Осечка

      Осень миновала быстрее, чем все предполагали. Хотя последние дни ноября тянулись необычайно медленно, а все из-за столичного праздника, невесть откуда взявшегося среди всего этого безумства. Действительно, в Митре готовились к празднеству: яркие улочки, нарядные толпы людей, пробуждающий аппетит запах еды, радостный голос зазывал, и разгуливающий вдоль улиц худой силуэт Хистории, взявший под руки румяненных от мороза детей. Они вместе широко улыбались каждому встречному, походив на снисхождение божьей милостыни. А у любого счастья есть основание: сегодня в центр приедет легион.       Является ли это сомнительное пиршество в их честь никто не знал, но это точно было совершено в честь избавления острова от титанов, столетие донимавших человечество. Люди решили не забывать это в течение долгого времени, приглашая к себе всех из дальних стен, а особенные почести отдавались, конечно же, военным: полиции, гарнизону и легиону. Просвещенные искренне не понимали, с какой стороны полиция вознеслась к лику святых, приравниваясь в некотором роде к юродивым мощам, но встречались и те, кто с гордостью восхвалял городскую стражу, которая, кажется, единственная, кто не ведал воочию те безумные кадры расщепленной в пасти людской плоти под сомкнутыми титаническими зубами. Но, сколько бы ни было людей, единого мнения никогда существовать не будет.       Хистория широко улыбалась всякий раз, когда дети указывали с жадностью в толпу, буквально заталкивая подобным жестом девушку внутрь. Ее выжженный золоченный волос то искрился под ледяными лучами солнца, то скрывался в темноте толпы, а порой он прищемлялся чужими мускулистыми плечами, не давая сдвинуться с места. — П-прошу прощения, — в который раз вымаливает она, робко поворачивая голову в сторону.       Тотчас опешивший юноша невозмутимо вскинул брови, набрав побольше обжигающего холодного воздуха в легкие, точно решив возразить. Как только его взгляд очертил миловидный рельеф молодого лица правительницы стен, всякая брань, резвящаяся на его языке, стихла, оставив только недоумение плескаться в горько мечущихся зрачках. — К-короле..!       Выпустив руку одного ребенка из своей, Хистория в опаске зажимает своей ладонью рот молодого парня, озабоченно озираясь по сторонам. — Сделайте вид, что меня здесь нет, прошу вас, — умоляюще шепчет она, выгнув брови дугами.       Юноша лишь сдавленно кивает, вызывая этим одобрительный вздох юной правительницы, позволяя той ускользнуть в море людей, стоящих против него.       Невинное тело девушки, которое является ровне детям, мельтешащих рядом с ней, тотчас скрылось меж чьих-то коренастых мужских тел, которые, кажется, даже не отметили того, что кто-то с редкой жадностью кошки протискивался меж них. Дети перестали тянуть Хисторию только после того, как оказались возле палатки с уличной едой, которая пахла до редкости приятно. В котелке дымились пышные пироги, рядом с огнем находилась глубокая кастрюля с ароматным чаем. Хистория невольно предположила, что он точно понравился бы ее бывшему капитану, не будь он слишком брезгливым на все, что находится вне его комнаты. Усмехнувшись собственным мыслям, она обнимает за плечи малокровную, явно болезненную на вид девчушку, и присаживается, чтобы быть на одном уровне с ее огромными карими глазами, мягко улыбнувшись. Дети указывали на те самые пироги в котелке, невесть откуда-то высмотренные шашлычки на шпажках и тот самый чай, пряный запах которого несомненно пробуждал небывалую жажду.       Юбка Хистории вздымается вверх: из-под нее вырывается, будто бы впервые выведав, что за пределами стен существует воля, птица. Правительница лишь краем глаз отмечает пернатого гостя с досадой во взгляде. — А кто это? — нарочито громко интересуется щуплый ребенок в ее руках. — Ласточка, — с досадой произносит Армин, поймав взглядом летящую в пьяном вихре птицу, успевшей обойти неповоротливое препятствие в виде кареты.       Микаса хмурит брови, бросая незаинтересованный взгляд за окно. Там же, за ним, внутри буйной толпы, она отмечает поцелованный солнцем волос, влажными нитями паутины играющий на свету, и вновь прикрывает глаза. Она слишком устала и только сегодня признается себе в этом. Арлерт переводит беспокойный взгляд на подругу, устроившейся по левую сторону от него, а после глядит в отрешенное лицо Эрена, невозмутимо покачивающегося от каждого толчка кареты. Его отросшие локоны прятали нездоровый цвет лица и вечно задумчивый взгляд изумрудных глаз, но как бы ниспадающие пакли не старались им не скрыть непомерную скорбь, которую не первый месяц несет на себе Йегер.       