Круги по воде

Июнь 1868 г.

Лариса остановилась у недавно установленного обелиска и долго смотрела прямо перед собой — на мраморную плиту, крест, фигуру скорбящего ангела, на надпись на надгробии. Она прижимала к себе принесенный с собой букет, и то и дело кусала губы, изо всех сил сдерживая слезы. За полгода, которые прошли с того страшного дня, Лариса не смирилась. Впрочем, она не смирится никогда, в этом можно не сомневаться… Лариса подошла ближе, наклонилась, убрала с холмика цветы, которые принесла в прошлый раз, и которые уже увяли, и положила свежий букет. Выпрямившись, она перекрестилась, а после протянула руку и осторожно провела по мрамору. «Червинский Петр Иванович. 1805-1867», — в это просто невозможно поверить, и до сих Лариса и впрямь с трудом верила. Это — все, что осталось на земле от того, кто еще совсем недавно был рядом с ней, и без кого ей было невообразимо тяжело и одиноко. «В этом мире стало так пусто без тебя…» — первое, о чем она подумала тогда, когда гроб с телом мужа закрыли, заколотили и стали опускать в землю. Потом она решила выбить именно эти слова на надгробии… — Спи… спи крепко, любимый! — прошептала она и вытерла слезы. Постояв еще некоторое время у могилы мужа, Лариса медленно побрела обратно. — В Нежин поехали, — приказала она кучеру, дожидавшемуся ее у ворот кладбища. — И поторопись, будь добр. Ей нужно было съездить на завод. Управляющий вчера прислал помощника с письмом, в котором просил напомнить пани о продлении договора с военным ведомством. Потом Лариса собиралась вернуться домой и остаток дня посвятить детям. Им сейчас тоже безумно тяжело, и она должна быть рядом с ними. Да и ей самой становилось легче, когда они были все вместе.

***

Когда-то давно Лариса уже переживала подобное: обычный день, который вроде бы ничем не отличался от предыдущих. И все шло хорошо: привычные дела, заботы, радости… А потом вдруг в один момент все рушилось, и вся жизнь будто бы разбивалась вдребезги, летела в бездонную пропасть, так что никто не мог бы сказать, что будет дальше. Лариса помнила тот счастливый день из своего детства, когда рядом были сестра, брат и отец. Помнила тот холодный вечер, когда она спустилась из своей спальни в гостиную, чтобы забрать забытую там куклу. Помнила грустный и усталый взгляд отца, как он поднял ее на руки и обнял… А потом — множество грустных и мрачных людей в доме, тетка, что плакала украдкой и называла отца глупцом, сотворившим над собою страшный грех. И кладбище… Тихое, казавшееся ей тогда почему-то зловещим. Священник, который почему-то то и дело оглядывался по сторонам, быстро прочитал молитву и гроб опустили в яму… Лариса часто вспоминала своего отца, временами ей очень не хватало его. Если у нее что-то не получалось, ей было грустно и тяжело, она в первую очередь думала об отце: будь он рядом, ей, возможно, было бы с кем поделиться горестями. Со смертью тетушки Адель все повторилось. Был обычный день, наполненный суетой и заботами: близились именины тетки, и в доме должно было состояться грандиозное торжество. Лариса репетировала со своим кузеном Сержем (таким же, как и она воспитанником тетушки) сцену из водевиля «Гусар-девица». Тетка, как заядлый театрал и меценат непременно должна была оценить талант своих любимых племянников. И вдруг прямо в день торжества, рано утром в доме раздался истошный крик горничной Степаниды. Она зашла к пани, как обычно, дабы помочь ей одеться и увидела, как та упала… После похорон выяснилось, что Лариса осталась совсем одна: родственники моментально разъехались кто куда, даже Серж решил уехать и поступить на военную службу. Дом оказался заложен, причем не единожды; Лариса постаралась расплатиться с кредиторами из тех средств, что достались ей по завещанию. В итоге же у нее осталось совсем немного денег, которых хватило бы в лучшем случае на год. Лариса была совершенно разбита и растеряна: мало того, что будущее представлялось ей совершенно беспросветным. Раиса Мироновна, человек, который протянул ей руку помощи в то непростое время, стала Ларисе близкой подругой, наставницей и фактически заменила ей мать. Она помогла