Круги по воде

Май 1876 г.

В общем-то все было уже решено, и Григорий был прекрасно об этом осведомлен, но тем не менее, стоя у дверей урядника в управлении, он чувствовал, как сильно колотилось сердце. — Да заходите же, чего зазря на пороге топтаться? — раздался грубоватый, но в то же время довольно добродушный голос господина Реброва, урядника. — Добрый день, господин урядник! — Григорий, как того и требовал порядок, склонил голову. — Заходите, Григорий Петрович, — урядник кивком указал ему на стул, стоящий напротив его собственного стола. — Что ж, все в порядке, как вам, должно быть известно. Ну, что же… Вот, извольте, — он протянул ему небольшой конверт, — ваши документы и подорожная. Григорий закусил губу от волнения и быстро вскинул на господина Реброва глаза: все-таки он до самого последнего мгновения не позволял себе обрадоваться прежде времени. Мало ли, что еще может случиться, говорил он себе, не факт, что разрешат… И тогда придется испытать разочарование… уже в который раз. А так — всегда остается надежда. Но вот, кажется, все в порядке, выходит, уже можно позволить себе радоваться по-настоящему. В конце концов их, радостей, у него здесь было не так уж много. — Да, конечно, — продолжал тем временем урядник, — согласно предписанию, в столице и еще в ряде городов вам проявляться возбраняется. В провинции же, так сказать, в тишине и спокойствии, это другое дело. Вы испросили нежинский уезд, если не ошибаюсь? В Малороссии? — Именно, — кивнул Григорий. — Ну-с, так тому и быть, — развел руками урядник. Все ж таки, думается мне, там не такая глухомань, как у нас, а? Да и тепло там, поди, уже в это время года, цветет все… Да… мать моя была родом из тех краев. Впрочем, — он махнул рукой, — довольно болтать без толку. Можете отправляться, Григорий Петрович. Как только будете готовы — в добрый путь. Обоз до Ново-Николаевска пойдет через три дня. Ежели успеете все собрать… — Благодарю вас, господин урядник… Иван Никифорович! — Себя благодарите, вам ведь за примерный труд послабление вышло. И конечно, родных своих, не мне говорить, что без средств… ну, сами знаете. Ах, да! Жалованье свое за текущий год и то, назовем его, вспоможение, что вам шлют ежегодно из Малороссии, можете получить завтра. — Еще раз примите мою самую искреннюю благодарность, Иван Никифорович, — поклонился Григорий. Урядник еще раз милостиво кивнул ему и махнул рукой, ступай, мол, с миром. Григорий спустился с крыльца, вдохнул полной грудью свежий воздух и улыбнулся, запрокинув голову и глядя в серое низкое небо, по которому неторопливо спешили куда-то за лес тяжелые грозовые тучи. Ему хотелось закричать, громко и протяжно: «Свобода!» — и запрыгать на одной ножке от радости. Совсем как в детстве, когда он надоедал без конца отцу и матери, требуя купить ему солдатиков в форме суворовских времен. Очень уж хотелось ему устроить игру в переход через Альпы… И когда дед отвез его в Нежин и купил ему в лавке вожделенную игрушку, то прямо там, у прилавка маленький Гриша счастливо рассмеялся, захлопал в ладоши и запрыгал от радости на одной ножке. Конечно, будь рядом отец, он ни за что не осмелился бы. А коли осмелился, то отец сразу осадил бы: «Веди себя прилично!» Но дед Иван был другим, с ним можно было все. В ответ он лишь ласково потрепал его по голове и сказал, что игрушки те Гришутке дорогому от сердца дарит. Как же давно это было! Будто бы в другой жизни… Однако, в последнее время Григорию чуть не каждую ночь снилось его счастливое и беззаботное детство. Он видел себя малышом, играющим в своей комнате, бегающим по саду, гуляющим с любимым дедом по берегу реки. С ним отец и мать отпускали Гришу с легким сердцем, мать даже и не причитала, что де это может быть опасно… Дед Иван умер, когда Григорию было всего пять лет, и потому он ничтожно мало времени провел с ним, но то лето, когда дед гостил у них в Червинке, вспоминалось теперь как самое счастливое. Интересно, а дорогой papà помнит об этом? Часто ли он вообще вспоминает деда Ивана? В конце концов это же его родной отец, и наверняка ему есть, что вспомнить. Любопытно, подумал вдруг Григорий, а каким было детство отца? Григорий знал, что до восьми лет отец жил в старом имении, том самом, что некогда было пожаловано его деду, легендарному Льву Петровичу Червинскому, за военные заслуги самой государыней Екатериной Алексеевной. Когда же умерла бабка, мать отца, то они с дедом уехали в Киев. Это, собственно, все, что было известно Григорию. А