Бросив ничего не говорящий взгляд в лицо Армина, Эрен устраивается ближе к окну, локтем впившись в ледяной подлокотник. Больше в этой карете не будет произнесено ни единого слова, чего не скажешь о самой первой, где буквально был заточен Леви с только вот пришедшей в себя Ханджи. — И давно ты решила сократить мои ряды? — хмуро бросает капрал, в привычной перекрученной позе воссевший на неудобном сиденье.       Ханджи неуверенно отвела взгляд в сторону. Давно ли она думала дать Кирштейну собственный отряд? пожалуй. — А ты что-то имеешь против?       «Твое счастье, что на его месте не Аккерман, четырехглазая», — мелькает в голове Леви, но после он раздраженно припадает затылком к твердой обивке. — «В голове черт-те что».       Какое-то время они молчат. Ханджи увлечена бумагами, но то и дело, что постоянно дает слабину, раз десятый бросив карий взор в лицо приятеля, пока тот не ловит его воочию, хмурясь пуще прежнего. Он и без этого осознает, что выглядит чересчур озабочено и рассредоточено, чем обычно, но Ханджи то и дело, что без конца напоминает об этом. — Если тебя что-то интересует, то ты всегда тычешь этим в лицо, так какой фактор сдерживает тебя в данный момент? — сухо интересуется Аккерман.       Слышится утробный кашель Ханджи. Она откладывает в сторону бумаги, аккуратно поправляет повязку на давно зажившем глазе и, облизнув пересохшие губы, набирает полную грудь воздуха. — Она знает про твой день рождения?       Воздух внутри кареты стал на редкость неподъемным. Глотать его не было возможным, а вдыхать стало куда тяжелее обычного. Руки, сжимавшие все это время локти капрала, задубели сильнее, но даже так сквозь шинель он был способен прочувствовать ими ломящие кости, а нога, накрывшая левое бедро, полностью лишилась чувствительности, задеревенев. Осознание того, что Зоэ полностью владеет его ситуацией совершенно не нравилось молодому капралу, но он в привычной манере не подавал вид, даже если и отвечал на некоторые провокации Ханджи. Леви не может расценивать происходящее между ним и своей подчиненной как нечто большее: это не в его репертуаре хотя бы потому, что подобные отношения связывает в тисках работа, но в их случае не только – долг, вот, что приоритетней. Неважно перед кем: родиной или друг другом. Аккерман попросту и не думал над тем, чтобы обрести семью, ведь сам никогда не знал, что это такое – «семья»; а уж рассказывать о собственных чувствах, да что уж там – праздниках жизни никогда не входило в его привычный распорядок дней. Впрочем, для этого человека выходные – те же самые будни. Возможно, как и для любого другого солдата.       Тяжело вздохнув, он отворачивается к окну. Хотя Смиту можно было доверить тайну огромного масштаба, чтобы он использовал ее против любого человека этого мира (даже против самого себя), тем не менее, тайны, сравнимые с забавным происшествием, никогда не стоило освещать именно при нем. Как-то Эрвин всего лишь поинтересовался о дне рождения своего сослуживца, когда составлял досье – так следующим днем все, кто был приближен к нему, знали о подобной мелочи, намереваясь устроить небольшое пиршество в честь Аккермана. Должно быть, это приятно, отмечал в какой-то момент про себя Леви, наблюдая за отчаянными попытками отбора подарка для него, но все же он никогда не понимал такого удивительного рвения, как «сделать кому-то приятно», или «уделить ему особенное внимание в обыденное время» – рождество. Собственно, рождество капралом тоже никогда не праздновалось.       Когда Ханджи задала вопрос, Леви понимал, что это только лишь ее чрезмерное любопытство и не более того, но это привело в некий гнев мужчину. Будто бы она залезла в слишком личное, хотя, когда Микаса стала чем-то личным в его жизни? Леви и сам не знал. Одержимость никогда не приводила никого на вершину. Взять того же Эрвина: где он сейчас?.. капрал вновь нахмурился. Ему никогда не нравилось копаться в себе, потому что разносящийся по всему телу поток собственных безумных мыслей зачастую приводил его к усопшим не с самым лестным словцом. В конечном счете, ему удалось сменить положение на сиденье, приняв куда расслабленную позу, а после, точно давая понять, что не желает развития данной темы, он демонстративно очерчивает взглядом оконную раму.       Ее счастье, что награждена интеллектом. Ханджи возвращается к документам, оставляя излишние умозаключения при себе – конечно, Микаса важна ему, но именно Леви никогда не станет этого показывать, как обычно это делает любой другой нормальный человек. Порой она наталкивается на мысль, что ей его жаль, но после вновь вспоминает, что перед ней Леви. Хотя, в какой момент даже Зоэ решила, что у него не осталось чувств?..       