ей пережить горе, а после и вовсе спасла жизнь. Если бы не ее поддержка, Лариса попросту не выдержала бы. Когда Раиса Мироновна заболела, то настал черед Ларисы окружить ее заботой и вниманием. А после кончины своей милой мамы Раисы, Лариса вновь осталась совсем одна, лишившись последнего близкого человека. В тот декабрьский вечер Ларисе вновь суждено было испытать эту боль, и на сей раз она была еще сильнее. В один миг рухнуло и то поначалу такое хрупкое, казавшееся невозможным, счастье, которое со временем росло и крепло, и в итоге стало казаться ей незыблемым, как скала. Конечно, Лариса вовсе не была наивной и уж тем более глупой, она прекрасно понимала, что Петр Иванович гораздо старше нее, а значит, скорее всего, ему суждено уйти раньше. В последние годы он, видимо, точно так же понимая это, все чаще заговаривал об этом с Ларисой. Последний раз это случилось незадолго до кончины Петра Ивановича, буквально за несколько недель. Однажды поздним вечером, когда дети уже ушли спать, Лариса, вспомнив, что позабыла сказать мужу о том, что завтра ей нужно будет помимо прочего проверить еще раз отчет управляющего, ну и разумеется, выплатить ему жалованье. — Конечно, — улыбнулся Петр Иванович, — но я уверен там все в порядке. На этот раз ведь нам с управляющим действительно повезло. — Да, это так, — кивнула Лариса. Он пристально посмотрел на нее, вздохнул и тихо проговорил: — Видишь, не так-то уж и сложна эта наука — вести хозяйство. — Когда разберешься во всем досконально, — Лариса отложила книгу, которую читала, и села рядом с мужем на диван. — Вот теперь я буду спокоен, — по прежнему глядя ей в глаза, проговорил Петр Иванович. — Уйду — ты у меня ни за что не пропадешь. Ларисе стало не по себе: — Петр Иванович, ну… зачем? Прошу, не надо говорить о таком. Он вздохнул, невесело усмехнулся, после чего приобнял ее за плечи и привлек к себе: — Да тут ведь как, Лариса: говори не говори — суть дела не меняется. Нет, подожди, послушай! — Петр Иванович вскинул руку, заметив, что Лариса хотела что-то возразить ему в ответ. — Я же не говорю, что помру прям завтра, но… рано или поздно, сама понимаешь, это произойдет. Я уйду раньше, и это — правильно. Я хочу сказать, таков уж закон жизни. Но теперь я могу быть спокоен и за тебя, и за наших детей: ты уже сейчас прекрасно справляешься со всем нашим хозяйством, а значит, и в дальнейшем не растеряешься. Лариса вздохнула и вскинула на мужа полные слез глаза: — Ты заранее все продумал, да? — тихо спросила она. — Ну, что ты, дорогая! — Петр Иванович поцеловал ее и вновь обнял. — Только не плачь, Лариса, не надо! Такова уж жизнь… Ты просто выслушай меня и запомни мои слова, хорошо? Так вот, завещание у меня давно уж составлено, и когда меня не станет, ты получишь все: дом, имение, завод, — все отойдет к тебе. Разумеется, Ларочке с Левушкой выделена часть наследства на их содержание. Ларочке — доля ее в качестве приданого пойдет, и ей с такими деньгами впору будет хоть самого великого князя! Ну а Левушка, как подрастет, пусть учится вести все дела в поместье, ну а заодно и о будущем думает. Как женится, наследника нашей фамилии подарит, вот тогда свои капиталы пускай и получает в безграничное пользование. Ну а твою долю, разумеется, никто и никогда у тебя отобрать не сможет. — Петенька, да ведь мне ничего не надобно без тебя, ты же знаешь! — Тшш! — он приложил палец к ее губам и вновь поцеловал. — Ну конечно, все знаю. Я тебя потому и полюбил: тебе не нужны были от меня никакие милости. А еще ты всегда держала себя со мной на равных: не смотрела свысока и в то же время не выражала одну лишь слепую покорность. Только с тобой я понял, что любить по-настоящему — это не просто брать, а отдавать тому, кто тебе дорог, частичку самого себя, и получить взамен тепло, которое будет согревать тебя всю оставшуюся жизнь. Тысячу раз говорил и в тысяча первый повторю: ты — это самое лучшее, что со мной могло случиться в жизни. Без тебя меня бы давно уже не было, и я так и не понял бы, что значит быть по-настоящему счастливым. Так что завещание это — самое малое, чем я могу отблагодарить тебя за все. Но… у