вот, скажем, любил ли отец, когда был ребенком, играть в саду? Воображал ли оный сад полем битвы, а себя — великим полководцем? Или он любил лазить по яблоням с дворовыми мальчишками? И ругали ли его за это? Григорий вот раз сверзился с дерева вниз, разбил коленку, и матушка запретила ему раз и навсегда эту забаву. А дворовых ребят велела высечь… Помнит ли отец свою мать, какой она была? Григорий видел портрет молодой женщины, одетой в старомодное платье времен 1812 года. У нее были густые темно-каштановые локоны, подвязанные синей лентой, и такие же, как у отца, светло-карие глаза. Ее звали Анастасией, и это опять-таки все, что было известно Григорию. Интересно, почему он никогда не расспрашивал отца об этом? Вот о материной родне ему было известно куда больше, потому что матушка обожала рассказывать ему о своей древней, знатной фамилии. Он помнил имена и фамилии двоюродных братьев второго своего деда, Льва Аркадьевича Латынина, а заодно знал, в какой день тот женился, и сколь знатна и богата была его невеста. Но при всем при этом деда Льва Григорий и на десятую долю не любил так, как деда Ивана… Надо будет расспросить все же отца обо всем об этом. Если, конечно, тут же одернул себя Григорий, тот вообще захочет с тобой разговаривать. А еще Григорий нет-нет да видел во снах такой знакомый кабинет в Червинке. Во времена раннего детства тот казался ему этаким святилищем, храмом, куда заходить нужно затаив дыхание. Матушка его и вовсе туда не пускала, говорила, мол, нечего ему там делать, особенно же если отец занят работой. А Григория именно тогда так и тянуло в отцовский кабинет, точно медом там было намазано. Отец писал что-то в своих тетрадях и бумагах, временами одобрительно усмехался, временами хмурился, чуть покусывая при этом конец пера, а Григорий тихо, как мышь, сидел в кресле напротив и не сводил с отца глаз. Ему тоже безумно хотелось вот так вот — распоряжаться в доме всем, и чтобы его, как и отца, все слушались беспрекословно. Тогда еще казалось, что это просто… проще и быть не может. Мать Григорий также вспоминал довольно часто. Помнил он ее молодой, такой красивой, нежной и доброй, каковой она и была. Она пела ему колыбельные, рассказывала сказки, гуляла по саду, крепко держа за руку, читала французские стихи, иной раз под ехидные замечания отца, что вообще-то у них сын растет, а не дочка. — Петр Иванович, — мягко укоряла его мать, — ну как вам не совестно? Воспитанному и утонченному мужчине следует научиться понимать и ценить прекрасное. — А, ну-ну! — хмыкал на это отец. Правда, куда чаще он видел мать в своих снах грустной и молчаливой. Она смотрела ему в глаза и вздыхала, будто хотела устыдить. Что ж, если подумать, ей и впрямь было, за что упрекнуть его. С недавних пор сны Григория сделались какими-то странными и перепутанными. Один из таких донимал его чаще остальных: будто бы Григорий шел пешком по подъездной аллее в Червинку, а вокруг — ни души. Да, вспоминал он, Червинку-то я потерял… Он сворачивал в сад и долго стоял там один посреди матушкиного розария, и вдруг раздавался громкий детский смех. Обернувшись, Григорий видел малыша, сбегающего со ступенек беседки, следом за ним спускался отец и поднимал ребенка на руки. Тот обнимал его за шею, и отец что-то ласково говорил ему. Григорий не слышал, что именно, но улыбался до ушей при этом. Как же хорошо! Он снова дома, и отец с матерью рядом (матушка ведь наверняка где-то здесь). И отец еще любит его, своего единственного сына… Да и сам Григорий — обожает его, так что аж сердце заходится от переполняющих его нежности и гордости. Потом отец опускал ребенка на землю, брал его за руку, и они оба уходили, даже не заметив Григория. А тот стоял и никак не мог понять, как же так? Ведь он-то вот — стоит здесь, на дорожке у розария. Кто же тогда играл в беседке? И кого отец увел в дом?.. Как Григорий, взрослый и прошедший столько испытаний, вновь оказался малышом, да может ли такое быть? Он просыпался на узкой и жесткой койке в бараке, или уже потом — на мягкой перине в доме Марьюшки, и старался вспомнить то невероятное чувство, когда отец подхватывал его на руки. У маленького Гриши захватывало дух, и он точно знал: счастливее его никого нет и быть не может. Вслед за этим у него сердце тут же сжималось от грусти: как жаль, что это никогда уже не повторится. Но пусть уж лучше так, чем вновь и вновь видеть горящие гневом и презрением глаза Софьи Косач и слышать ее: «Убийца! Гореть тебе в аду!»