Микаса буквально оторвала себя от остальных без какой-либо на то причины. Она бесцельно вышагивала по оставшимся безлюдным улочкам грязного города, из-за чего столица была до дерзости нелюбима ею, но все же это не было сдерживающим механизмом для того, чтобы не свернуть в самую глубь Митры, где даже не слышно всеобщего веселья. Конец ноября, а снег так и не тронул скудный клочок территории Парадиза, но собачий холод пробирал до костей, заставляя Микасу усиленно выискивать хотя бы самый бесполезный открытый ларек в праздный день. По некогда утерянной привычке ее рука тянется к горлу, но единственное, что нащупывают облаченные в перчатки пальцы – жесткий ворс военной шинели, нащетинивший нежную кожу ее шеи. Конечно, скоро ведь рождество, а кусающий холод как никогда внимателен к подобным изыскам.       Она думала о подарках. Если придумать его Армину не составило ей труда, то, к великому удивлению и смущению, для Эрена она так ничего и не подготовила. Только сейчас Аккерман осознала, что совершенно ничего не знает о Йегере, оставаясь с совершенно пустыми руками перед столь трепетным для многих праздником.       Даже когда Микаса проходила мимо наполненных чем-то витрин в ее голову так ничего и не приходило касательно предпочтений дорогому ее сердцу человека. А самое ужасающее – она была и не против оставить это, отложив выбор непосильного. Что же она дарила годами ранее? Кажется, им не доводилось отмечать этот праздник со времен вторжения гигантов, со времен, когда они стали солдатами. Если бы Микаса не купила иллюстративную книгу с пейзажами для Арлерта, то, возможно, вся эта затея с подарками померкла как огоньки в печке без кислорода. Но если порыв купить книгу для Армина был слишком резким: всего лишь для того, чтобы отблагодарить друга, навещавшего ее каждый день ее наказания, то почему бы просто не подарить ее сейчас?.. подарить в качестве благодарности, ведь он был все это время рядом, когда Эрен… где же был Эрен?..       Микаса трясет головой, сунув руки глубоко в карманы пальто. Так нельзя, ведь он – семья. Стоит пройтись еще немного и быть может…       Очередной несуразный магазинчик оказался открыт, но не этим он привлек девушку: на витрине, прямо как украшение, красовалось идеально выкроенное и выглаженное жабо жемчужного цвета, формой того самого замысловатого пейзажа с водопадом из иллюстративной книги Арлерта, купленной Микасой по воле случая. Рядом, точно шедшая комплектом, мужская брошь с дорогим минералом глубокого синего цвета. Точно антиквариат.       Очертив пальцем левой руки постамент, на котором находилось жабо, Микаса не сразу осознала для кого она разглядывала сейчас рождественский подарок. Он стоил бы неподъемных для нее денег несколькими годами ранее, но сейчас, не только в силу имевшихся сбережений, но и в силу отличной службы, Аккерман имела при себе достаточное количество золотых, чтобы позволить подобного рода покупки (хотя нечто ценное она высматривала впервые). Совершенно не разбираясь в материалах, Микаса нахмурилась, стараясь более дотошно рассмотреть находку. Ей не хотелось безосновательно потратить деньги, но тем не менее, показалось, что это замечательно подошло бы ее капитану. Особенно брошь к жабо: она без сомнения подчеркнула бы его изысканное лицо, полное удивительной живой неодушевленности серебряного взгляда. За секунду начищенное стекло, за которым скрывались драгоценности, нахмурилось в оставленных разводах от шерстяных перчаток, но даже так Микаса отчаянно старалась разглядеть что-то за мнимым туманом, пока ее локоть не стиснули в слабых тисках.       С особенной настороженностью Аккерман разворачивается лицом к неизвестному. Перед тем, как выплюнуть что-то невежественное, она внимательно разглядывает подошедшего и, с редкостным облегчением, позволяет себе выдохнуть, завидев Хисторию, плотно сжавшая в своих ладошках дутое пальто Микасы.       Она не изменилась, с лаской отмечает Микаса, впервые не выдавливая из себя улыбку на лице. Рейсс, набрав полную грудь воздуха, в тисках сжимает задубевшую Аккерман, когда та слегка проводит ладонью руки по тончайшим лопаткам приятельницы, искренне радуясь ее приходу, но после отрывает от себя так, словно обнаружила подвох в развернувшейся ситуации, сузив до неузнаваемости свои глаза. — Ты выглядишь расстроено, — робко отмечает Хистория, наклонив голову вбок.       