меня только одна просьба будет. — Что угодно! — воскликнула Лариса. — Видишь ли, Лариса, я выделил еще часть денег и для Гришки моего непутевого, сама понимаешь, не могу я просто так его бросить. Поэтому… если вдруг что, ты его не бросай, хорошо? Просто отправляй ему содержание, как раньше, пока срок не выйдет. Мне так спокойнее будет. — Обещаю! Я все сделаю. Чем хочешь: жизнью своей, любовью, детьми нашими поклянусь. — Вот и славно! — улыбнулся Петр Иванович. — А ты знаешь, — прибавил он после небольшой паузы, — все ж таки, если посмотреть, то грех мне жаловаться. Может быть, и не по заслугам честь вышла, и по грехам моим, пожалуй, не достоин я такого счастья, но… Если бы все вернуть, то многое бы исправил, наверное, но всю ту прежнюю, прошлую жизнь свою, не раздумывая, отдал бы за один только день рядом с тобой. — Да и моя жизнь была бы пустой, если бы в ней не было тебя. — Ну вот, я же тебе говорил, что судьба у всех нас, выходит, предопределена заранее… Лариса ни на минуту не забывала о том разговоре, и все, что пообещала мужу тем зимним вечером, и потом, когда повторила свою клятву уже у свежей могилы, Лариса исполнила. Отправить деньги Григорию Петровичу не составляло ровным счетом никакого труда, а все хозяйственные хлопоты, что легли на плечи Ларисы помогали ей, как ни странно, справляться с горем. Хотя поначалу она совершенно растерялась, и не знала, что делать, и как жить дальше. Тот, самый последний, день прошел спокойно; дети ждали Рождества и мечтали о подарках, что купят им родители, и Александр Васильевич, который должен был приехать к ужину. Утром Лариса с Петром Ивановичем ездили в церковь, потом они гуляли вместе, беседовали обо всем на свете, вспоминали о прошлом. За ужином все смеялись, беседуя о завтрашнем праздничном обеде, Ларочка представляла, как будет танцевать на балах, когда ей, разумеется, будет дозволено выезжать в свет… Было уже поздно, и Лариса велела детям отправляться спать. Они упросили ее проводить их, и она, как обычно согласилась. Видимо, Ларочка с Левушкой все же очень устали, потому что хоть и упрашивали родителей позволить им еще немного посидеть с ними в гостиной, все равно с готовностью отправились по своим комнатам и послушно улеглись в постели. Лариса проводила их, по очереди зашла к каждому, поцеловала их, перекрестила, поправила одеяло, задернула поплотнее шторы и потушила свечи. Когда она спустилась обратно в гостиную, заметила, что Петр Иванович распорядился потушить свечи и там. Комнату освещала лишь одна свеча, оставленная на столе, да весело пляшущее в камине пламя. Петр Иванович сидел в кресле, спиной к входной двери, Лариса сразу заметила валявшуюся рядом с креслом книгу. Поначалу она решила, что муж уснул, в конце концов час ведь поздний… Лариса подошла, подняла книгу, положила ее на стол, а потом тронула Петра Ивановича за плечо: — Петр Иванович, Петенька… — и только тогда поняла, что случилось страшное. Он ей не ответил, и никак не отреагировал на ее слова и прикосновения. Лариса быстро опустилась на колени, взяла его за руки, сжала их, потом снова попыталась разбудить его. — Что… что с тобой? — шептала она. — Тебе плохо, да? — чуть привстав, Лариса приложила ухо к его груди, стараясь услышать биение сердца. — Господи, прошу Тебя… только не это, не теперь! Нет! Петенька, родной мой, ты меня слышишь, ну… посмотри же на меня, скажи мне что-нибудь, умоляю! Тихон! — уже не помня себя, закричала Лариса. — Арина! Кто-нибудь, сюда! Скорее! — Пани, что случи… — прибежавший на ее зов Тихон, тихо охнул и прижал ладонь к губам. — Доктора сюда… быстрее же! Следом за Тихоном в гостиную вбежали Арина с Павлиной. — Господи боже мой! — воскликнула Арина. — Спаси и помилуй, пресвятая богородица! — перекрестилась Павлина. — Петр Иванович… да как же это?.. Лариса их уже не слушала, она обнимала мужа и рыдала, уткнувшись ему в плечо. Как бы она хотела, чтобы он, как прежде, провел рукой по ее волосам и сказал, что нет нужды беспокоиться, все в порядке, и ничего плохого не произошло. Потом Лариса сидела в спальне, куда перенесли Петра Ивановича, держала его за руку, все еще не в