые сидели поодаль. Они рассматривали подарки, что привез им крестный и выясняли, чей же подарок лучше. — Вы счастливый человек, — грустно улыбнулся Александр Васильевич. — Вы правы, — ответил ему Петр, глядя при этом на своих детей. — Они — это самое ценное, что мне удалось получить от жизни. Мне только об одном стоит пожалеть: что так… поздно все пришло. И что так мало осталось. Но тут уж ничего не поделаешь, знать, так было на роду написано. Петр знал одно: нельзя допустить, чтобы его жена и дети остались совсем одни, без помощи и поддержки. Именно поэтому он стал понемногу обучать Ларису всем тонкостям ведения дел. — Хозяйство у нас с тобой, сама видишь, большое, а одному мне не так-то просто со всем управляться. Я хочу, чтобы ты помогла мне немного, — сказал он ей. — Петр Иванович, да я… Я ведь в этом ровным счетом ничего не понимаю! — пожав плечами отозвалась Лариса. — Ну, — подмигнул ей Петр, — выучиться всем премудростям — дело нехитрое. Было бы желание. — Раз так, — отозвалась Лариса, — я готова. По мере сил, разумеется, стану помогать вам. Лариса оказалась на удивление способной ученицей, мало-помалу она досконально разобралась во всем, так что Петр смело мог называть жену своей правой рукой. На махорочном заводе, стоит сказать, Лариса распоряжалась теперь практически единолично, и получалось у нее превосходно, а две табачные лавки, которые также приносили немалый доход, были целиком и полностью ее начинанием. — Мне надо было сразу подарить тебе завод, — улыбался Петр, — и тогда Червинские всю дорогу были бы первыми в нашем уезде! И что бы я без тебя делал, дорогая? — он обнял Ларису, прижал к себе и крепко поцеловал. — Я рада, что смогла помочь тебе, — ответила Лариса. — Кроме того, ты оказался прав: это вовсе несложно. Сейчас Петр стал постепенно вводить Ларису и в управление поместьем, поскольку ему самому, к чему скрывать, уже тяжеловато заниматься всем в одиночку. Не так давно Петр вновь стал временами чувствовать себя не очень хорошо. Если ему случалось засиживаться за делами допоздна или же он слишком нервничал, скажем, из-за нерадивости работников и приказчиков, у него, как и тогда, в день суда над Григорием, начинала кружиться голова, а сердце принималось колотиться, точно сумасшедшее. Поначалу он отмахивался от болезни, уверял себя, что просто-напросто устал, и ему нужно немного передохнуть. Но однажды ему вдруг сделалось худо прямо за обедом, и Лариса тут же велела пригласить доктора. Осмотрев больного, врач покачал головой и заявил, что Петр Иванович слишком уж легкомысленно относится к своему здоровью. — Я ведь вам не раз уж говорил, Петр Иванович, — укоризненно взглянул он на Петра, — что надобно беречься, почем зря не напрягаться, следить за своим самочувствием. Теперь снова придется запереть вас на недельку-другую дома. — Доктор, — поморщился Петр, — право, это лишнее. Я чувствую, что здоров, и со мною все в порядке. — Видите, дорогой Семен Аркадьевич, — вздохнула Лариса, — он попросту упрям, и его невозможно переспорить. — Думаю, нам придется сделать это во что бы то ни стало, — покачал головой доктор. Он передал Ларисе порошки и капли, наказав следить, чтобы Петр принимал их строго по расписанию — утром и вечером, а заодно напомнил о том, что больному показан полный покой. — Семен Аркадьевич, — в упор взглянул на доктора Петр, когда Лариса вышла, — прошу вас, задержитесь еще на пару слов. Скажите прямо: мне… недолго осталось, верно? — Ну что за глупости, Петр Иванович? — возмутился доктор. — Право слово, даже неловко слышать от вас этакие речи. — Я ведь не мальчик, Семен Аркадьевич, и все понимаю. Просто скажите мне… — Я могу вам одно сказать, Петр Иванович, если вы продолжите столь наплевательским образом относиться к себе, то… Ничего не смогу вам обещать! А вот ежели будете беречь себя, то в этом случае, с вами все будет в порядке. — Что ж, — вздохнул Петр, — благодарю вас, Семен Аркадьевич!

