Круги по воде

Март 1854 г.

— Что значит «лошадей нет»?! — Григорий, окончательно выйдя из себя, готов был броситься с кулаками на смотрителя почтовой станции. До дома осталось всего-то ничего, и вдруг такая досада: придется теперь потерять целый день, проторчав без толку под Черниговом. Хотя он, между прочим, своими ушами слышал несколько минут назад, как смотритель отдавал распоряжения о подготовке экипажа какой-то женщины. — Вы что, за дурачка меня вздумали держать? Я же сам видел и слышал: вы только что предоставили лошадей некоей пани! — Да, — развел руками смотритель, — верно, но дело в том, что госпожа Листопадова прибыла раньше. — А меня это не интересует! — высокомерно взглянул на него Григорий. — Я заплачу вам втрое больше, ежели хотите, но лошади должны у меня быть через час, понятно вам? — Ну, — замялся смотритель, — не знаю, право слово, богом клянусь, не знаю, что предпринять, пан Червинский! — Откажите этой… как вы только что сказали? Чай, не государыня императрица, пусть подождет. Я же тороплюсь! Мне нужно как можно скорее попасть в Нежин! — Госпожа Листопадова тоже торопится, пан Червинский. Она ведь известная актриса, едет издалека и… — Мне нет до того никакого дела! — прикрикнул Григорий. — Я плачу вам двойную цену, и вы даете мне лошадей. Точка! — Что ж, пан Червинский, — вздохнул смотритель, — если вы договоритесь с госпожой Листопадовой, то… — Я еще должен с нею договариваться? — фыркнул Григорий. — Да вы спятили, милейший! В самом-то деле, у него с головой все в порядке? Не хватало только перед актерками расшаркиваться! — Но послушайте… — смотритель не договорил, потому что как раз в ту самую минуту, когда он явно собирался привести Григорию очередную глупую отговорку, к ним подошла та самая мадам Листопадова. Григорий усмехнулся, встретившись с ней взглядом: да уж, на благородную пани она явно не тянет, хотя и хочет таковой казаться. Одета она была дорожное темно-синее платье и плащ, на голове — уже вышедшая из моды шляпка. Да в столице ее бы на смех подняли в таком наряде и освистали. Знаменитая актриса — курам на смех! — Сударь, — обратилась она к смотрителю, — мы намерены тронуться в путь через несколько минут, и поэтому мне бы хотелось… — Раиса Мироновна, голубушка, — залебезил перед нею смотритель, — тут такое дело… Даже не знаю, как сказать. Словом, пан Червинский, — он указал ей глазами на Григория, — тоже торопится в Нежин. И ему также желательно оказаться там как можно скорее. Поэтому… может быть, вы возьмете его с собой? Ведь ехать-то не так далеко, а место в экипаже есть. — Ну что ж, — пожала плечами Листопадова, — пожалуй… Григорий же окончательно вышел из себя: этот человек спятил, что ли? — Вы, милейший, совсем рехнулись? Я не поеду с нею вместе, потому что привык и желаю ехать один, о чем я вам уже говорил! Послушайте-ка, сударыня, уступите мне ваш экипаж. Я вам заплачу, если надо. — Боюсь, сударь, это невозможно, — мягко улыбнулась ему Листопадова. — Мы спешим и потому должны ехать. Кроме того, мы заплатили, и уступать я никому не намерена. Оказать вам любезность — извольте. Но коли вы того не желаете, как же я могу вас неволить? — Вы соображаете вообще, с кем разговариваете? — гордо вскинув голову, презрительно взглянул на нее Григорий. Нет, только подумайте, какова нахалка! Можно подумать, это она ему милость оказывает, совсем уже стыд потеряла. Чтобы Григорий Червинский просил одолжения у какой-то актерки, да виданное ли это дело?! — Мама Раиса, что тут происходит? — к ним быстрым шагом подошла еще одна нимфа, судя по всему, товарка Листопадовой, или может быть, ее дочь. Эта девица, как успел заметить Григорий, бегло окинув ее взглядом, была значительно моложе, и одета она была куда приличнее. Во всяком случае, ее отделанный мехом капор с вуалью, не вызывал желания нацепить его на огородное пугало, потому что ни на что другое не годился. Видимо, эта прелестница более удачливая актриса, и денег у нее поболее, чем у мадам Листопадовой. В другое время Григорий рассмотрел бы ее повнимательнее, особенно если бы она соизволила откинуть вуаль с лица, и, может быть, даже попытался завязать более тесные отношения, но сейчас у него и без того проблем хватало. — Ничего, милая, — улыбнулась ей Листопадова, — просто сей юный господин хочет перекупить