силах поверить, что больше никогда она не услышит его голоса. Никогда больше он не сожмет ее ладонь в ответ, не заблестят больше его глаза при взгляде на Ларису. Все их безграничное счастье, их жизнь, в которой они были вместе, — все рухнуло одним махом, остались одни лишь обломки… Да, умом она понимала, что когда-нибудь это должно было случиться, но все равно оказалась не готова к такой боли. Впрочем, тут же одернула она себя, нельзя сейчас тонуть в своей беде. Нужно встать, нужно пойти сейчас к детям и побыть с ними, наверняка ведь шум в доме разбудил их. А потом следует заняться похоронами… Она обещала Петру Ивановичу быть сильной, она дала ему слово заботиться об этом доме, о детях, и даже о его старшем сыне, которого он, разумеется, не мог и не хотел забывать. Ларочка с Левушкой, конечно же, не спали, они сидели, обнявшись на кровати в комнате Левушки, поминутно всхлипывая. Над ними хлопотала Павлина, гладила их по головам: — Ох ты ж, господи, беда-то какая! — тихо повторяла она, вытирая при этом глаза краем передника. — Мама… маменька! — заметив ее, Левушка мигом вскочил, бросился к ней. — Скажите… это же неправда? — спросил он после того, как Павлина ушла и оставила их одних. — Ох, Левушка! — вздохнула Лариса. — Ты не представляешь себе, как я хотела бы сказать, что все это — неправда, но… увы! — она взяла его за руку, усадила рядом с собой на кровать. — Нет, нет! — воскликнула Ларочка, бросаясь Ларисе на шею. — Рapà не умер, он не мог умереть, не мог! И Ларочка, и Левушка обожали своего отца, и Лариса прекрасно понимала, как им было тяжело потерять его, а еще тяжелее будет смириться с этим. У Ларисы сжалось сердце. Она ничего не смогла ответить, да и нужно ли было что-то говорить?.. Обняв сына и дочь, Лариса прижала их к себе и плакала с ними вместе. — Теперь мы остались с вами втроем, милые мои, — прошептала она. — И нам надлежит быть сильными, хотя… понимаю, это очень, очень нелегко. Но я с вами! Самое ценное и самое дорогое, что осталось Ларисе от мужа — это их дети, и поэтому она должна, обязана держаться ради них… Левушка с Ларочкой уснули уже под утро, вместе, обнявшись и прижавшись друг к другу, они время от времени всхлипывали во сне. Лариса укрыла их одеялом и прилегла рядом. Она задремала уже под утро, но как только за окном забрезжил рассвет, она поднялась и направилась вниз: требовалось отдать распоряжения по поводу похорон и оповестить соседей. — Лариса Викторовна, голубушка, — Александр Васильевич Дорошенко приехал ближе к полудню, управляющий лично ездил к нему с утра, дабы сообщить скорбную весть, — у меня… Я не знаю, что и сказать!.. Понимаю, каково вам сейчас, но — крепитесь! И примите мои самые искренние соболезнования. — Благодарю, Александр Васильевич! Я… — она не выдержала и вновь расплакалась, закрыв лицо руками. — Что ж поделаешь теперь, — вздохнул Александр Васильевич, погладив Ларису по плечу, — судьба, выходит, такая… Бедный Петр Иванович! — Я не верю! Просто не могу в это поверить! — воскликнула Лариса. — Ведь так же не бывает: вот… я разговаривала с ним, и все было хорошо. И отлучилась-то на несколько минут, а когда вернулась, он… Ну почему, почему все так?.. На похоронах, в течение всего времени, Лариса не могла унять дрожь. То ли виной всему был пронизывающих холодный ветер, то ли ее знобило от переживаний. Снег искрился на солнце и слепил глаза, и слезы сами по себе катились по щекам… Дети жались к ней, и Лариса, обнимала их за плечи. Время от времени она вытирала глаза платком и кусала губы, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Она слушала священника, читавшего заупокойную, смотрела, не отрываясь, на лицо мужа, думая при этом, что это — последние мгновения. Больше она никогда уже не увидит его… Его больше нет здесь. Лариса вспоминала те дни, когда они с Петром Ивановичем были вместе, то путешествие в Париж, и как они беседовали в экипаже во время долгой дороги; как гуляли по улицам городов, где останавливались, чтобы немного передохнуть; и то Рождество в Париже, когда они ездили на бал в Оперу. Лариса тогда уже была беременна, и, танцуя с мужем, глядя ему в