Осечка

      Оправилась ли Ханджи от потери дорогих ей людей?       Всякий раз, когда она могла видеть этот вопрос в глазах своих знакомых, она совершенно точно могла назвать его риторическим. Каждый считал так, как ему казалось правильным, и совершенно каждый глядел на нее с сожалением. Вызывало ли это внутри нее зуд? порой это нельзя было назвать таковым, но Зоэ определенно не чувствовала себя уютно, когда подобный взор награждал ее очередной ссадиной на сердце.       Осечка разрасталась. Она становилась шире, уязвимее и болезненней, и она ей мешала. Теперь и курительный прибор не был так утешителен для нее. Ханджи попусту утопала в слезах, ребрами впившись в перила балкона, чуть ли не свесившись наружу. Ее останавливают. Несколько грубо, жестко и требовательно развернув к себе лицом, спиной впечатав в ледяной кирпич.       С каких только пор Кирштейн стал ее ангелом, мать его, хранителем? Слезы душили, выливаясь наружу гадкой смолью, а табачная горечь, засевшая в горле, вызывала тошноту. Она впервые за месяц дала волю своим чувствам, и это стало для нее тотальной ошибкой. Какой после этого из нее главнокомандующий?       Желание сплюнуть назойливо вырезало в ее голове саднящую рану. Она мотнула головой, пытаясь избавиться от боли, но это только все усугубило. Скатившись вниз по стене, Зоэ села на снег, чувствуя, как намокают брюки. — Вам нужно поспать. — Сквозь зубы цедит Жан, оттягивая на себя женщину, но та с яростью вырывает руки, обнимая свои колени.       Каждому человеку порой просто нужно побыть слабым, чтобы продолжить жить без сожалений. И Жан понимал это, возможно, как никто другой, но почему-то именно сейчас у него не было желания отступать, а это уже являлось ошибкой. — Я очень прошу вас подняться и пройти со мной… — Какого вообще черта ты встреваешь? — огрызается Ханджи, что совершенно не было на нее похоже. — Просто оставь меня в покое, Жан Кирштейн, и это, мать его, приказ.       Он сжимает челюсти. Пытаясь унять накопившийся гнев внутри, он глубоко вдыхает, ягодицами войдя в перила. Стоит на время отстраниться, чтобы с безумия не пересечь черту.       Тоска все продолжала тянуться за ними следом. Никто не забыт и ничто не забыто. Не будь это действительностью, то жилось бы им гораздо проще, но реальность всегда отличается от мечтаний. Жан лелеял о простом – спокойствии, безопасности и мире, пускай он и был бы мнимым внутри столицы. Он мог стать одним из взяточников, тем, кто судил Йегера на трибунале, да даже той же Энни, сошедшей с начертанного другими пути. Его могло здесь и не быть, ведь он никогда не грезил о подобной жизни.       Порой запах крови преследовал его месяцами, прежде чем он был способен без угрызения совести поглощать вновь пищу. Потеря товарищей, первых друзей, предательство и насилие… в подростковые годы это сильнее давило, ненависть к другим разъедала его изнутри; в особенности ненависть к Йегеру, которая была способна пожирать внутренности, а один и тот же вопрос раз за разом иглой впивался в сердце, протыкая его насквозь: «Зачем ты только выбрал херов легион разведки, а, Жан Кирштейн?». Тысяча смертей, тысяча титанов, пожирающих заживо лучших из лучших, и тысяча слез по усопшим, по тем, которых, как ему казалось, он никогда в своей жизни не застанет мертвыми.       Разве оно того стоило?       Он цыкает. Опускаясь перед Зоэ на колени, Жан аккуратно дотронулся до ее лица, подняв за подбородок вверх, и взглянул на нее воочию.       Все чего-то лишились, а она могла потерять большее – жизнь. Чертовски повезло сохранить зрение, пускай оно уже и не будет столь же зорким, да и не принесет много пользы в сражении, уже чудо, что оно сохранилось. Черты ее лица были грубыми. Жан готов даже признать, что ему и нравились строгие девушки, учитывая своеобразный нрав Микасы, но Ханджи определенно была другой.       