***

В тюремной камере он только и делал, что вспоминал эти ее слова. Они звучали у него в голове днем и ночью, иной раз начинало даже казаться, что он сходит с ума. Он гнал от себя эти воспоминания, силился вспомнить что-нибудь приятное, иной раз ему даже удавалось. Григорий думал о детстве, о матери, о каких-либо приятных мгновениях, но рано или поздно эти воспоминания заканчивались и начинались другие: он требует от Косача отказаться от дуэли в обмен на Катерину, Косач гневно отвергает его предложение, Григорий насмехается над ним, говорит, что Китти — в его власти, и он волен делать с ней все, что захочет. — Вы… — задохнулся от возмущения Косач, — не посмеете ее убить! — О, нет! — злорадно усмехнулся Григорий. — Зачем же? Есть ведь вещи и пострашнее смерти, особенно для молодой и такой невинной… — Замолчи! — не выдержал Косач и бросился на него. — Ты отпустишь ее, негодяй, слышишь? — он вцепился Григорию в горло и начал душить. — Отпустишь и во всем признаешься! Григорий захрипел и в следующий же миг нащупал рукоятку пистолета. Он выхватил его, нажал курок, и Косач уставился на него стеклянным, немигающим взглядом. Григорий сбросил с себя ставшее вдруг неподъемным тело, тяжело поднялся на ноги, огляделся… Все было кончено. Не будет дуэли, Косач не сможет ничем ему навредить, не проболтается, да и Китти останется с ним. И так по кругу — каждую ночь Григорий страдал от бессонницы, и будто бы нарочно память ему подсовывала не светлые и приятные воспоминания, а весь тот ужас и кошмар, что он пережил в тот проклятый год, когда вернулся в Червинку из военного похода. Китти… Он не забыл ее, это попросту невозможно. Он был одержим ею с той самой минуты, когда впервые увидел. Зашел на кухню и будто обжегся о ее такой кроткий взгляд и застенчивую улыбку. Когда она была рядом, смотрела на него, у него холодели руки и замирало сердце. Откуда у них в доме взялось этакое сокровище? Узнав, что она всего лишь крепостная его родителей, воспитанница матери, он обрадовался. Григорий совсем не помнил девчонки. Правда, в детстве краем уха он, кажется, слышал, что матушка заботится о дочери какой-то крестьянки, но не вникал в суть дела. Чуть позже Григорий и вовсе уехал из дома и позабыл о ней. Теперь же, подумалось ему, это много упрощало дело. Он-то полагал, что одного его взгляда достаточно, чтобы девица пала к его ногам. В конце концов столичные великосветские красавицы и те ему не отказывали! Ежели ему и нравилась какая, то заполучить ее труда не составляло никогда. А здесь и вовсе церемониться не стоит! Во всяком случае, отец вон никогда с крепачками лишних сантиментов не разводил, и «фавориток», коих он выбирал преимущественно из прислужниц своей собственной жены, менял как перчатки. Это Григорий и от дворовых слыхал еще в отроческие годы да и своими глазами видел один раз, как дражайший папенька миловался с какой-то девкой прямо в кабинете. Григорию было тогда лет четырнадцать, что ли, он приехал погостить в Червинку летом, и… Сейчас уж и не вспомнить, что ему понадобилось так срочно, наверное, хотел денег попросить, как обычно, на карманные расходы. Вот он и вломился к отцу без стука. Девка та сидела у отца прямо на коленях, обвив руками его шею, а он буднично, по-хозяйски задирал ей подол. Они были слишком увлечены, и слава богу, ничего не заметили. Он осторожно прикрыл дверь и, весь красный, как спелый помидор, пулей вылетел в сад. Нет, он, конечно, слышал, что