у нас лошадей. Господин смотритель же предложил ему доехать до Нежина с нами. — Вот еще! — буркнул Григорий. — Господа, — взмолился смотритель, — давайте решим все миром. — Так за чем же дело стало? — пожала плечами спутница Листопадовой. — Этот господин не желает ехать с нами, Ларочка, — отозвалась та, — ему надобно ехать в одиночестве. — Понятно, — хмыкнула Ларочка. — Что ж, — она окинула Григория презрительным взглядом, — в таком случае… пускай едет! — Но… — Путь он забирает лошадей себе, мама Раиса! — отчеканила Ларочка. — Мы же с тобою подождем. Тебе ведь не повредит отдохнуть несколько часов, и не будет особой беды, коли мы приедем в Нежин завтра. А вам, сударь — доброго пути! — последние слова она произнесла таким тоном, будто хотела сказать «да что б ты издох». После чего она взяла Листопадову под руку, и обе удалились, не удостоив ни Григория, ни смотрителя ни единым словом. — Дочка-то оказалась сговорчивее, — проворчал Григорий. Даром что держала себя чуть ли не княгиней! Но нет худа без добра, — подумал он, одергивая свой новенький мундир, — не придется больше тут торчать впустую. Уже к вечеру он будет в Нежине, а завтра утром — обнимет матушку. Как же он соскучился!

***

Все ж таки, что ни говори, Григорию грех жаловаться на свою родню. Матушка у него — самая лучшая на свете, и он может довериться ей целиком и полностью. Она никогда, ни единого раза, ни в чем не отказала ему. Матушка понимает его, как никто другой на этом свете, она прекрасно осведомлена обо всех потребностях молодого и честолюбивого человека, благородного дворянина, уважаемого в своем кругу. Ведь именно матушка настояла на том, чтобы Григорий поехал учиться в столицу, а не торчал в глуши, как, скажем, этот надутый индюк — сын Александра Дорошенко. Григорий прекрасно помнил, как Николя в детстве посмеивался над ним, называл неуклюжим, когда ему удавалось, скажем, первому добежать до противоположного конца сада или залезть на яблоню. Григорий же попросту не хотел играть в те глупые игры! Ну и что, где теперь Николя? Служит, видите ли, у вице-губернатора! Много ли там можно выслужить, вот в чем вопрос. Отец, конечно, говорит, что Григорий ни бельмеса не смыслит, а на самом деле Николай вытянул счастливый билет и далеко пойдет, но это — лишь слова. Отец и сам ничего не понимает! Разве может он постигнуть, что положение Григория иное. По рождению и по способностям своим он, разумеется, выше всех этих Дорошенко, Косачей и прочих. Они — всего лишь простые провинциальные дворянчики, Косачи так и вовсе мелкопоместные. А он — Григорий Червинский! Представитель древнейших и благороднейших родов. Латынины, род матери, вели свою историю с древнейших времен, и представители его были известны всем, от Варшавы до Петербурга. Предки его служили при царском дворе, а оба деда — отличились в войне 1812 года. Матушка все детство ему рассказывала о своей семье, и истории эти маленькому Грише заменяли сказки. Когда он подрос, то, разумеется, имел возможность ознакомиться с историей своего рода. Да, конечно, фамилия отца несколько портила картину, но… что поделать. Дед отца, которым он отчего-то страшно гордится, был всего-навсего простым торговцем. Вот отец, видимо, в него и пошел, у него в крови: продавать, покупать, считать каждую копейку. С этим остается только смириться, потому что отца, судя по всему, не переделать. Наверное, именно оттого, что отец не может похвастаться благородным происхождением, он и не в состоянии понять: Григорий достоин большего, нежели торчать в поместье, думать лишь об урожае да покупке каких-нибудь там лошадей или свиней, пить вечерами коньяк с соседями, играть с ними в карты и обсуждать тот же урожай или засуху. Ну и еще время от времени развлекаться с дворовыми девками. С неотесанными, невежественными крестьянками! Отцу, конечно, по душе такая жизнь, потому что слаще морковки он не едал. Да и на большее-то его не хватит. Впрочем, он и не достоин большего, если уж говорить начистоту. Но Григорий себе такой судьбы не хотел! Он мечтал жить в Петербурге, вращаться в высшем свете, встречаться с самыми уточненными великосветскими красавицами. Такими, как, например, Катрин Левицкая. Последние полтора года оказались для Григория раем, поскольку прожил он их в объятиях сией прелестницы. Собственно, познакомились