***

Когда с составлением завещания было покончено, Петр, поблагодарив нотариуса, отправился домой. По крайней мере, теперь он больше не будет волноваться об этом. Если вдруг с ним случится что-нибудь, ни Лариса, ни дети ни в чем не будут нуждаться, и никто не сможет навредить им, или оспорить их права. Заглянув также и на завод, дабы убедиться, что там все в полном порядке, а заодно напомнить управляющему и его помощникам, чтобы в положенный срок подготовили полный отчет за текущий месяц, Петр узнал, что Лариса Викторовна лично напомнили об этом еще третьего дня, и завтра к полудню все будет готово. Затем Петр заехал еще и в кондитерскую лавку за засахаренными орехами. Ларочка с Левушкой их обожали, а ему хотелось побаловать их. Тем более, они целый день сегодня его не видели и наверняка соскучились, как, впрочем, и сам Петр. Заодно он купил еще и миндальных пирожных для Ларисы, вспомнив вдруг, как приносил ей их чуть ли не каждое утро, когда они жили в Париже. Лариса в то время носила Ларочку и Левушку, и ей постоянно хотелось моченых яблок. А где их достать в Париже? Петр купил ей, помнится, на рынке самых кислых, какие только нашел, и Лариса очень быстро пристрастилась к ним. А потом она полюбила миндальные пирожные, и Петр не упускал возможности порадовать ее… Потом он сидел в столовой напротив Ларисы, глядя, как она пила чай, ела пирожные и, улыбаясь, смотрела на него с безграничной признательностью: — Ах, Петр Иванович, я думала, умру без этой пищи богов! — Все ради тебя, дорогая, — отозвался он. Лариса была такой трогательной и такой красивой в тот момент, что у него сердце заходилось: — Как же я тебя люблю! — прошептал он ей на ухо, подойдя к ней сзади и обнимая за плечи. — Петр Иванович, — я же подавлюсь, — смеялась Лариса. С того дня прошло десять лет, но они с Ларисой помнили все чуть ли не по минутам. Иногда Петр говорил, что хорошо было бы вновь отправиться в путешествие. Скажем, можно было бы принять приглашение Николая Дорошенко и поехать к нему и Елене Александровне в Варшаву на будущее Рождество. — Петр Иванович, доброго вам вечера! — поприветствовал его Тихон. — Прикажете подать вам ужин? — Может, чуть позже, Тихон, — ответил Петр. — Что Лариса Викторовна и дети? — Они в детской, кажется, — улыбнулся Тихон, — после ужина пани отправила Льва Петровича и Ларису Петровну отдыхать, а потом пошла проведать их. Да, — вспомнил он, — по поводу урожая с дальних наделов: староста приезжал, отчитался. Лариса Викторовна приняли его, как и полагается. Ежели хотите, я могу… — Позже, Тихон, — кивнул он. — Устал я сегодня. А кроме того, раз Лариса со всем уже разобралась, то… — он замолчал, чтобы перевести дух. — Петр Иванович, вам плохо? — мгновенно встревожился Тихон. — Нет, все в порядке, — отмахнулся Петр. — Ступай покуда. Передохнув несколько минут в гостиной, Петр направился в детскую. Он медленно поднялся наверх, сил, кажется, совсем не осталось, и потому Петр вынужден был чуть ли не на каждой ступеньке останавливаться, чтобы отдышаться. — Старая ты развалина! — с досадой проворчал он и чуть приоткрыл дверь детской. — Перед утренней зарею Братья дружною толпою Выезжают погулять, Серых уток пострелять, Руку правую потешить, Сорочина в поле спешить, Иль башку с широких плеч У татарина отсечь… Лариса читала детям «Сказку о мертвой царевне…». Сын и дочь просто обожали, когда она читала им вслух, поскольку Лариса обычно задействовала свои актерские способности, исполняя все роли сразу, и не заслушаться было просто невозможно. Вот и сейчас Ларочка с Левушкой слушали мать, чуть не раскрыв рты от изумления. Лариса практически не смотрела в книгу, поскольку сказку эту оба, и Левушка, и Ларочка, любили с давних пор, и читана она была им уже не раз. Левушка взмахнул над головой воображаемой саблей, и подскочил на месте: — Эх, я бы тоже так! И уток пострелять, и сорочина в поле спешить… Я был бы старшим богатырем, вот! — Ты был бы шутом у старого царя, — фыркнула Ларочка и легонько толкнула брата в бок. — А ты сейчас будешь спящей царевной, — погрозил он ей кулаком. — Я и так царевна! — гордо задрала нос Ларочка. — Правда, маменька? — Насколько я понимаю, — Лариса отложила книгу, — слушать дальше вы не хотите? В таком случае… — Нет! — хором