Поначалу внутри Жана теснилось лишь уважение к непростой судьбе нынешнего главнокомандующего. Она потеряла всех, без всякого исключения. Дорогой ее сердцу друг храбро пал, отдав свою жизнь во благо всему человечеству, и любимый, как оказалось, человек, закрыл ее собой, точно желая ей долгой жизни. Кирштейн всем сердцем уважал Ханджи Зоэ, никогда не вникая в корень ее чувств, пока в один прекрасный день не застал ее уязвимой и совершенно потерянной. Нынешний командир легиона разведки оказался ранимой женщиной, оплакивавшей дорогих ее сердцу людей. — Командир Ханджи, — обращается он к ней, — простите мне мою фривольность, — тянет он, приблизившись к ней лицом. — Жан Кирштейн, извольте следовать приказам, — холодно требует она, отвернувшись, но молодой человек не дает ей сдвинуться с места, схватив ее за плечо. — Ханджи, — мягко обращается он к ней, — прошу, не отталкивайте меня.       Она сжимает губы. — Разве имеется повод? — несколько раздраженно интересуется она. — Повод всегда найдется.       Аккуратно наклонившись, он дотронулся губами до уголка ее губ, мягко пригладив жесткий волос на затылке. От нее разило алкоголем. Должно быть, Зоэ перебрала за застольем намерено, чтобы уйти от переживаний хотя бы на краткий миг, но те настигли ее ровно в то мгновение, когда она осталась наедине с собой. И этот запах чего-то терпкого был последним, что ему запомнилось перед тем, как главнокомандующий отпихнул его ногой к перилам.       Ударившись лопатками, Кирштейн позволил себе издать лишь тяжелый вздох, а после он поднял взгляд.       Ему не было известно, какова истинная личность Ханджи Зоэ. Напротив, Жан совершенно ничего о ней и не знал, но отчего-то ему казалось, что она испытывает нечто схожее с ним, с его блядскими чувствами, которые совершенно не всрались ни ему, ни ей. Но прямо сейчас перед ним не была когда-то знакомая ему женщина, тепло скорбящая по товарищам. Перед ним стоял командир легиона разведки – властный, умный и беспощадный, а все это никак не подходило Ханджи Зоэ. По крайней мере именно той Ханджи Зоэ, которая разожгла в сердце юнца огонь. — Я сделаю тебе одолжение, — серьезный тоном цедит женщина, точно протрезвев тотчас, — и забуду о произошедшем, — констатирует она. — Советую следовать моим приказам, Жан Кирштейн, — а после добавляет: — В противном случае, придется подать рапорт о переводе в военную полицию.       И громко хлопнув дверью, она покинула балкон, запершись в комнате.       Могла ли она позволить себе что-то чувствовать, не существуй эта чертова служба, или же нет?.. расстегнув несколько пуговиц рубашки, женщина откинулась назад, припав шеей на торец кровати. Холод приятно опоясывал тело и, в полной мере остыв, в ее голове промелькнула блядская мысль: «Не стоило ему отказывать».       В дверь постучались, но Ханджи не позволила себе отпереть ее.

***

      Микаса проснулась к полудню, когда солнце уже садилось. Дернувшись в сторону, ее охватила ноющая боль в пояснице, отдающая приятным спазмом в низу живота. Наконец, зрение прояснилось, но отчего-то она отказывалась доверять развернувшемуся простору в виде комнаты капрала Аккермана. Пускай это совершенно точно были покои ее капитана, Микаса продолжала отрицать очевидное, ведь до сих пор лежащие в беспорядке коробки и вещи были расставлены совершенно не в характере мужчины. Хаос, который так не присущ его натуре, был совершенно не знаком Микасе, ведь в какой час она только не приходила сюда, в комнате ее капитана прослеживалась лишь скрипящая чистота, в которой находиться даже в домашней обуви было некомфортно.       Бросив взгляд на прикроватную тумбу, она отметила аккуратно сложенную сорочку, в которой была этой ночью и которую совершенно точно складывала не она, а на столе, прямо позади нее, возвышалась аккуратно обернутая коробка.       Нельзя сказать, что Микаса отличалась любопытностью, но порой за ней прослеживались колкие мысли об интересе, которые она с легкостью отбрасывала. Так было и сейчас, когда одеяло соскользнуло вниз, открыв зрению обнаженное тело.       Она совершенно точно была трезвой. Как и сам капрал. Они оба были в уме.       