они еще в Германии, на одном из рождественских балов. Катрин и ее муж путешествовали по Европе, и в ту зиму жили как раз в Лейпциге. Григорию понравилась эта женщина: статная, высокая блондинка, — он любил именно такой типаж. Правда, кроме пары танцев да одного единственного поцелуя украдкой, большего, разумеется, он не добился. Рядом с Катрин был ее муж, граф Левицкий, а он, как говорили, был безумно ревнив. Собственно, во многом ради ее прекрасных глаз Григорий и решился оставить порядком уже поднадоевший Лейпциг вообще и университет в частности. Во второй раз они с Катрин встретились ровно через год, уже в Петербурге, на приеме у одного из добрых знакомых Даниила Кадочникова, куда последний Григория и пригласил. Даниил же и представил своего друга мадам Левицкой, и с того дня Григорий с Катрин не расставался. С мужем своим она к тому времени уже разошлась. Вернее, он окончательно махнул рукой на фривольный ее образ жизни и отбыл в имение, куда-то аж в Ярославскую губернию. Катрин же осталась проживать свое состояние в столице. От отца ей досталось сто пятьдесят душ и усадьба под Москвой, которую она выгодно продала. — На мой век мне хватит, — любила повторять она. Катрин стала, если так можно выразиться, его наставницей в науке «страсти нежной», как говорил поэт. С ней ему было так хорошо, что он не думал больше ни о ком и ни о чем. Пусть бы время остановилось, а весь мир катился к чертовой матери. Григорий был счастлив со своей очаровательной любовницей, а больше ему ничего не было нужно. Григорий переехал жить к Катрин на квартиру на Малой Морской, которую она сняла специально для, как она выражалась, своего милого красавчика. — Какой же ты… Ты просто не представляешь сам, насколько хорош, mon chéri! — говорила она ему. — Ах, как бы мне хотелось всю жизнь провести рядом с тобою! — Я целиком и полностью разделяю это желание, душа моя! — отвечал ей Григорий. Они вдвоем ездили по всем празднествам и гуляньям, театрам, балам и приемам. На лето же отправлялись в Гатчину, где Катрин снимала дачу. Собственно, именно поэтому Григорий отказался ехать домой. Мать наверняка обиделась на него, но согласитесь, общество милой Катрин и Гатчина куда как лучше Нежина и общества дражайшего вечно всем недовольного батюшки. Отец присылал Григорию полные гневных проповедей письма, в которых называл его транжирой и повесой, и грозился, что не пришлет более ни гроша, ежели Григорий не прекратит сорить деньгами. Скупердяй! Вот она, вся его подлая натура: настоящий скряга, у которого зимой снега не выпросишь. Григорий до сих пор не простил отцу, что по его милости он вынужден был вести в Германии полуголодное существование. Как можно жить на жалкие двести рублей в месяц? Спасибо матушке, которая тайком от этого тирана присылала ему время от времени еще денег, судя по всему, то, что ей удалось утаить. Просто невыносимо, что Григорию приходится унижаться перед отцом, и словно подачку у него выпрашивать, а ведь он — единственный наследник. Так что отец не имеет никаких прав отказывать ему в достойном содержании. Когда же состояние Катрин изрядно поредело, они уже не могли жить на широкую ногу. И она… нашла себе нового, более богатого и удачливого любовника и уехала с ним в Париж. О Париже, стоит сказать, она давно мечтала, и Григорий заикнулся один раз в очередном письме отцу, что неплохо бы ему получить немного денег, дабы съездить в Париж и отдохнуть. Отец, словно в насмешку, прислал ему сто рублей и написал, что дескать нынче неурожай, лишних денег у него нет, а что до Парижа, так Гриша и в столице неплохо отдыхает. Будь отец рядом, Григорий придушил бы его голыми руками! Господи, ну когда уже придет тот момент, когда он сможет наконец-то распоряжаться своими капиталами единолично?! В тот день у них с Катрин вышла серьезная размолвка, она заявила ему, что не станет больше содержать любовника, так как силы ее на исходе. А вскоре и вовсе объявила, что уходит от него навсегда. Не то чтобы Григорий сильно огорчился, ему уже успели надоесть ее прелести. Но все же было обидно, что из-за скупости и склочного характера отца Григорий был вынужден стерпеть унижение еще и от любовницы. Вот если бы он сам, первый, бросил ее, был бы совсем другой разговор. Григорий смертельно устал от бесконечных