глаза, улыбалась и представляла себе будущую счастливую жизнь. Сейчас же ей казалось, что все случилось очень давно, и будто бы все это было не с ней. — Прощай, Петенька… мой! — прошептала она во время последнего прощания, наклонившись к мужу и целуя его в лоб. — Спи спокойно! Она крепко зажмурилась, когда лицо бесконечно любимого ею человека накрыли саваном, а после закрыли крышку гроба. Каждый гвоздь, которыми заколачивали гроб, будто бы вбивали ей прямо в сердце, и Лариса вздрагивала с каждым ударом и сильнее прижимала к себе плачущих Ларочку с Левушкой. У Ларисы подкашивались ноги, когда она подошла к краю могилы, куда уже опустили гроб. Она чуть наклонилась, бросая в могилу горсть земли… Господи, подумалось ей, если бы можно было лечь сейчас рядом и ничего не чувствовать. Не страдать так… А еще лучше — все вернуть назад. И пусть сейчас будет тот весенний вечер, когда она должна выйти на сцену, дабы заменить заболевшую актрису. Она будет танцевать народный танец, поднимет голову вверх, подмигнет сидящему в ложе человеку, дескать, не спи, милейший, ты же в театре, в храме искусства. А потом они встретятся, и… впереди будет много-много счастливых дней. — Пора, Лариса Викторовна! — тихо проговорил Александр Васильевич. Холмик укрыли свежесрезанным еловым лапником, деревянный крест, как и полагается, был установлен, собравшиеся же стали потихоньку расходиться. — Ах, милая моя, — сочувственно взглянула на Ларису Валентина Романовна Лопушинская, — я вам так соболезную! Держитесь, так господь, видно, управил! — Все там будем! — печально заключила Варвара Егоровна Кожемская; она стояла рядом и держала пани Лопушинскую под руку. У экипажа Лариса, чуть замешкавшись, потому что ей пришлось помочь детям усесться на свои места. Неожиданно она услышала продолжение разговора пани Кожемской и пани Лопушинской. Они остановились у ворот кладбища, поджидая Льва Николаевича, который шел позади них и, видимо, остановился, дабы поговорить с кем-то из соседей. — … так жаль ее! И детки ведь совсем еще маленькие сиротами остались, — со вздохом проговорила Лапушинская. — Полно, дорогая Валентина Романовна, — отозвалась Кожемская, — детки ж теперь единственные наследники, а пока в возраст не войдут, все в ее руках. Так что… Теперь она самая завидная невеста нашего уезда. Утешителей же, думаю, на ее век хватит. Интересно только, кто окажется самым везучим? — Вы так думаете? — А вы будто иначе полагаете? Это же не как мы с моим Никифором покойным всю жизнь бок о бок провели, или тем более, вы со Львом Николаевичем — не один пуд соли съели вместе. А она? Вы, чай, не хуже меня знаете, как все было. Ах, несчастный Петр Иванович, царствие ему небесное! Думаю, недолго эта звезда подмостков будет хранить о нем память, помяните мое слово! — Тсс, тише, Варвара Егоровна, умоляю вас, нас могут услышать! — Трогай! — крикнула Лариса кучеру, заняв наконец свое место. Еще одно слово и она, пожалуй, устроила бы скандал, а ей не хотелось омрачать память мужа ссорами чуть ли не над его могилой. — Старая ханжа! Да чтоб ей… — пробормотала она себе под нос. Петр Иванович во всем был прав насчет этой женщины! — Пусть только сунется теперь — даже и на порог не пущу! — Маменька, что с вами? — спросила Ларочка. — Ничего, милая, — покачала головой Лариса. — Это просто… не бери в голову, родная! Дочка прижалась к ней, Левушка, глубоко вздохнув, пересел на другое место, чтобы оказаться по другую руку от матери, и тоже придвинулся ближе к ней. — Вы плачете, маменька? — тихо спросил он, поднимая на нее глаза. — Не плачьте! Я обещал papà, что буду беречь вас, и никому никогда не дам в обиду. Ни за что! — Ты у меня умница, — кивнула Лариса и поцеловала сына в лоб. — Нам сейчас придется нелегко, но… я все сделаю, чтобы вы были счастливы. Потому что вы — это самое дорогое, что у меня есть. — Рapà тоже так говорит… говорил, — шмыгнула носом Ларочка. — Он любил повторять, что все мы — есть друг у друга, и это самое большое сокровище, которое только можно пожелать. — Потому и нужно беречь друг друга, — прибавил Левушка. — Ваш отец прав, — кивнула Лариса. — Помните же об этом.