Кивнув самой себе в знак подтверждения, девушка еще раз оглядела себя сверху донизу и в голове всплыли воспоминания о проведенной с капитаном ночи, которая совершенно ее не смущала. Возможно, только отчасти. Микаса в подробностях помнила на коже прикосновения этого мужчины, удивившись, какой большой и теплой была его грубая ладонь, и каким сам капитан оказался нежным и учтивым. Ее больше смущал сам факт того, что ее первым мужчиной был именно ее начальник, капитан, сослуживец… тонкая струя горячего воздуха обжигает ее губы, и девушка невольно кривится, прикрыв глаза.       Воспроизводя в голове его образ, Микаса отчетливо не видела в нем объект своих вожделений. Все было куда проще – он капитан, а она его подчиненный: служба. В этом примере никогда не было сопутствующих переменных и ей никогда не нужно было находить икс… до какого-то момента, когда все стало катиться в прямо противоположную сторону. И теперь образ капрала Аккермана в ее голове выглядел привлекательным и до нелепости недоступным, пускай этой ночью он был в ее ногах. Отчего-то Леви был далеким, хоть и находился к ней ближе всех из всех близких.       Ей захотелось пить. Сердцебиение в грудной клетке не унималось и Микасе казалось, что она подхватила необъяснимую болезнь. Мысли о капитане были все дотошнее и желаннее, а нутро постыдным образом полыхало. Все это было не подвластно ей. Аккерман попусту не знала, как заглушить в себе навязчивое желание, которое долгое время вилось за ней в отношении Эрена. Теперь все стало только сложнее.       Как только она свесила ноги, прикрывшись одеялом, дверь распахнулась и внутрь прошел капрал, держа в руках графин с водой. Раньше Микаса даже и не смогла бы рискнуть подумать, что это жест заботы, но сейчас именно так все и выглядело.       Девушка не решалась заглянуть ему в глаза. Она всевозможными способами мельтешила взглядом из стороны в сторону и даже когда Леви подал ей стакан с водой, Микаса молча приняла его, отпивая понемногу, лишь бы оттягивать какой-то неясный для нее момент. И только когда мужчина сел на кресло, она смогла увидеть его в полной мере.       Потрепанный капрал Леви еще никогда не показывался ей в таком виде. Это было определенно еще одним неизвестным для нее образом, который отчего-то был для нее очень важен. Микаса старалась запечатлеть этот образ наспех собравшегося капитана со взбалмошной прической и неровно заправленной рубахой. Ей казалось, что мужчина сам поднялся относительно недавно, одевшись явно набегу. В этом читалось даже некое умиление. Подобная сторона вечно черствого мужчины была еще притягательней для Микасы, а наблюдать за столь неожиданной откровенностью было еще и приятно. Подумать только, такой его образ был даже чем-то родным.       Спустя некоторое время он пригладил волосы, сглотнув. — Как ты себя чувствуешь, Аккерман? — сухо поинтересовался он с хрипотцой в голосе.       Микаса вздрогнула от неожиданности, а после заставила себя оторваться от стакана, отставив его. Одеяло слегка оттянулось, открыв мужчине оголенное бедро девушки, но он невозмутимо поднял взгляд на ее лицо, попутно задерживаясь на каждом спрятанном участке ее тела.       Опустив взгляд на пол, она подогнула под себя колено, но это не было жестом защиты от него. Она просто замерзла. — Я в порядке, — немногословно бросила девушка.       Он промычал. — Вот как.       Поднявшись с места, мужчина подошел к столу. Бумаги были последними, что хоть как-то могло сейчас его волновать, потому он взял в руки коробку, которую тут же протянул Микасе. Его могли переполнять различного рода эмоции, а неловкость была бы вполне способна обставить все совершенно иным образом, но Леви решил сделать все иначе. Наблюдая за тем, как девушка непонимающе берет в руки увесистую вещь, он ловил себя на мысли, что это того стоило.       Позволив себе замереть возле стола, мужчина намеренно отвлекся на бумаги, которые он решил поправить, на чернильницу, уже давно высохшую, и на сломанный конец пера, полетевший в урну. Его действия были лаконичными, но неспешными, что явно не было на него похоже. На самом деле Леви прислушивался к неспешным действиям девушки, пытаясь уловить каждое ее действие.       