попреков собственного отца. Хорошо еще, что это были только письма, доведись ему жить с отцом бок о бок и выслушивать весь этот бред лично — проще было бы застрелиться. Почему, ну почему у него такой отец? Вот, скажем, тот же Александр Дорошенко. Да, он тоже тот еще скряга, на редкость самодовольный тип, мнящий себя пупом земли, но он заботится худо-бедно о своем сыне. Пристроил его на службу, наверняка содержит должным образом. Да и раньше, когда они были детьми… Взять хоть тот давний случай: почему Гриша подрался с Николя, сейчас уже и не вспомнить. Но Александр Васильевич тогда лишь мягко пожурил Николя, а отец — наказал Григория розгами. У него вообще мания какая-то: чуть что — пороть розгами, будто не родной сын перед ним, а какой-нибудь грязный крепак. И ладно бы Григорий был виноват, так ведь нет же! Ну, подумаешь, проигрался в карты, все проигрывают. Или как тогда, когда они с приятелями сбежали из гимназии и провели целый день в парке. Директор нажаловался отцу, и когда Григорий приехал домой, тот высек его, точно Сидорову козу. Даже теперь, когда Григорий стал взрослым, отец не оставил своей дурацкой привычки поучать его и постоянно указывать, что вот де он, отец, все знает лучше, а Григорий — всего лишь желторотый глупец. Как же ему это надоело! Когда стало известно, что государь император объявил о вступлении в войну, Григорий понял, что надо делать. Он тут же подал прошение на высочайшее имя и написал отцу, что намерен поступить на службу. К вящему его удивлению, отец сразу же ответил ему, что наконец-то Григорий взялся за ум, чему он безмерно рад и, что было вовсе уж удивительно, значительным образом раскошелился. «Ты должен теперь соответствовать высокому званию дворянина и боевого офицера, дорогой мой сын, дабы показать, что ты достоин благородного имени предков своих. Помни о чести своей, не забывай, что принадлежишь к славному роду Червинских. Будь же горд и достоин своей фамилии, не посрами, сын!» — написал ему отец. Григорий лишь усмехнулся, когда прочитал эти строки, ему захотелось смять письмо и бросить отцу в лицо. Опять завел свою песню про честь рода, которую заводил всякий раз, когда начинал учить Григория жизни. Будь достоин, приумножь славу, не осрами!.. Придумал бы, право, что-нибудь поновее. И кажется, он так до конца и не поверил, что Григорию действительно есть хоть малейшее дело до этой самой дурацкой чести! Ну ничего, посмотрим, как он запоет, когда Григорий действительно покроет славой имя Червинских. О нем еще заговорят, как о настоящем герое, и вот тогда отец по-настоящему раскается в том, что так пренебрежительно относился к нему.

***

— Подъезжаем, пане! — крикнул Григорию кучер. Впрочем, Григорий это и без него прекрасно знал, что вот сейчас они свернут с дороги, и можно будет увидеть дом. Григорий, разумеется, не сомневался, что маменька будет рада. Она наверняка ждет его, да и ему, чего греха таить, хотелось с ней увидеться и попрощаться, благо, в расположение черниговского полка ему надлежало прибыть еще через три дня. Хорошо все же, что ему удалось достать лошадей на той почтовой станции, иначе ехать домой уже не было бы никакого смысла. Матушка безумно обрадовалась, увидев своего милого мальчика. Объятиям, слезам и радостным восклицаниям, казалось, не будет конца. Даже отец соизволил чуть улыбнуться, увидев сына, пожать ему руку и проговорить, повернувшись к матери: — Ну вот, Анна Львовна, поглядите-ка, каков орел! Пари держу, он у нас славным воякой станет, ведь так, Гришка? — обратился к нему отец, подмигнув при этом. — Не извольте сомневаться, батюшка! — усмехнулся Григорий. Матушка лично проводила его в комнату, помогла разложить вещи и весь вечер суетилась вокруг него за ужином. Она подкладывала Григорию на тарелку куски жаркого повкуснее, пододвигала соленые грибы, свежие пироги и варенье. — Кушай, радость моя, — приговаривала она, глядя на него с умилением. — Дождались вы своего праздника, верно, Анна Львовна? — заметил отец, оторвавшись от газеты. — Прилетел домой ваш птенчик, теперь над ним можно вдоволь квохтать. Впрочем, это хотя бы объяснить можно, — прибавил он вполголоса. — Петр Иванович!.. — маменька взглянула на него с укоризной. — А в чем дело? — недоуменно перевел взгляд с матери на отца Григорий. Матушка накрыла