у помещиков принято развлекаться подобным образом. Старшие приятели его по гимназии частенько делились пикантными подробностями, говоря, что иных девок их родители специально брали в дом, дабы те научили, так сказать, юных панычей всем премудростям. Но чтобы его собственный отец!.. Григорий вообще даже и представить себе не мог, чтобы он мог эдак вот… Интересно, знала ли об этом мать? Этот случай, стоит сказать, изменил его отношение к отцу. Больше он не казался ему таким уж безупречным. Мало того, что он прижимистый скряга, у которого зимой снега не выпросишь, так еще и это! Стыдно признаться, но Григорию почему-то было больно, когда он так думал… Потом уж, повзрослев, он убедился, что отец чуть не всю жизнь вел себя столь бесстыдным образом, а мать знала, но молчала и закрывала глаза на его похождения. Перед отъездом в военный поход Григорий обнаружил вдруг, что родители ночуют в разных спальнях, он еще посмеялся тогда над отцом. Дескать, бедняга, так истаскался, что ни на что уже не годен. Но когда он вернулся, то убедился, что сильно заблуждался насчет отца в этом плане. Это, наверное, и стало последней каплей, а отношения их испортились окончательно. Вот почему Григорий решил, что Китти будет принадлежать ему, и точка. Он — такой же хозяин здесь, как отец и мать. Значит, все крепаки ему обязаны подчиняться. — Ты крепачка от зубов до ногтей, поняла? — злорадно шептал он на ухо Китти, когда вез ее в гости к Натали Дорошенко. Той вдруг возмечталось устроить музыкальный салон, и Китти должна была сыграть на рояле… — Ты — вещь, хозяйская вещь, и так будет всегда! — он наслаждался ее страхом и трепетом. Его не трогали тогда ее слезы. Григорий просто упивался своим могуществом. — Отныне вы — никто! — отчеканил жандармский офицер, когда ссыльнокаторжных, в числе которых был и Григорий, привезли и разместили в бараке иркутского солеваренного завода. — У вас и имен больше нет, понятно вам? Вы — самые обыкновенные отбросы, которым не место в приличном обществе. И не надейтесь, что с вами тут станут нянчиться, ясно? В ту минуту, когда один из конвоиров подтолкнул его в спину, дабы шевелился, а не тащился еле-еле, словно осенняя муха, Григорий вспомнил вдруг те свои слова, сказанные когда-то Катерине. Она была его вещью, да, он мог сделать с ней все, что угодно, но вот теперь он сам стал… и не вещью даже, а так — грязью. Он — никто, как сказал тот офицер. Может быть, это ему в отместку за все, что он совершил, и в частности — за те слова, сказанные когда-то Катерине? Говорят, за все в жизни рано или поздно приходится платить. А уж перечень его грехов… что и говорить. Это как бросить камень в воду: от него пойдут круги. Все шире и шире они будут расходиться от того места, куда попал камень. Вот ты сделал что-то, хотел, чтобы никто и никогда не узнал об этом, например, но следы по воде идут, и идут. А значит, все тайное станет явным. А еще — тебе непременно за все воздастся. Еще несколько месяцев назад Григорий посмеялся бы над подобными размышлениями, а сейчас он точно знал, что все это — правда. Иначе Григорий бы попросту тут не оказался. Собственно, понял он это еще тогда, тем жутким зимним днем, когда вернулся из дворянского собрания, достал отцовские дуэльные пистолеты и спустил курок… И наверное, бог сжалился над ним в тот момент, дал ему возможность понять, как же сильно он ошибся в жизни. Потому и не допустил, чтобы Григорий совершил страшный грех.