Наконец, раскрыв коробку, она припала взглядом к аккуратно сложенному синему шарфу. Рука сама потянулась, чтобы ощупать его, и как только Микаса подняла довольно теплое и дорогое изделие, то завидела свой давно утерянный красный шарф, который, отчего-то, был для нее бельмом на глазу. — Это… — тихо бросила она, вынимая его, чтобы убедиться в том, что это именно тот самый шарф.       Капитан кивнул. — Я долго думал, как стоило вернуть его, — сказал мужчина, оперевшись на столешницу рукой.       Повертев в руках тоненькое изделие, Микаса заметила заплатку, которую с усердием пришивала еще в казармах перед службой. Этой вещи уже много лет, но она продолжала пахнуть Эреном. Она будто вернулась в первый день их встречи, который был не самым приятным в ее жизни. А после взгляд упал на совершенно новый, нетронутый переживаниями и невзгодами подарок, аккуратно лежащий на мягкой подушке из одеяла.       Отложив коробку с оставленной внутри красной вещью, Микаса трепетно ощупывала дорогостоящую шерсть в своих руках, в миг услышав знакомый аромат сигарет и мяты. Она знала, что этот запах постоянно тянулся лишь за ее капитаном – струящаяся терпкая дымка со сладковатым послевкусием, которая долгое время преследовала девушку, теперь заполоняла все ее легкие.       Темная капля омрачила ткань, что была в ее руках. Микаса тянется к щеке, вляпавшись в горячую слезу, и не понимает, отчего на ее щеках расстелился ручей. Отвернувшись, она пытается унять возникшее непонятное чувство, но у нее вышло только скрыть сдавленный вздох. Как давно на ее душе было так легко и спокойно?.. — Эй, Аккерман, — обращается к ней капрал, но та молчит, продолжая прятаться за волосами. — Повернись.       Видимо, и терпение капитана было не безграничным. Положив горячую ладонь на ее плечо, он аккуратно взглянул на нее, другой рукой убрав ее волосы за ухо, а после точно цыкнул, обдав ее знакомым дыханием. — Продолжишь слезы лить, и я верну его обратно, Аккерман, — низким голосом процедил он рядом с ее ухом, а после видит ее кротчайшую улыбку. — Спасибо вам… — едва слышно говорит она, — капитан.       Он берет ее за подбородок, разворачивая к себе. — Меня зовут Леви, Аккерман, — полушепотом выскальзывает с его губ.       И она позволяет себе дерзнуть: — А меня Микаса, — парирует девушка, сделав знакомое выражение лица. И добавляет: — Капитан.       Она припиралась с подобным выражением только лишь из-за Йегера, а теперь удостоила его самого этим видом. Леви сжал челюсти. Сейчас у него было огромное желание вмять ее в простынь, ледяным взглядом очерчивая каждый сантиметр ее тела, лишь бы на мгновение усмирить ее натуру.       Пускай девушка перед ним была совершенно ледяной и беспристрастной, в постели за ней наблюдалась едва заметная робость и неуверенность. Можно подумать, что неопытность всегда прослеживается подобным образом, но сейчас он думал об Аккерман, которой все давалось, казалось бы, достаточно просто. Перед глазами Леви вставала одна сцена за другой, а самое, как ему кажется, невозмутимое – обнаженная Микаса Аккерман с жаром на щеках от вожделения. И в этом действительно был весь шарм.       Видя так близко ее глаза, он осознавал, насколько же действительно близко подкрался к ней сам. Это могло быть сумасшествием, если бы не было бы столь реальным. — Я… — протянула девушка, и Леви отстранился, в полной мере прочувствовав пробежавший ток по коже. — Мне нужно одеться.       Прочистив горло, мужчина подал ей сорочку, которую она приняла, а после отвернулся, чтобы разобрать беспорядок на полу. Спустя секунду Микаса оказалась рядом, помогая поставить коробку на место. — Не ходи босой, Аккерман, — томно протянул мужчина, ребром туфли толкнув в сторону девушки обувь. Все выглядело как очередная повседневность. — Как же меня раздражает чертов песок на полу.       Взяв в руки совок и метлу, мужчина принялся выгребать незначительное количество грязи, чертыхаясь всякий раз, когда подошва издевательски хрустела. А после, будто бы только вспомнив, сказал: — Собирайся, — Микаса непонимающе уставилась на него. — Ханджи послала кучера. Он должен быть уже на подъезде, — а после едва слышно добавил: — Чтоб ее… — Хорошо.       