воскликнули Левушка с Ларочкой. — Мы больше не будем! Читайте, маменька! Лариса улыбнулась, ласково потрепала по голове их обоих, вновь раскрыла книгу. — Рapà! — обрадованно вскричал Левушка, заметив стоящего в дверях Петра. — Идите к нам! Но Ларочка уже опередила брата, вскочила со своего места и бросилась к отцу: — Где же вы были так долго, papà, мы так скучали, правда? — она обернулась к Ларисе и Левушке. — Действительно, — Лариса подошла к нему, положила руки на плечи и встревоженно вгляделась в его лицо. — Я уже начала волноваться. — Ничего, все в порядке, — Петр обнял и поцеловал всех троих по очереди. — Просто у меня были важные дела. — Что ж, думаю, вам надобно как следует отдохнуть. Лара, Левушка, вы пока поиграйте вдвоем, только смотрите, чтобы все было тихо и мирно. Я пришлю Арину и Савелия, дабы присмотрели за вами. — Маменька, можно мы побудем с вами? — умоляюще посмотрела на нее Ларочка. — Чуть позже, милая, — Лариса погладила ее по голове. — Не надо капризничать, вы же у меня уже совсем взрослые, правда? Лариса взяла Петра под руку, и они направились в спальню. После того, как она помогла мужу переодеться и лечь в постель, Лариса достала из шкафа хрустальный пузырек, налила в стакан воды и принялась отсчитывать нужное количество капель. — Лариса… — покачав головой, тихо проговорил Петр. — Я тебя уверяю, что это лишнее. Ему не хотелось лишний раз волновать ее, но глупо было надеяться, что она ничего не заметит. Лариса зорко следила за его здоровьем, и если замечала хоть малейшее ухудшение, тут же принималась хлопотать вокруг него с лекарствами. Петр терпеть не мог чувствовать себя слабым и беспомощным; в конце-то концов, что он, младенец неразумный или немощный старец?.. «Да, именно так, — шепнул ему внутренний голос, — в немощного старца ты медленно, но верно и превращаешься». Ему казалось иной раз, что чем больше он будет слушать все, что говорит Семен Аркадьевич, и принимать все его пилюли, тем быстрее произойдет сие превращение. — Вот, выпей-ка, — Лариса протянула ему стакан. — И сразу станет легче. — Пошло оно все к черту! — выругался Петр. — Ларис, я прошу тебя… Ну не хочу я эти капли! — Петенька, — закатила глаза Лариса, — право слово, даже Левушка меньше капризничает, когда у него болит горло, и надобно принять микстуру! Вот так, — словно маленькому ребенку, она помогла ему поправить подушку, сесть на постели и аккуратно подала стакан с каплями. — Понемножку… И все будет в порядке. — Твое здоровье, милая! — хмыкнул Петр и залпом осушил стакан. — И стоило так упрямиться? — проговорила она, целуя его. Петр глубоко вздохнул и откинулся на подушку: — Как я устал, Лариса, ты бы знала! — прошептал он. — До смерти надоели мне и лекарства эти, и все остальное. Состояние это… Будто я теперь форменное ничтожество, немощное и никчемное. Черт!.. — Тшш! — Лариса села рядом, крепко обняла его за плечи. — Ну, что ты, не надо, прошу, не говори так! — Не хочу я тебя мучить, Лариса, — тихо проговорил он. — А получается… — Петенька! — Лариса чуть отстранилась, взглянула ему в глаза и легонько толкнула в плечо. — Чтобы я не слышала больше подобного! — Она вновь придвинулась ближе и обняла его. — Не смей даже думать так, понятно? Никогда… не смей. Ты у меня самый лучший на свете, ты… жизнь моя, мое счастье, разве я мало повторяла тебе эти слова? — быстро отвернувшись, она тихо всхлипнула. — Лариса, — он вздохнул и обнял ее в ответ. — Ну, прости ты старого дурака! — проговорил он, еще крепче прижимая ее к себе. — Наверное, дело в том, что я устал слишком за сегодняшний день. Надо было деньги отправить для Гришки. Вспомнил опять о нем… Все думал, как он там. — Ты устал, верно, — проговорила Лариса. Она вновь повернулась к нему и нежно провела ладонями по голове, по щекам и по плечам. — Отдохни, родной мой, поспи… Ты поспишь спокойно, наберешься сил, и все будет по-прежнему. Вот увидишь, завтра будет новый день, и тебе станет лучше… Спи, любимый мой, дорогой, а я буду здесь. Никуда не уйду, никогда тебя не оставлю. Я рядом, я с тобой… Она поцеловала его, прилегла рядом, положила голову ему на плечо. Когда дыхание мужа выровнялось, Лариса, убедившись, что он уснул, осторожно приподнялась, поцеловала его в щеку и снова легла рядом.