***

— Ничего, брат Червинский, — сказал тогда в утешение Пьер, — как-нибудь… Обойдется. Вот увидишь, мы еще поживем! Пьер Иваницкий был сослан на каторгу на двадцать лет за участие в антиправительственном заговоре. Собственно, фамилию-то его Григорий узнал уже много позже, а поначалу, когда их на этапе поставили рядом, и они были скованы вместе, и потом, уже в обозе ехали рядом, этот человек представился ему именно Пьером и помогал ему всю дорогу. Вначале просто заводил ничего не значащие разговоры, если кто-то из остальных ссыльных пытался ввязаться в ссору, он резко пресекал ее, его отчего-то слушались и побаивались. Когда Григорий подхватил все же лихорадку, случилось это уже на середине пути, именно Пьер привел к нему доктора, пусть и такого же ссыльного. Он тоже оказался замешан в каком-то заговоре и состоял членом какого-то там тайного общества, и его сослали на вечное поселение. Лекарства достать было можно, но это очень дорого стоило. Пьер отдал свои деньги, это Григорий узнал уже после выздоровления. — Бредил ты сильно, брат Червинский! — вздохнул Пьер, когда Григорий проснулся утром уже без жара, но все еще слабым и разбитым. — Сам не знаю, — вздохнул он, — что со мной… Что я говорил? — тут же спросил он, отведя глаза. — Звал все кого-то, — пожал плечами Пьер. — Прощения просил… Ладно уж, что было, то прошло. Чего вспоминать? Григорий вздохнул: да, ему было у кого просить прощения, правда, теперь все равно бесполезно. А позвать… Он одно помнил: как хотел позвать отца и попросить его не уходить тогда, во время их последнего свидания. Не было ни дня, чтобы он не вспоминал потом Григорий отцовское: «Прости меня за то, что не умел показать, как ты был мне дорог». Григорий опешил и мигом позабыл про все свои упреки. Почему, ну почему он промолчал? Ему так хотелось сказать отцу, что он уже ни на что не обижается, не ему теперь винить отца в каких бы то ни было грехах. А еще безумно хотелось как тогда, в раннем детстве, обнять, прижаться к отцу, и чтобы он погладил его по голове и сказал: «Ну-ну, Гриша, будет… Все пройдет!» Сейчас он все отдал бы, чтобы вернуть тот миг, но увы, он промолчал, отец ушел, и больше им не представился случай увидеться и поговорить. На последнем судебном заседании отец сидел в первом ряду, бледный и взволнованный, он подносил время от времени руку ко лбу, кусал губы и хрустел костяшками пальцев. Григорий почти все время смотрел в пол, стараясь не встречаться с ним взглядом, боялся, если честно, в который раз прочитать там осуждение… Перед самой отправкой по этапу дозволялось свидание с родственниками, и Григорий ждал, до последнего мгновения ждал, что отец придет проститься. Отец так и не пришел, и Григорий даже не обиделся и не рассердился по своему обыкновению. Он… расстроился, до того ему хотелось еще раз взглянуть отцу в глаза, услышать его голос, чтобы было потом, о чем вспомнить и хранить в сердце до конца дней. Через двадцать лет Григорий узнает, что отец не пришел тогда потому, что был болен: у него сделалось плохо с сердцем, и это явилось началом болезни, которая в итоге сведет его в могилу… А потом выяснилось, что добираться до места ссылки Григорию придется в обозе вместе с политическими, вот хотя бы с тем же Пьером. Вернее, поначалу-то Григорию показалось, будто так и должно быть, но потом по обрывкам разговоров некоторых товарищей по несчастью, он догадался, что ему тут вовсе не место. Он должен был бы идти по этапу вместе с убийцами да дезертирами, каковым он являлся. — Тебе, — похлопал его по спине Пьер, — повезло с родственниками, как я погляжу, брат Червинский. Потому как, видно, не поскупились, иначе… Ты бы среди душегубцев и недели не выдержал бы на этапе. Григорий тогда пожал плечами и не придал особого значения этим словам, потом уже, все обдумав, он догадался, что очевидно отец (больше-то некому) устроил таким образом, чтобы он оказался в обществе так называемых политических. Позже, без малого уже через год, он получил деньги. Урядник вызывал его, объяснил, что, дескать, вообще-то подобное возбраняется, но в порядке исключения, закрыть глаза можно, если Григорий Петрович (на сей раз его назвали по имени и отчеству) понимает, о чем речь. Он понял. С тех пор господин урядник исправно получал свою долю, а Григорий обрел возможность сначала переехать из общего барака, где жили каторжники, в барак рабочих завода, где в отдельной пристройке, специально для проявляющих примерное поведение, не особо