Микаса еле слышно вздыхает. — Не в этом дело, Хисто…       Девчушка моментально вталкивает в полость рта азиатки колючие варежки, опасливо озираясь. Она никогда не думала, что быть известной столь утомительно. — Прошу, зови меня Кристой на людях, — умоляюще требует она.       Аккерман остается только кивнуть на выпад бывшей сослуживицы, как та без зазрения совести отстраняется, застыв возле витрины.       Заинтересованно рассматривая содержимое постамента, она то и дело, что поправляла выбивающиеся из-за ушей волосы, хмуря брови. Кажется, в мгновение ока она стала куда сообразительней, но решила оставить догадки при себе, аккуратно задержав руку на подбородке. Мозг этой девы производил миллиард различных идей, пока периферийное зрение не заметило мельтешение Аккерман, засобиравшейся наутек. — Разве ты не присматривала подарок? — непонимающе интересуется Рейсс, все еще не двигаясь вслед за подругой.       Микаса непроизвольно кивает головой, намереваясь покинуть это место как можно раньше, чем ей придется вступить в неудобный диалог с Хисторией, но та ловит ее за руку, все никак не унимаясь.       Если бы можно было представить самого упертого и напористого человека этого мира, то он выглядел бы как черт с рогами, извалявшейся в грязи, но не как миловидная дама, ростом с декоративную тую. Хистория надула щеки и свела на переносице брови, явно не желая оставаться без ответа. — Возможно, я тебе помешала? — Совсем малость, — холодно отвечает Микаса, вновь бросая взгляд за стекло.       Помешала ли ей Хистория? Несомненно… несомненно этого она и не произнесет вслух, дабы не расстраивать давнюю приятельницу, коих у Микасы было не много. Кажется, Саша была единственной, с кем она смогла завести продолжительное знакомство, когда остальные пали честью храбрых или вовсе пропали без вести.       Сделав несколько шагов вновь к витрине, Микаса опасливо разглядывает приглядевшуюся вещь, ощущая нарастающее внутри смущение. Хистория рассматривает антиквариат с жадным интересом, сопоставляя брошь с кабошоном с подобными, перешедшие ей в наследство вместе с казной. Вещь действительно дорогая. Если жабо обойдется в несколько золотых, то украшением с отделанным минералом выйдет в десятки. — У меня есть идея, — задумчиво говорит Хистория, поправляя шаль на голове, удачливо услужившая ей подобием маски.       Микаса неохотно развернулась лицом к девушке. — Внутри лавки назови меня Хисторией, — просит она. — Эта вещь будет стоить баснословных денег, если не схитрить, — ее палец указывает на брошь.       Некоторое время подумав, Аккерман отрицательно мотает головой. — Я ценю твою помощь, — отвечает она, — но мне хотелось бы отдать полную сумму, невзирая на возможные соблазны.       Какое-то время они стояли снаружи, пока Микаса не решила пройти внутрь лавочки, поинтересовавшись о стоимости приглядевшихся ей подарков. Цена, как и предполагала Хистория, была обоснованно высокой исключительно за камень в броши, но даже услышав цифру в несколько десятков, Аккерман смиренно достала мешочек с содержимым, выложив набранную сумму на столешницу торговцу.       Все это время Рейсс была будто бы неподвижна. Она отслоена от чужого общества уже достаточное количество времени, потому не располагает большей информацией, чем журналисты, пока легион не приедет к ней с весточкой. Потому и причину, заставившая Микасу выбрать подарок капралу, ей была неизвестна. Хотя, если взглянуть в глаза Аккерман, уже держащей резную коробочку, покрытую лаком, то можно заметить проблеск теплоты, мягкости, небывалой любовности. Хистория впервые наблюдала подобный взгляд Микасы, потому что Эрен, как оказалось, не вызывал в ней столько чувств, сколько сейчас эта вещь, ментально принадлежащая Леви. Взгляд, которым распоряжался Йегер, был чем-то похож на последнюю надежду, когда взгляд, свалившийся в руки к капралу, олицетворял лазурное море, нашедшее свой покой.       Убрав во внутренний карман столь драгоценную реликвию, им больше незачем было задерживаться здесь, потому подруги сразу направились на выход. Только покинув лавочку, Аккерман решила заговорить. — У тебя есть тот, кого ты любишь?       Хистория несколько замялась. Хоть ее жизнь и поменялась круто, заставив не раз чувствовать горечь утраты еще острее, ведь теперь она не была в очагах войны, тем не менее, пока она не может сказать, что кто-то будоражит ее сердце так, как это делала Имир.       Она замотала головой, мягко скрывая предательский блеск в глазах. Хлопья снега посыпались, создавая белесую стену, удачно скрывая за ней еще не пережитую Хисторией трагедию. — Извини, что спрашиваю о подобном, — Аккерман виновато опускает лицо в пол.       