И не дав сказать ему и слова, девушка покинула комнату, хлопнув дверью.       Кажется, это впервые, когда Микаса так судорожно искала одежду, чтобы просто собраться как можно скорее. Она даже не обратила внимания, что натянула на себя парадную форму легиона разведки, а после, отставив врученную ей коробку, с трепетом обтянула вокруг шеи синий шарф, взглянув в отражение.       Глубокий синий цвет был сдержан. Он совершенно точно был по вкусу капитану, потому у Микасы не было никаких сомнений, что подарок выбирался именно им. А после она украдкой взглянула на коробку, внутри которой лежала драгоценная для нее вещь. Девушка готова была поклясться, что шарф Эрена все также остается для нее очень важной и нужной ценностью, которую теперь остается только беречь. И как бы ей не хотелось сберечь и шарф, подаренный капралом, она просто не могла себе позволить убрать его от собственных глаз. Подумать только, внутри нее разгоралось целое пламя, и сердце забилось в радости. Всякий раз, чувствуя тепло, согревающее шею, теперь Микаса будет вспоминать капитана.       А после она засуетилась, ринувшись к ящику. Вынув из полки свою последнюю покупку в Митре, девушка наспех натянула плащ, буквально вывалившись из комнаты в коридор, где ее уже ждал капрал, прихорошившийся за считанные секунды.       Оглядев его выглаженный вид, она отметила, что мужчина еще не надел привычное для себя жабо и не накинул верхнюю одежду. Решив, что это ее шанс, она раскрыла губы: — Это вам.       Протягивая вперед аккуратный футляр, подвязанный серебристым бантом, Леви не сразу понял, к чему она тянет руки. Только когда его взгляд опустился ниже, он завидел миниатюрную коробку, которую не сразу принял. — Аккерман, я не… — В противном случае, мне придется заставить вас принять его.       Цыкнув, он вырвал из ее рук коробку, на весу открывая содержимое. Кажется, он совершенно точно не готовился к подобному выпаду девушки. Леви вообще мало что знал о любых женщинах, с коими имел честь иметь дело, а девушки оставались для него еще чуднее дам в годах. Возможно, мужчина не мог себе представить и то, что Микаса заранее выбирала для него нечто особенное. Собственно, он и представить не мог, что этой ночью возымеет с ней связь, а самое абсурдное – что она согласится. Как оказалось, Леви совершенно не читал людей, и всякий их поступок вполне мог казаться для него чем-то из ряда вон выходящим. Так и теперь, смотря на воистину дорогой камень и прекрасно скроенное жабо, он ощутил себя в разы важнее в ее глазах. А это, вне всяких сомнений, только льстило.       Аккуратно поиграв на еще оставшихся уходящих лучах солнца камнем, мужчина только убедился в ценности минерала. Подняв свой взгляд на Микасу, он зацепился им за подаренный ей шарф. И это знает лишь он и она. — Тебе идет, — говорит он, не отрывая взгляда от ее шеи. — Глубокий синий не так мозолит глаза, как грязно-красный. — Еще он хорошо подчеркивает ваши глаза, капитан, — встревает она, указывая взглядом на кабошон в его руках.       «Наглое отродье», — цедит про себя Леви, когда он в очередной раз оглядывает подарок.       И как только ему захотелось произнести очередную грубость, ржание кобыл за окном заставило его раздраженно обернуться. Верно, кучер уже пригнал сюда на лошадях, и стоило бы им двоим поторопиться. — Ты все взяла? — интересуется мужчина, накидывая на себя плащ. — Только не говори мне, что не готовила багаж, — раздражается он, окидывая взглядом девушку. — Черт возьми. Что за безответственная девчонка, — Леви подталкивает в ее сторону свой чемодан. — Я взял не так много. Используй его и поторапливайся, Аккерман. — Я спущусь следом.       Леви недовольно задерживается у лестницы, даже не оборачиваясь. — Просто давай быстрее, черт тебя дери, — и добавляет: — Багаж я спущу сам.       