опасных преступников и все тех же политических можно было вполне себе сносно обитать в небольших камерах на двоих. К тому же, что было немаловажно, камеры те хорошо отапливались. По счастливой случайности камеру свою Григорий делил все с тем же Пьером. Уже через год их обоих перевели из шахты на другую работу: сначала сортировать, а потом, чуть позже, вести учет готовой продукции. Это фактически спасло ему жизнь, потому что, как там ни крути, долго он в шахте не выдержал бы… Пьер справедливо заметил, что за подобное везение приходится раскошелиться. — За все в жизни платить приходится, верно, брат Червинский? — улыбнулся он, когда узнал, что Григория вместе с ним переводят на завод. — Пожалуй, вы правы, — нехотя кивнул Григорий. Вообще, странным он был человеком, Пьер. Григорий поначалу чуть ли не возненавидел его за эту снисходительную манеру общаться, чуть прищурив глаза, в которых отчего-то плясали ехидные искорки, словно тот видел Григория насквозь. А он с давних пор терпеть не мог подобный взгляд. Похожим образом, насмешливо-снисходительно, на него, бывало, смотрел отец, особенно в тех случаях, когда отчитывал за излишнее мотовство. А еще Григория бесило это обращение — «брат Червинский». Его прямо передергивало, потому что всякий раз, когда он его слышал, сразу вспоминал эту сволочь — Решетникова. Григорий страшно перепугался, когда негодяй заявился в Червинку, дабы шантажировать его. Сначала он запросил у него те проклятые триста рублей, а после и вовсе приехал к нему домой. Григорий пришел в ужас, как ни стыдно в этом признаться, что тот сейчас возьмет и откроет родителям всю правду, да еще и при семье Дорошенко в придачу, они как раз гостили в Червинке. Решетников же будто нарочно куражился над ним, расписывал в красках битву, где они с Григорием якобы совершили немало геройских поступков. — Все вокруг горит, снаряды рвутся, но я же знаю, что рядом мой лучший друг — Григорий! Вот так мы и выстояли! — Да, — растрогался вдруг отец, — признаюсь честно, думал я прежде, что сын мой никчемушник да повеса, но когда я узнал, что он получил орден Георгия за спасение знамени… Григорий мысленно застонал: ну кто тянул вас за язык, papà, в самом-то деле?! Нашли время! То не дождешься от него и взгляда одобрительного, а тут глядите-ка, так и сияет от гордости за отпрыска. И тут же Григория передернуло от страха, когда он представил, что с ним сделает отец, коли узнает правду. — Орден? — тут же оживился Решетников. — Ах, да! — тут же осклабился он, перехватив взгляд Григория. — Запамятовал! Потом, продолжая издеваться, Решетников потребовал у Григория отдать ему Китти, даже принялся осматривать ее, точно на торгах. Григорий стоял, молча смотрел на бесстыдную сцену, когда Решетников задирал Катерине подол, самым наглым образом лапал ее за коленки, и дрожал от ярости и отвращения. — Хватит! — не выдержал наконец Григорий. — Эта девка не продается, она — протеже моей матери, и они с отцом ни за что не продадут ее. А ты, — резко обернулся он к Китти, — пошла вон! Дважды просить ее не было необходимости, Китти сорвалась с места и опрометью кинулась бежать. — Вот, — Григорий достал из кармана золотые часы, — они стоят дороже любой дворовой девки. За них тебе в любой ювелирной лавке дадут по меньшей мере две тысячи! Забирай и проваливай! Часы те подарил ему отец через пару дней после того, как он вернулся домой. За обедом торжественно вручил ему бархатную коробочку, сказав, что надеется, подарок не разочарует Григория. Стоили они, как Григорий без труда догадался, кучу денег, а на крышке еще был выгравирован их фамильный герб и имя Григория. — Благодарю, рapà! — улыбнулся Григорий. — Буду носить их, не снимая. Что это с ним, интересно, такое, подумал он тогда. Снег пойдет посреди лета, не иначе: отец сделал ему поистине царский подарок. Ну а как же? Сын героем вернулся! Не увидел бы медали да ордена, так небось и не посмотрел бы в его сторону. Вот она, его подлая сущность! Теперь же Григорий думал о том, что отец был искренен, он действительно переживал за Григория и был рад его возвращению. Как же жалел он сейчас, что с такой легкостью тогда расстался с отцовским подарком! Были бы те часы сейчас при нем, он бы нашел способ, взял их с собой, спрятал понадежнее, а временами доставал бы и смотрел на них. — Могу я попросить вас об одолжении? — попросил он однажды у Пьера. — Не называйте меня так. Зовите лучше… как-нибудь иначе. — Как скажешь, Григорий Петрович! — с