Взглянув на потерянный вид подруги, Хистория все же находит, что ей ответить. — Даже после ее гибели я знаю, что она рядом, — с улыбкой на устах произносит девушка. — Именно ее я люблю: от невыносимого характера до грубой заботы.       Они потихоньку удалялись от спального района, вновь близясь к бесноватой толпе. Микаса устремляет взгляд вверх: подумать только – выпал первый снег. — Выпьем же, — начала Хистория, — за вас! — оглядывая представителей солдат, служащих под знамением крыльев свободы.       Жан, явно перебрав какое-то время до застолья, залил пивом Спрингера, пока подносил свой стакан ко всеобщему пучку кружек. Бритая голова Конни напоминала закатный солнечный диск – точно также заалела от раздражения и желания по-дружески побранить друга, но Саша удачно спасла Кирштейна от перепалки. Девушка впопыхах навалилась на ребят, привычно обхватив их плечи, прижимая к себе теснее, – излишне говорить, что содержимое мужских кружек оказалось на их же манжетах, пока Браус воспевала песнопения своей деревни, покачиваясь из стороны в сторону. Теперь вместе с Конни и сам Жан сменил свежий цвет лица на кричащий красный, но было понятно, что, если до обычной Саши достучаться – испытание, то пьяная Браус становится совершенно глухой, когда дело касается разговоров. Сидевший на краю Армин улыбчиво наблюдал за сей картиной. Кажется, с этими тремя ты забываешь о существовании неизведанного за стенами… кажется…       Всеобщее веселье не поддерживали только Микаса, Эрен, Флок и Леви, но и они сидели по разные стороны друг от друга. Капралу посчастливилось восседать возле пригубившей Зоэ, которая то и дело, что упрашивала своего приятеля пропустить очередной стаканчик, выпаливая все новый и новый тост. Аккерман только глубоко кивал, прикладывался губами к торцу кружки и вновь отставлял ее на край стола, откровенно осуждая развернувшийся саботаж, но сегодня он излишне сдержан. К удивлению, это волновало его гораздо меньше мрачной Микасы, уже вышедшей из трактира на улицу. Ноги чуть ли сами не понесли к ней, но поднявшийся следом Эрен прибил Леви к скамье – к черту это дерьмо, думается Аккерману, плевать я хотел. И он от раздражения сделал небольшой глоток спиртного, явно не оценив напиток отвратительного брожения. Скорей бы покинуть это место – единственное, чего так желает Аккерман.       Под вечер тонкий слой снега был уже примят чужими сапогами жителей. Этот день отмечал не только легион, но и вся Митра, хотя прохожих, как успела отметить Микаса, было не много. Большинство, как и они, компаниями отсиживались в барах, трактирах, домах. Улочки если и были кем-то переполнены, то только бездомными, коих сейчас она не замечала.       Выходящий горячий пар из глотки впускал внутрь иней, что жег легкие. Аккерман по старой привычке втянула шею, но, теперь даже не разочаровавшись, тут же обняла свои плечи, продолжая оглядывать тусклые огоньки столицы, пока Эрен не потревожил ее, встав рядом. Впервые его присутствие напрягало девушку, хотя в глубине души она была счастлива знать, что он рядом. — Что-то стряслось? — тихо спрашивает Эрен.       Он смотрел вдаль, даже искоса не поглядывая на подругу детства, на сводную сестру, на… на приятельницу. Он интересовался ее состоянием, переживая о связи, которую они когда-то потеряли. Скорее всего это случилось именно по вине Йегера, ставший в одночасье кем-то чужим для Микасы Аккерман.       Вжавшись подбородком в жесткий ворот дубленки, Микаса замотала головой, пытаясь не обращать внимание на юношу. Какое-то время это выходило, пока он аккуратно не взял ее за плечо, развернув к себе. — Я ведь вижу, что что-то случилось. — Напористее говорит он. — Все в порядке, — неохотно отвечает девушка, отворачиваясь в сторону. Ей не нравится, как он с ней обращается в данную секунду. — Тогда почему у тебя такое лицо?       Сведя брови на переносице, Аккерман непонимающе уставилась в Йегера. В какой момент он стал таким грубым, коим никогда не был в ее отношении?.. Эрен, когда ты так изменился, беспокойно думает Микаса.       Он сжимает сильнее ее плечо, пытаясь выдавить хоть что-то из ее рта, но единственное, что она произносит, это на повышенном тоне: — Я ведь сказала, что ничего не случилось.       А после, ощутив знакомую руку на своей талии, отводящая ее дальше от невменяемого и явно подвыпившего друга, девушка заметно расслабляется. Ей прискорбно ощущать столь непривычные чувства к Эрену Йегеру. — Я помешал вашему разговору? — раздраженно интересуется капрал, отстранивший в сторону свою подчиненную. — Нет, сэр, — отвечает Микаса, стоя за спиной Леви. — Отлично, — тут же отвечает Аккерман, вставляя в зубы сигарету. — Мы не договорили, Микаса, — взволнованно вклинивается Эрен, пытаясь ринуться к ней.       