Карета казалась крохотной, особенно учитывая нахождение в ней скромного чемодана, рассчитанный на них двоих, и теперь она точно не могла похвастать вместимостью. Сидя друг против друга, Леви чувствовал некоторое давление, ощущая легкое касание острых коленей своей подчиненной. А после он поднялся взглядом на ее лицо, как всегда остающееся беспристрастным.       Она глядела за окно не со скуки или даже не для того, чтобы отвлечься. Нет. Скорее Микаса была задумчива и отрешена от действительности, даже не отмечая того, как ее потряхивало из стороны в сторону. — О чем задумалась? — глухо бросает Леви, доставая из кармана пальто футляр. — О своем, — неоднозначно отвечает она. — Не можешь поверить, что тебя раздел твой начальник? — неизвестным для нее тоном интересуется мужчина.       Микаса раскрывает губы: — Если быть честной… — она переводит на него взгляд, — это было даже чем-то… естественным.       Леви хмурится, справившись с новым жабо. — Таким же естественным, будь на моем месте Йегер?       Ее голова наклоняется в бок. Признаться, она никогда не задумывалась об этом. — Я люблю Эрена, — срывается с ее губ, а после она зашторивает окно, выдыхая. — Как брата, как свою семью, — добавляет она. — Мне казалось, ты испытываешь другого рода чувства.       Леви откидывается на неудобные сидения, сложив на груди руки. — Ни одна привязанность не может довести человека до слепого безумия, — констатирует он. — Помимо этого нужно еще что-то чувствовать, — а после добавляет: — У кого-то это одиночество, а у кого-то это любовь… — он задумывается, — у некоторых это может быть вовсе… благодарность.       Она хмурится. — Тогда что вас подтолкнуло этой ночью? — спрашивает она.       В очередной раз смотря на нее, Леви только убеждается, что она совершенно другая и никакая Петра не могла бы стоять с ней рядом. Они разные и очень глупо было бы их сравнивать.       Человеческие чувства удивительны. Сегодня одно, а завтра другое. Казалось, люди – не про постоянность, преданность и веру. Они ведь не псы, с раздражением думает мужчина, им кажется, что они выше друг друга, но они не замечают, как становятся ниже самих себя.       Леви никогда не считался с чужим мнением. Имея четкие принципы и свою позицию, он не раз ломал человека, заставляя его взять ответственность. Молодой капрал порой и не имел сердца, хотя, вне всяких сомнений, он сопереживал и чтил побольше этих служащих в полиции или в гарнизоне. Леви терпеть не мог отданные жизни зря, иерархию и никому не нужные жертвы. Но за такой строгой чертой справедливости крылась настоящая жестокость и уверенность в своих действиях.       Знала все это и Микаса, никогда не испытывая к своему капитану нежных чувств. Даже после битвы с Леонхарт, он только заручился ее уважением, но не более того. Аккерман относилась к нему с холодом, хотя и внимала каждое его замечание касательно очередной вылазки. И отчего-то только к ней он относился с особым предостережением, не давая действовать необдуманно.       В его отряде Микаса всегда была ограничена в действиях с того самого дня в лесу с женской особью. Другие в его глазах совершенно точно действовали самостоятельно, вне зависимости от редких приказов капрала. Просто их слаженность была настолько удивительна, что Леви никогда не сомневался в их точности, чего не скажешь об Аккерман. Порой она совершенно не думала, а порой ее только и распирало на рассуждения.       В какой только момент мужчина надел на себя брошь, она не успела отметить, но одно она знала наверняка – ему не хотелось бы поднимать эту тему. И как только девушка примирилась с его молчанием, он заговорил: — Ты жалеешь?       Она сжимает губы. — С чего вы пришли к такому выводу? — сквозь зубы интересуется она.       Поднявшись с места, Аккерман нависает над ней, войдя рукой в обивку сиденья, второй зашторив оставшееся окно. — А с чего ты решила, что меня что-то подтолкнуло, — цедит он, — Микаса? — смакуя ее имя на языке.       Ее глаза забегали по их скромной каюте, способной заштормить их тотчас, как колесо наедет на обыкновенную щепку. Его рука берет ее за подбородок, разворачивая к себе, напоминая, кто перед ней. — Капитан, я не… — Еще несколькими часами ранее ты была сговорчивей, — с усмешкой выпаливает мужчина, отстранившись, — Аккерман.       