***

Первые дни после похорон Лариса практически не помнила. Она сидела у себя в спальне, смотрела в стену, и ей было решительно все равно, вечер на дворе, утро ли, ночь… Она выходила лишь проведать детей, большую же часть времени те были под присмотром Савелия, дядьки Левушки, Арины и Веры Михайловны, гувернантки Ларочки (она была взята на службу в прошлом году). Арина приносила ей еду, но Лариса к ней почти не притрагивалась. Возвращаясь, Арина лишь молча качала головой, вздыхала и повторяла, что Лариса так себя уморит. Лариса молчала, ей не хотелось ничего говорить. Иногда она брала халат мужа, который так и висел на спинке кресла, как Петр Иванович оставил его. Лариса прижимала халат к себе, вдыхала еще не до конца выветрившийся запах лаванды — одеколона после бритья, которым пользовался Петр Иванович, и тут же начинала плакать. Вновь и вновь, будто в калейдоскопе, перед глазами вставали картины из прошлого: незнакомый пока еще ей, весьма представительный и обаятельный мужчина протягивает ей букет цветов и говорит, что нет для него больше счастья, нежели познакомиться с нею. Он приходит к ней в гримерную и объясняется в любви, а Лариса смотрит ему в лицо, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Лариса понимает: без него она теперь даже дышать не сможет. Петр Иванович целует ее прямо на ступеньках театра, и наплевать на все: пусть все видят! Теперь Лариса никому его не отдаст. Она забирается в дорожную карету, прижимается к нему и улыбается, потому что отныне их никто не сможет разлучить, они уезжают далеко-далеко, и будут только вдвоем. Петр Иванович надевает ей на палец обручальное кольцо, и под сводами черниговского храма звучит торжественный голос священника… Временами Лариса будто впадала в забытье, ей снились какие-то темные, извилистые коридоры, по которым она блуждала и искала выход, а когда хотела позвать на помощь, то не могла произнести ни звука даже шепотом, не говоря уж о том, чтобы закричать. После Лариса открывала глаза, сжимала ладонями виски, надеясь унять ноющую боль. Сколько прошло времени, она уже не могла бы сказать толком. Павлина, осторожно постучав в дверь, вошла к ней в спальню, огляделась, тяжело вздохнула и осторожно поставила поднос с чаем и пирожками на стол. — Пани, — вздохнув еще раз, проговорила она, — я вот тут принесла… Позавтракать вам надобно! — Оставь, Павлина, — отозвалась Лариса. — Я… потом. Павлина поправила передник, придвинула себе стул и села напротив Ларисы. — Третий день уж пошел, Лариса Викторовна, нельзя так! Конечно, не приведи господь, но ведь так и в горячке слечь недолго. — Все равно… — Э, нет, пани, не говорите так! Ведь у вас дети малые, хорошо будет, коли они еще и без матери останутся, горемыки? Отца-то уже потеряли… не вернешь. Но у них есть вы, и никто, кроме вас, о них не позаботиться. Лариса подняла на старую кухарку покрасневшие глаза: — Да, ты права, конечно, но… — Никаких «но», пани! — преувеличенно строго воскликнула Павлина. — Ведь вы теперь одна у нас остались, и все хозяйство без вашего догляду в упадок придет. А Петр Иванович покойный не потерпел бы этого. Ради него, пани, — уже мягче прибавила она, — надобно вам взять себя в руки. У Ларисы задрожали губы, не в силах больше сдерживаться, она разрыдалась так горько, словно это был последний ее миг на земле. Она кричала, точно ее резали живьем, и не могла остановиться. Пролились слезы, что она старалась сдерживать все эти дни, и горе, которое она не хотела показывать никому, теперь, если так можно выразиться, вышло на свет божий. Павлина по-матерински прижимала ее к груди, гладила по голове и повторяла: — Ничего… это на пользу. Поплачьте, пани, глядишь, и полегчает. Пусть вся боль ваша с этими слезами вытечет. — Спасибо тебе! — проговорила Лариса, когда слез уже почти не осталось. — Ничего, — повторила Павлина и протянула ей стакан воды. — Ведь нешто ж я не понимаю: тяжко вам сейчас. — Я думаю иногда, что… если бы я не ушла, если бы осталась с ним, то может быть, он был бы сейчас здесь, со мной? Павлина покачала головой: — Господу, знать, виднее, когда кого к себе забрать. На все Его воля! А коли так, что мы можем изменить? Но я вам вот что скажу, пани: Петр Иванович ведь долгую жизнь прожил, и всякое в той жизни было. Я-то уж знаю, с малых лет, почитай, в этом доме при панах жила. Так вот. У нас тут многие могли бы сказать, что пан наш был иной раз скуп. Кто-то, может быть, на излишнюю жесткость его посетовал бы. Да… Ну и, чего скрывать, по молодости был он изрядным… словом, ни одной юбки не пропускал, бывало. Лариса усмехнулась: — Ты это к чему? — тихо спросила она. — А к тому, — ответила Павлина, — что при всем при этом очень и очень многие сказали бы еще, что другого пана нам и не надобно. Вон, когда уехал он, а Григорий Петрович завел свои порядки, и уж тем более, когда тех иродов проклятущих, скопцов поганых, в дом притащил, так все вокруг старого пана не раз добрым словом вспоминали. А когда мужики промеж собой не могли договориться, пан наш быстро умел их рассудить. И что даже в неурожайный год, благодаря