легкостью согласился Пьер. И Григорий был ему благодарен за то, что тот не стал ничего расспрашивать. Постепенно он привязался к этому человеку, прислушивался к нему, следовал его советам, благодаря чему жизнь его сделалась более-менее сносной. Разумеется, насколько можно в принципе назвать сносной подобную жизнь. Он слушал рассказы Пьера о его семье, о родителях, что остались совсем одни в своем родовом имении где-то на Херсонщине, сожалел, что так и не успел осчастливить их внуками, мол, все бы сейчас утешение им было. Но куда больше говорил он о своих убеждениях, о том, что никогда не устанет бороться с несправедливостью. И придет однажды день, когда все люди будут свободны. — И никто больше не будет распоряжаться живыми людьми, точно скотом! Продавать их, использовать, унижать. Это против природы и против всех законов, как божеских, так и человеческих! Григорий, потупившись, слушал эти речи и вновь и вновь вспоминал Китти, а еще почему-то Косача… Ведь он не посмотрел на ее происхождение, все сделал, чтобы быть с нею вместе. Тогда как Григорий не пожелал перешагнуть, как выразился Пьер, через предрассудки. — Все же вы уже ничего не сможете сделать, Пьер, — не удержался он один раз. — Извините, я хотел сказать, что мы сейчас здесь и… — Ну, — так же добродушно улыбнулся Пьер, — я здесь, верно. Но я же не один. И с каждым днем нас становится все больше. — Вы как будто бы и не жалеете, что оказались в этом жутком месте? — Как вам сказать… Я — преступник в глазах общества. А раз уж попался, то придется отвечать. Нравится мне или нет… Кто знает, может быть, когда-нибудь, я все же и вырвусь отсюда. И все будут считать, что я, и те, кто меня поддерживал, были правы. — Вы верите? В самом деле верите в это? — изумился Григорий. — Верю! — твердо ответил Пьер.

***

За долгие годы Григорий привык считать Пьера другом. Пожалуй, впервые в жизни он обрел настоящего друга, которому можно доверить любую тайну. Он был старше Григория на добрый десяток лет и относился к нему во многом как к младшему брату. Пожалуй, если бы не присутствие Пьера, Григорию бы жилось намного труднее. И дело было не только в казавшейся поначалу непосильной работе и унижениях, но еще и в одиночестве. Все-таки, это замечательно, когда рядом есть хоть кто-то, кто тебя выслушает и поможет. Пятнадцать лет пролетели как долгий и тяжелый сон, и в один прекрасный день Григорию сообщили, что ему де за примерное поведение и усердный труд оказана высочайшая милость, срок каторжных работ сократили, и отныне он переводится на поселение. По счастливому стечению обстоятельств Пьер вышел годом раньше, и таким образом они вновь встретились уже в деревне, где поселили всех ссыльных. Странно, но Григорий обрадовался ему совершенно искренне, как и принято радоваться встрече с другом. На поселении жилось, конечно, не в пример легче. На работу Григория определили в заводскую контору, вести и проверять расходные книги. Григорий рьяно принялся за дело, с усмешкой вспоминая теперь старые времена, когда он отлынивал от работы, пытаясь к тому же обмануть отца и подделать счета. Поначалу он жил общем доме, где квартировали ссыльные, которых не было своих семей, а потом познакомился с Марьюшкой. Мария Дмитриевна Говорова, но она всем представлялась как Марьюшка, говорила, так ее звали и родители, и покойный муж, и даже его дети от первого брака, которым она заменила мать. Муж ее был офицером, которого направили сюда на службу: надзирать за ссыльными и следить за порядком. Кажется, сделано это было не просто так, а в наказание, вроде бы что-то он не поделил с вышестоящим начальством… Он был старше своей второй жены почти на двадцать лет, имел уже двоих сыновей семи и пяти лет. Первая его супруга скончалась, и вскоре он женился снова на дочери своего хорошего друга. Марьюшка последовала за мужем к месту его новой службы, стойко сносила все горести и невзгоды, особенно когда они с мужем потеряли младшего сына, скончавшегося от лихорадки. Старший сын вырос и уехал в Тобольск, а муж скончался от апоплексического удара. Несчастная женщина осталась одна, и продолжала стойко нести свой крест. К моменту знакомства с Григорием она вдовела уже третий год, и очень быстро они прониклись друг к другу искренней симпатией. Она сама предложила переехать к ней, и Григорий сразу же согласился. За столько лет он так соскучился по домашнему теплу, по женской ласке… Он по-своему полюбил Марьюшку, с ней ему было спокойно. Он даже