Аккерман жестко хватает его за грудки, встряхивая. Хоть он и вырос за время завоевания стен, порой он остается таким же обмякшим в непредвиденных ситуациях. — Протрезвей, Йегер, — брезгливо говорит мужчина, — а после разговаривай.       Тот сжимает губы, прослеживает за реакцией Микасы и удаляется, громко хлопнув дверью трактира. Она поддержала мнение капрала, молчаливо уставившись в пол.       Леви устало устремился ввысь. Ему совершенно не нужно знать, что у нее на уме и каково ее состояние, потому что все написано на ее лице, как бы той не хотелось. Она была подавлена. — Я в порядке, — выдавливает она. — Спасибо вам.       Мужчина выдает неразборчивое мычание, выдыхая сигаретный дым из легких, а после слышит, как громко разбиваются капли о толстую ткань куртки. Повернувшись влево, он увидел, как быстро катятся ее слезы по щекам и как Микаса не осознает, что плачет от переизбытка чувств, которые долгое время в ней сидели, никак не смея выбраться наружу перед кем-то. Почему-то именно перед ним, капралом Леви, ее капитаном, они вышли наружу, не смея останавливаться.       Какое-то время он смотрел на нее. Аккерман не утирала их ни рукавом, ни ладонью, не пыталась скрыть их, отвернувшись. Она только наклонила голову, чтобы не так морозно было коже, продолжив рыдать, пока слезы не кончатся.       Спустя мгновение теплая ладонь легла на ее затылок, а нос почувствовал знакомый запах, который еще отчетливее прорезается в непомерной близости. Микаса впервые позволила себе разреветься, всхлипывая и дрожа, чувствуя себя защищенной.       В трактире вновь послышался звон бокалов.       Задерживаться в столице на месяц никто не планировал, как бы сама Хистория не просила их остаться, легион отвечал отказом и обещанием, что рождество уж, так и быть, они будут встречать в Митре, лишь бы ей не было столь печально в одиночестве. Хотя все знали, где Рейсс будет праздновать сей день – в приюте вместе с детьми, но все же Ханджи зареклась приехать, чему не был особо рад Аккерман: очередное потраченное время на дорогу.       Они уже были в замке, готовились к учению новоприбывших из других подразделений, а именно: гарнизон подал в отставку, считая, что если опасность в виде оголодавших титанов близь стен устранена, то в них нет и малейшего смысла. Пока это дело подается огласке и только лишь рассматривается королевой, многие солдаты, прошедшие доблестную службу в гарнизоне, подали рапорт о переводе в легион, который по сей день занят вылазками за стены. Сейчас они в разы масштабнее, об этом знают даже горожане, потому учения требуют особого внимания, как и снабжения и экипировка, о чем уже рассуждает Ханджи с Армином, вычерчивая впустую множество схем и эскизов, но дальше их дело пока не продвигалось.       Такой живости в легионе не было с того дня, как в их ряды попал Йегер. Впрочем, тогда и понеслись массовые потери, и многие тайны нашли ужасающие ответы, которые, кажется, были куда убийственнее самого наличия гиганта. Сложно осознавать, что существует множество других рас, проживающих на отдаленных континентах. Фантастика, да и только.       Ханджи предалась искушению – покуривать трубку возле амбаров, смиренно восседая на отсыревшем табурете, теперь ее излюбленное дело вне рабочих часов. Помимо чтения, конечно же.        Она оглядывала сливочные шапки когда-то худеньких ветвей деревьев, мягко падающие вниз веснушки снега и постоянно растущие сугробы, которые им черти-как удается сгребать вновь и вновь. Зима в этом году суровее прошлогодних, хоть и ступила на остров позднее, чем предполагалось. Вместе с этим событием Зоэ сама мало предполагала, как будет продвигаться их скорая вылазка к морскому берегу в этот собачий холод. С ноября не было прогресса, они топтались на месте, позволяя снегу седлать макушки их голов, а конец декабря превзошел свои ожидания – стихия протестовала исследователям, явно не желая их даже близко подпускать к границе стен. Ханджи все же далось принять нелегкое решение – отправиться в Митру, дав себе и другим право на отдых, пока опасность совсем не очевидна. Она еще никогда не была столь отстраненной от дел острова Парадиз, но, скорее всего, ее решение не одобрит только лишь один человек – капрал Леви Аккерман, – да чхать! думает Зоэ, она заслужила этот паршивый глоток воздуха.       