его умению хозяйствовать, у всех почитай в дому запасы были, чтобы пережить худой год. Даже после того, как оброк уплатили. Или вот мать мою один раз он от позора спас, а то одна тут взялась по селу ее славить, так Петр Иванович живо бесстыднице место указал. Да много можно говорить, взять хоть вон недавний случай, когда беглые тут воду мутили. Из наших ведь никто к ним не пошел, напротив все, как один, стали защищать Червинку… Так что, как и во всяком человеке, было у Петра Ивановича и хорошее, и плохое. Как говорится, все мы не без греха. Но с вами он очень переменился, поверьте, пани! Вы его сделали… добрее, что ли, это вам кто хочешь скажет. Петр Иванович шибко любил вас и детишек ваших. Они ж ему светом в оконце были после того, как… ну, вы знаете! А уж на вас он и вовсе надышаться не мог, и потому сейчас наверняка осерчал бы. Сказал бы, мол, негоже, Лариса Викторовна, вам себя почем зря гробить. Жизнь, какой бы жестокой ни была, идет дальше… Надобно терпеть… потом легче будет, время — оно добрый лекарь. — Ты права, — грустно улыбнулась Лариса. — Во всем права, Павлина. Благодарю, что утешила меня… Мне было нужно, чтобы кто-то вот так посидел рядом. Поддержал меня, помог добрым словом. Уже на другой день Лариса вернулась к делам поместья и завода, поскольку и впрямь нельзя было пускать все на самотек. Все вечера напролет она проводила с детьми: иногда читала им, иногда рассказывала о своем детстве, проведенном в отцовском поместье, помогала им с уроками, но чаще всего они вспоминали Петра Ивановича. Лариса видела, как тоскуют Ларочка с Левушкой, и ей хотелось хоть немного заполнить пустоту, что образовалась в их сердцах со смертью обожаемого отца. Ларочка трепетно хранила куклу, которую Петр Иванович купил и приготовил ей в подарок на Рождество. Она посадила ее на постель, и время от времени брала с собой на прогулки, расчесывала кукле волосы, возможно, делилась какими-то нехитрыми секретами. Левушка, привыкший обычно подтрунивать над сестрой, не говорил ей на это ни слова, иной раз даже присоединялся к игре. Своих солдатиков, последний отцовский подарок, он убрал в шифоньер, но время от времени доставал, рассматривал… Лариса помнила, как сама бережно хранила табакерку, которую забрала из кабинета, когда умер ее отец, и как потом много лет она служила ей напоминанием о нем. Вот теперь и ее дети повторили ее судьбу: от родного отца им остались лишь воспоминания, которыми ни с кем не хочется делиться, настолько они важны и бесконечно дороги. На сороковой день было оглашено завещание Петра Ивановича. Собственно, Лариса и без того знала уже его содержание, но требовалось соблюсти все формальности. Помимо всего прочего Петр Иванович оставил также распоряжение, касающееся благотворительности, часть средств была выделена Ильинскому монастырю в Чернигове, а точнее — сиротскому приюту, который возглавила Наталья Дорошенко. Не забыл Петр Иванович и Тихона с Павлиной. Им, верой и правдой служившим семье Червинских много лет, был оставлен пенсион: денежное содержание до конца дней. Лариса, разумеется, решение супруга поддерживала; Петр Иванович несколько раз просил ее об этом, да она и сама пришла бы именно к такому решению. — Ох, да что вы, пани! — воскликнула Павлина. — Да разве ж…. — Такова последняя воля Петра Ивановича, — ответила Лариса, — и я считаю это справедливым. Вы ведь по сути уже часть нашей семьи. — Храни вас бог, пани! — дрогнувшим голосом проговорил Тихон. — И… царствие небесное Петру Ивановичу. Александр Васильевич Дорошенко время от времени заезжал к Ларисе, рассказывал ей о том, как у него идут дела в хозяйстве, как учится его старший внук Володя в Сорбонне (частенько пишет деду и жалуется, что ему де ужасно скучно во Франции). А еще Александр Васильевич недавно получил известие о рождении третьей внучки. — Еленой нарекли — в честь матери, — сказал он. — Это замечательно! — улыбнулась Лариса. — Передайте Николаю Александровичу и Елене Александровне поздравления. — Непременно отпишу им да и навестить бы надо, может быть, соберусь в скором времени, съезжу. Вот только бы с делами со всеми разобраться… Кстати, Лариса Викторовна, а вы знаете, что в театре у нас новая премьера готовится? — Я слышала, что милейший Созон Созонович подал прошение об отставке, не знаю только, правдивы ли слухи. — Да, здоровье стало подводить беднягу. Но до премьеры он обещал театр не бросать. — А если премьера будет удачной, то скорее всего он передумает, — еле заметно усмехнулась Лариса. Александр Васильевич согласно кивнул в ответ. Удивительным образом Ларисе становилось легче от его спокойного голоса, от разговоров, казалось бы, на самые обычные, повседневные темы. Это отвлекало от горестных мыслей, и после ухода Дорошенко Лариса, чуть воспрянув духом, принималась за хозяйство. Она была безмерно благодарна Александру Васильевичу за это, и понимала, что он хочет помочь ей. Да и ему самому, видимо, не так-то просто было справляться с одиночеством, ведь терять друзей нелегко, а они с Петром Ивановичем на протяжении долгих лет поддерживали дружеские отношения.