заикнулся как-то о венчании, дабы на них не смотрели косо, но Марьюшка лишь грустно покачала головой: — Нет, Григорий Петрович, я не хочу… так. Только ради того, чтобы наши местные кумушки прикусили языки. Ежели бы вы любили меня по-настоящему… — Я… — начал было Григорий, но тут же осекся под ее взглядом. — Не надо, Григорий Петрович! Я все понимаю. Вы… иногда говорите во сне, и… Григорий похолодел, а она продолжила так же тихо и серьезно: — Вы думаете о боли, что причинили некоей Натали. И просите прощения у нее и еще у какой-то Катерины. Я понимаю, это — ваша прошлая жизнь, но она ведь не отпускает вас. Посему покуда давайте оставим все как есть, хорошо? Не нужно ничего усложнять. В ответ Григорий лишь тяжело вздохнул. Да Марьюшка была права: прошлое никак не желает его отпускать. Круги все шире и шире расходятся по водной глади… Прошлое звало его обратно в Нежин, неудержимо тянуло в родные места. Он даже хотел вновь испытать боль, чтобы точно кинжалом прошлись по старым сердечным ранам. Попросить прощения у Натали за ее разбитую жизнь и за жизнь их несчастного младенца, так и не увидевшего свет, помолиться за упокой раба божьего Алексея, дабы те страшные сны не донимали больше, может быть, даже поговорить об этом с Николя Дорошенко… Словом, все, кого он прежде ненавидел и винил во всех своих бедах, а на самом деле те, кому он причинил столько зла, смогли его простить. Навестить могилу матери, и у нее тоже попросить прощения за то, что разочаровал, не стал таким, каким она хотела бы его видеть. Сказать, что любит ее и раскаивается, что в тот страшный день он затеял с отцом отвратительную драку, а не увел куда-нибудь матушку, не отвлек ее, дабы она не встретилась лицом к лицу с отцовой полюбовницей. А отца уговорил бы уехать по-тихому и увезти ту женщину… И может быть, все было бы иначе. Сейчас он все чаще думал о том, что во всем случившемся была и доля его вины. А еще ему в память врезался взгляд отца в тот момент, когда все произошло. Все же он сожалел и раскаивался, пусть и старался казаться несгибаемым и циничным. Да, он поступил тогда дурно, но… Что если он действительно полюбил?.. Вдруг та женщина могла бы дать ему счастье, которого, увы, отец не обрел с матерью? Об отце он думал непрестанно. Наверное потому, что он — единственный, кто у него остался. Да, их разделяли и все прошлые обиды и недопонимание, и огромное расстояние, и даже положение в обществе, ведь теперь Григорий был лишен всех своих титулов… Но тем не менее, его отец оставался его родной душой, и он, по мере сил, помогал Григорию все эти годы. Ни разу не было задержек: денежное содержание всегда приходило в срок. Ну и конечно же Китти. К ней он тоже стремился всей душой. Ему нужно было увидеть ее хотя бы еще один раз. И сказать наконец отцу, что он давно уже простил его, а еще — попросить прощения в ответ. Да, настало время платить по счетам…

***

Когда срок его ссылки истек, и Григорий узнал, что может подать прошение и вернуться на родину, он готов был летать от счастья. Неужели теперь мечты его наконец-то сбудутся? И вот сегодня он наконец получил подтверждение. Жаль, что Пьер не дожил до этого дня, наверняка он порадовался бы за Григория, пожелал бы ему удачи. Увы, уже год, как он лежит на сельском кладбище. Тяжелая болезнь легких убила его быстро, буквально за пару месяцев… — Я знала, что так будет, — вздохнула Марьюшка, — вы нужны там. И я отпускаю вас! — Прости!.. — только и мог сказать он. — Ты был для меня… счастьем, — проговорила она сквозь слезы. И я хочу, чтобы ты тоже обрел его. Свое счастье. — Я никогда не забуду тебя, поверь, — улыбнулся он, погладив ее при этом по руке. Она же перекрестила его на прощание: — Храни тебя господь! Вещей у Григория было немного, поэтому нехитрый его скарб погрузили в дорожную карету быстро. Кучер, лихо присвистнув, взмахнул хлыстом, и карета тронулась. Григорий в последний раз выглянул в окно, помахал рукой украдкой утирающей слезы краем платка Марьюшке и откинулся на спинку сиденья. Он прикрыл глаза и блаженно улыбнулся: да, впереди долгий путь, но его ждут цветущие яблони и свежий ветерок с реки, уютная подъездная аллея и любимый матушкин розарий. Белые колонны и мраморная лестница, тяжелые дубовые двери и портрет матушки в передней. Все, что было ему так дорого в родной Червинке. Он возвращался домой и верил: впереди новая жизнь, и у него обязательно будет возможность хотя бы постараться искупить свои прошлые грехи.

К О Н Е Ц