Жадно пыхтя и проклиная возникшее лицо Аккермана в своей голове, она не заметила, как занятый сугробами Кирштейн подкрался к ней со спины, грубо вонзив лопату в рядом образовавшийся твердый сугроб.       Зоэ еле заметно вздрогнула, тут же взяв в руки курительный прибор. Это заставило усмехнуться Жана. Порой Ханджи бывает беспечна. — Как вы себя чувствуете? — интересуется юноша.       Она вновь закурила. — Замечательно, — говорит женщина.       Впрочем, так и было. Ее энтузиазм вернулся, став очевидным началом переполоха внутри легиона, что не могло не радовать. Но вместе с этим Жан переживал, что это лишь защитный механизм, активировавшийся в ней после психологической травмы. — Чем там занят Леви? — мягко интересуется женщина, стараясь заглушить тишину, неприятно выходящую наружу.       Кирштейн без задней мысли отвечает: — Кажется, капитан Леви перебирает вместе с Микасой рекомендационные письма Киса Шадиса, рассматривая каждый вариант новобранца. — Ясно, — задумчиво отвечает она. — А ты просматривал кого-то в свой отряд?       Его точно застали врасплох. Он увел взгляд в сторону, прижав к себе рукоять лопаты. — Не сомневайся в себе, — просит его Ханджи, опорожняя содержимое трубки в бумагу. — А Эрен? Чем он занят?       Ей нравилось наблюдать за тем, как при упоминании Йегера менялось лицо Кирштейна на эмоцию полного раздражения, которое не знает и капли сострадания. Все же, какими бы они не были приятелями, бывалые разногласия дают о себе знать. — Заперся в своей комнате. — Хм, — она задерживает руку на подбородке. — Видимо, не остается другого выбора, как возвращаться в Митру. — А после она глядит в окно капрала. — Кроме Леви и Микасы.       Жан непонимающе глядит в лицо Ханджи. — Думаю, он будет в бешенстве, если не завершит свои дела. Присоединится позднее.       Она поднимается на ноги, оттряхивая куртку от снега. — Я передам всем, а ты пока заканчивай здесь. — Есть! ***       Поздний вечер в разгаре Рождества, но совершенно бездыханный замок легиона разведки был укрыт темнотой и только блеклый огонек от свечи мельтешил за запорошенным снегом окном.       Пурга не дала уехать из замка ни Леви, ни Микасе. Именно последняя путешествовала по ледяным коридорам, пытаясь согреться в увесистом кардигане, еле прикрывающий оголенную грудную клетку, спрятанную за сорочкой. Леви не был в настроении праздновать, впрочем, как и Микаса, которая только недавно узнала, что в этот день родился капрал Леви, ни разу не сообщивший об этом. Хотя, она сама этим не интересовалась.       Пытаясь как-то скоротать время в опустевшем замке, девушка бродила туда-сюда, да несколько раз ударяла по стеклу пальцем руки, пытаясь вибрацией сдвинуть с той стороны снеговую шапку. Выходило не всегда, потому таинственная округа была все так же для нее недосягаема.       В какой-то момент было печально находиться здесь в одиночестве. Хоть Леви и был где-то рядом, дыша с ней одним воздухом, но они никак не были связаны, хотя и оказались в какой-то момент слишком близки. Конкретно Леви не обязательно было поддерживать эти узы, впрочем, как и Микасе. Они никогда не говорили об этом, ведь ничего не может быть, пока есть Эрен, пока есть служба, пока есть скверный характер Аккермана, пока есть стены, заполоненные титановой плотью.       Поднявшись в очередной раз на этаж его комнаты, она стряхнула отравляющие мысли из головы. А когда ее ноги стали подходить к комнате капитана, ее рука инстинктивно дотронулась до дерева, пытаясь хоть как-то связать себя с неприступным мужчиной. Приложив лоб к ледяной двери, она скатилась вниз, усевшись за порогом, пытаясь вслушаться. На удивление, у нее это отлично выходило.       Послышался громкий удар. Будто что-то бросили в шкаф, потому что сервиз внутри забился капелью. Спустя мгновение дыхание выбилось наружу. Судорожное, тяжелое и знакомое ей дыхание человека, который охвачен непомерной болью.       Встав на ноги, Микаса постучалась. Длительное молчание заставило ее повторить это действие еще, еще и еще. Ледяной ладонью, костяшки которой она отбила, девушка дотрагивается до латуни. Секунда первая, вторая, третья… она раскрывает дверь, аккуратно входя внутрь.       Благо свеча уже давно погасла, оставшись в коридоре, иначе ей пришлось бы в полной мере узреть разбитый силуэт Леви, воссевший на краю кровати.       Перерытая коробка с чаем, найденная еще этим летом, была перевернута на полу. В руках мужчина держал исписанный лист, точно принадлежащий покойному Эрвину Смиту. Около шкафа валялись ботинки, которые врезались со всей силы в шкаф.       