его ладонь своей: — Да ничего, Гришенька, все в порядке. Это… Петр Иванович просто пошутил, верно? — она подняла на отца умоляющий взгляд. — Пошутил, — легко согласился отец. — И не слишком удачно, не обращай, Гришка, внимания. Матушка, вздохнув с облегчением, тут же перевела разговор на другую тему и рассказала, что сын Косачей Алексей также отправился на войну. — Софья Станиславовна так переживает на него, — вздохнула она, — и я теперь могу ее понять. — Лешка — молодец, не пропадет там, я даже не сомневаюсь, — сказал отец. — Он ведь и так уже сколько времени в одиночку вынужден содержать всю семью. А теперь вот — посчитал, что первейший долг его — служить государю и отечеству. Федька, царствие ему небесное, гордиться мог бы таким сыном. Матушка еще раз вздохнула, а Григория просто передернуло: отец как всегда в своем репертуаре. Нашел тоже, кем восхищаться — Косачем! Да какое ему вообще дело до этих голодранцев, лучше бы о сыне своем родном побеспокоился. Как-никак Григорий завтра тоже на войну уезжает. Впрочем, чего и ждать от него, он всегда был этаким сухарем… До глубокой ночи Григорий сидел потом в комнате матушки, и она никак не желала отпускать от себя своего любимого сына. — Я не хочу ни мгновения, проведенного рядом с тобою, терять, — сказала она. — Ведь уже завтра ты уедешь, Гришенька. И кто знает, — украдкой она смахнула слезу, — когда мы вновь свидимся? Матушка распорядилась принести в свою комнату еще чаю с вареньем, и до самой полуночи пересказывала последние нежинские новости. Григорий, конечно, лучше отправился бы к себе, по дороге мимоходом зажав в темном уголке какую-нибудь хорошенькую крепачку, но огорчать матушку все же не хотелось. Вот и пришлось выслушивать, как жена Амвросия Суслова серьезно захворала, ее муженек тем временем тайком бегает на свидания к какой-то вдовушке, живущей в городе, жена пана Лысенко понесла седьмого ребенка, дочь Александра Дорошенко отправилась в киевский пансион, а Лидочка Шефер теперь сделалась одной из самых богатых представительниц славного нежинского купечества. — Лидочка нынче одна все свои дела купеческие ведет, притом, не хуже любого мужчины! А еще устраивает самые пышные в нашей округе приемы. — Жаль, — протянул задумчиво Григорий, — что не успею туда попасть. Ну да ничего, вот вернусь, и тогда уж… Матушка, просияв, кивнула ему и поцеловала в лоб. — Однако же, — Григорий в ответ поцеловал ей руку и поднялся, — поздно уже. Пора бы отдохнуть. Да и отец наверное уже должен прийти… Время позднее. — Петр Иванович должно быть уже лег, — пожала плечами матушка. — Он, — прибавила она, отведя взгляд, — ночует не здесь. Его спальня в другом крыле. Григорий присвистнул и удивленно приподнял брови; он хотел было отпустить едкую шуточку, но решил не конфузить мать. Пожелав ей спокойной ночи, он отправился наконец к себе. Однако же, если подумать серьезно, то… отец опять ведет себя как неотесанный чурбан и выказывает пренебрежение своей жене. Небось, вся дворня уже в курсе и потешается над ними. Хотя… может быть, дело в том, что он по старости своей (ведь лет-то отцу уже много) не способен более, так скажем, исправно исполнять свой долг? В таком случае — поделом ему. И пускай смеются! Это даже забавно. Утром отец и мать провожали Григория в дорогу. Уже стоя на крыльце, готовый сесть в экипаж, Григорий в последний раз обнял родителей. Мать расплакалась, обнимая его; безостановочно всхлипывая она целовала его и повторяла лишь: — Господь тебя храни, сынок! Пусть убережет тебя пресвятая Богородица! И ты… Гришенька, свет мой, сыночек милый, береги себя, умоляю! — Да ну будет уж вам, Анна Львовна! — отец подошел к ним и мягко отстранил мать. — Он же офицер в конце-то концов, а не сопливая девка. Он порывисто обнял Григория, вздохнул еле слышно и тихо проговорил, глядя прямо в глаза: — Гляди, Гришка, война — это тебе не парады да попойки в столице. Словом, взрослей, сын, пора уж. Ума набирайся. Помни всегда о чести своей, и… да хранит тебя Господь! — Благодарю, батюшка! — хмыкнул Григорий. «Ничего, — подумал он, уже усевшись в экипаж, — мы еще поглядим, что вы, папенька, запоете, когда я вернусь героем, овеянным славой. Вот тогда-то вы и поймете, чего на самом деле стоит ваш сын. И вам обязательно станет стыдно за то, как мало вы его ценили!»