***

Домой Лариса вернулась аккурат к обеду. Сергей Борисович, как обычно, подготовил все необходимые документы и отчеты, чиновник из военного ведомства также прибыл вовремя, поэтому все прошло как по маслу. Договор был заключен, после чего Лариса проверила отчеты из лавок и магазинов (после того случая с проворовавшимися управляющими они с Сергеем Борисовичем, что называется, следили за новыми в оба). Оставшись довольной и похвалив управляющего, Лариса отправилась обратно в Червинку. — Доброго дня, пани! — поклонился Ларисе Тихон, сразу же, как только она ступила на порог. — Здравствуй, Тихон! — отозвалась Ларисе и передала ему свой плащ. — Что дома, надеюсь, в мое отсутствие ничего худого не стряслось? — Бог миловал, — кивнул Тихон. — Павлина вот как раз справлялась, накрывать ли обед к вашему приходу, я сказал, что лучше будет подождать. — И правильно. Думаю, минут через двадцать можно будет подавать. А что там со старшим лакеем, ты нашел кого-то? Месяц назад Марко со своей женой Зинаидой и сыном Лукой уехали в Чернигов. Зинаида была беременна, и Марко решил, что им пора зажить уже своим домом. Денег у него было припасено достаточно: у Зинаиды имелись кое-какие накопления еще с тех времен, когда она жила в доме Кожемских. Марко посчитал, что вместе с его жалованьем им хватит на то, чтобы снять дом, а там они с женой рассчитывали найти работу. Зинаида неплохо готовила, и в Червинке она помогала Павлине, теперь же ей хотелось чего-то большего, нежели быть обычной кухаркой. — Ну, если будет очень трудно, то возвращайтесь, — сказала им на прощание Лариса. — В остальном — помогай вам бог! — Благодарствуйте, пани! — поклонился Марко. — Пусть и у вас все будет хорошо… — Я думаю на место Марко Филиппа Тарасенко поставить, — сказал тем временем Тихон. — Он у нас уже почитай девятый год на службе. Парень он старательный, толковый, справится. Ну а еще одного лакея на его место завсегда можно из деревни взять да обучить — наука нехитрая. — Филипп… да, пожалуй, это и впрямь хорошая идея. По крайней мере из всех, кто у нас сейчас в доме служит, он — наилучшая кандидатура. — Тогда пойду обрадую его, ну и в курс дела введу заодно. — Хорошо, Тихон, спасибо тебе! А дети где? Тихон улыбнулся: — Они в саду, учителя уехали с полчаса тому как, вроде бы сегодня молодые панычи занимались старательно, во всяком случае, нареканий не было. — Это радует! — усмехнулась Лариса. — С ними там сейчас Савелий. — Прекрасно, тогда я пойду прямо к ним, а ты распорядись насчет обеда, хорошо? — Как прикажете, пани! Лариса прошла на веранду и тут же услышала громкий смех. Она быстро спустилась в сад и остановилась у ступенек веранды, глядя на Ларочку и Левушку, играющих с Савелием в мяч. Они перебрасывали его друг другу, выкрикивая при этом по-французски названия фруктов, овощей и сладостей. Время от времени кто-нибудь из них говорил «лопата» или же «карета», кидая при этом мяч Савелию. Он ловил его, что и вызывало смех. — Ах ты, пропасть! — вздыхал он, улыбаясь при этом себе в усы. — Опять я все напутал! Совсем вы старого дядьку не жалеете, Лев Петрович! — Но Савелий, это же просто! — принималась объяснять Ларочка. — Несъедобное надо отбрасывать! — Вот мы дураки-то мы с тобою, Лара! — воскликнул Левушка. — Давай не будем по-французски. — Хорошо! Но Савелий все равно безбожно путал съедобные и несъедобные предметы, чем еще больше веселил молодых хозяев. Лариса и сама рассмеялась, глядя на них: очевидно же, что он специально решил поддаться молодым господам, дабы те выиграли. Да и французский, стоит сказать, Савелий знал неплохо, так как, будучи незаконным сыном какого-то небогатого полтавского помещика, получил неплохое образование. После смерти отца законные наследники выставили его из дома, и он был вынужден податься в гувернеры. — Maman! — обрадованно воскликнул Левушка, заметив ее. — Идите к нам, маменька! — встряхнув кудряшками, крикнула Ларочка и подбросила мяч кверху. Савелий, также заметив хозяйку, молча поклонился ей. Лариса откинула с лица вуаль, улыбнулась и помахала рукой им в ответ. Помнится, когда-то давным-давно, в детстве она и сама обожала эту игру, и тогда сестре с братом ни разу не удалось ее обыграть. Интересно, не забыла ли она, как это делается?.. Стоит, пожалуй, проверить! Лариса кивнула, еще раз махнула сыну и дочери рукой и решительно зашагала к ним навстречу.