Микаса опускается на колени перед капралом. Его руки дрожали, а глаза, давно привыкшие к темноте, сдерживали скорбь, не давая ей выплеснуться наружу. Аккуратно положив свои руки поверх его запястий, Леви обратил на нее внимание, чего он так не хотел. Напуганный взгляд Микасы был только промежутком, пока она не погладила его оголенную кожу рук, открывшаяся от завернутых манжет. — Это?.. — Да, — скоропостижно отвечает Аккерман, сильнее сжав лист.       Послышавшийся шорох бумаги ей не нравился, потому она скользит своими пальцами к его. — Позвольте.       Он не ответил, смиренно выпустив написанное из рук. Бумага уже покоилась на его столе. Микаса старалась совершать как можно реже громких телодвижений, одно из которых было – занять место возле мужчины на кровати, ощущая самый разнообразный всплеск эмоций. От горечи до смущения, но она все не отступала, аккуратно положив свою руку на его затылок ровно также, как он это делал в столице.       Леви вздрогнул. Вся ситуация была нелепая и неуютная, но в последний раз такого рода эмоции охватывали его достаточно давно, прямо за стенами. Да и там было куда их направить – вся скорбь перевалила в ненависть, которой он орудовал слишком плохо, ведь поле боя не лучшее время для проявлений эмоций. Но сейчас он не на войне. Сейчас он далеко от этого, находясь здесь, где относительно спокойно и безопасно.       Он подается вперед, кладя руку на ее колено. — Лучше уйди, Аккерман.       Микаса молчит. Ее присутствие выдает только жар тела и судорожное дыхание, заставившее напрячь мышцы мужчины. — Я не… — она сжимает губы, когда его рука скользит выше, — не хочу.       Сорочка оголяет женское бедро, позволяя вылившейся похоти притупить горечь внутри него. Но, действительно ли это как таблетка, которой он хочет избавить себя от страданий?..       Когда Микаса оказывается под ним, Леви дает себе твердый ответ: если он постоянно ищет ее в толпе, если он раздражается всякий раз, когда Йегер вертится рядом с ней, если он дорожит ею настолько, что не готов дать ей собственный отряд простофиль, не способных защитить ее от горячих точек, то это можно назвать ненавистным для него словом, прожигающим каждый раз грудную клетку от непринятия. Блядская любовь, а, Леви?       Он глядит на нее. Беззащитна. — Ты потом пожа… — Я не пожалею, — настойчиво говорит она. — В противном случае я бы даже не вошла внутрь этой комнаты.       Леви сжимает губы, а после приближается к ее лицу своим. — Ты такая идиотка, Аккерман.       Кусать чужие губы доставляет большее удовольствие, чем собственные. Особенно, когда ты давно хочешь дотронуться до них хотя бы пальцем. Он оголяет ее тело, тяжело справляясь с сорочкой, прибитой к телу шерстяным кардиганом. Грубо сорвав ее, рука скользит еще выше, а после утопает в женской груди, охваченной мурашками.       Микасе жарко. Все это время, сжимая его рубашку, она неуверенно двигалась пальцами к пуговицам, пока внутри нее не возникла волна новых, совершенно неизведанных ранее чувств. Около трех пуговиц были сорваны, попадав на ее кожу. Оголилась твердая грудь капитана, заставившая смутиться в полной мере Микасу.       Еще несколько неглубоких толчков внутри и она впивается ногтями в его плечи, чувствуя, как агрессивно мельтешит его рука. Возле бедра она чувствует капитана еще отчетливее. С очередным толчком рука падает на его брюки, ощутив возбуждение в полной мере. — Ты еще можешь уйти, Аккерман, — смакует он, сужая глаза.       Неуверенно сжав плоть сквозь ткань штанов, Леви инстинктивно подается вперед, руками предотвращая падение. Ее раздраженный взгляд был красноречивее любых ее речей.       Микаса так и не ушла.       Он тяжело дышал, распушая сильнее ее волосы горячим дыханием. Его рука прижимала ее к себе все еще робко. Все же, выражать свои чувства ему дается слишком тяжело, как бы ему не хотелось. — Сэр, — обращается Микаса к нему. — Леви. — Что? — неожиданно громко для себя изрекает девушка. — Зови меня Леви, Аккерман, — устало тянет он.       Она поджимает губы. Немного подумав, вытягивает вперед руку, протягивая предплечье мужчине. Тот нащупывает некую неровность, уже знакомую им, когда его рука скользила по ее коже. — Это ты скрывала за бинтом?       Микаса кивает. — Это моя принадлежность не только к клану Аккерманов, но и к азиатскому клану, — говорит она. — Мама просила меня продолжить эту традицию, отдавая дань своим предкам.       Леви хмурится. — Что ты на это думаешь? — Это единственное, что будет напоминать о ней, — изрекает девушка.       Капрал оставляет этот разговор, мягко взяв ее руку в свою. Время близилось к рассвету, а они оба только начали засыпать.