Предохранитель снят, спусковой механизм нажат; Микаса срывается с места, подрываясь к капралу мгновенно, не давая тому даже опомниться. И если бы не неровная снежная дорога, расчищенная точно наспех, она бы выбила собой хлипкие двери кареты, вывалившись наружу. Леви успевает подхватить ее, спиной завалившись на обивку, когда Микаса удачливо устроилась на его бедрах.       Карета замедлилась и кучер взволнованным голосом спросил: — У вас все хорошо, мистер Аккерман, мисс? — В полном, — заверяет его Леви, не срывая своего взгляда с девушки. — Желаете ли, чтобы я сбавил скорость?       Облизнув пересохшие губы, руки Аккермана врезаются в бедра своей подчиненной, намереваясь сбросить ее с себя, но та только напряглась, не сдвинувшись с места. — Не стоит, — спустя недолгой паузы сообщил капрал, вновь оглядывая девушку над ним.       Чем он руководствовался этой ночью? черт возьми, он и сам понятия не имел, зная лишь одно – за ним давненько плетется эта блядская жажда, которую было невозможно сбить мнимой мастурбацией над образом. И как бы долго Леви не отгонял режущую его мысль, ему приходится признаться себе в том, что Аккерман для него не просто солдат на передовой, пускай не так давно он и свыкся с этим наваждением.       Грубо схватив за шею, он притянул ее к себе, целуя. В его голове не прослеживалось воспоминание о ее губах. Только лишь мимолетное касание, едва ли уловимое кожей. Леви же ощущает себя последней тварью, ни разу не тронувшей ее уста. И пускай ему заведомо неизвестно, сколько еще остается топтать эту грешную землю ботинками, капрал впервые возжелал процветающий эгоизм, окрестив себя прошлого заурядным трусом.       Пытаясь отстраниться, Микаса лишь чувствует, с какой животной яростью ее капитан оттягивает губу вниз, вновь целуя еще требовательнее и желанней, пока воздуха в его легких хватает. И как только головокружение лишь нарастает, они отстраняются друг от друга, отмечая небывалое возбуждение собственных тел.       Она раскрывает рот, чтобы что-то сказать, и пытается выпрямиться, но пошатывается, в полной мере оседлав его сверху. Из горла Леви тянется хриплых вздох, и он сжимает челюсти, надеясь, что она встанет с него самостоятельно. — Слезь с меня, Аккерман.       Ее руки вжались в его грудь, точно навечно впечатав в обивку. — Зачем вы…       У него появляется сильное желание выругаться. — Не у всего должна быть блядская причина, — цедит он.       Она хмурится. — Это не так, — взволнованно говорит она, до сих пор прижимая его к сиденьям. — Я подарила вам этот подарок не для того, чтобы любоваться им, — дрожащим голосом она добавляет: — А потому, что люблю вас, Леви.       Прикрыв глаза, он замечает, как дрожат ее руки, будто бы не веря в сказанное, и как нежно выбивается ее голос на сорванном вздохе. Возможно, не будь у них обоих столь сложный характер, находиться подле друг друга им было бы заметно проще.       Леви обводит пальцами ее талию, аккуратно заводя руки ей за спину, и слегка надавливает на поясницу. Микаса сдается, укладываясь на его грудь, ощущая, как часто бьется внутри его сердце. А после слышит: — Это не стоит того, Микаса, — говорит он едва слышно, гладя ее по спине, — ведь я тоже люблю тебя. ***       Столица встречала их ледяным солнцем на следующее утро и отвратительно холодной погодой. Чтобы хоть как-то согреться, эту ночь они провели в объятиях друг друга, отчего-то чувствуя отвратительную усталость, проспав до этого приличное количество времени. Микаса задремала еще за полночь, когда Леви смиренно лежал, иногда поглаживая ее спину, согревая от просачивающейся внутрь стужи. Когда только в нем проснулась эта нежность? он и не знал.       Происходящее вокруг него казалось возмутительным. Возмутительным настолько, что каждый услышавший совершенно точно не воспримет их негласную тайну за действительность. Обсмеют ли молодого капрала? он чхать хотел на людей, которые никак к нему не относились, но на благополучие Аккерман плевать совершенно не желал. Как это скажется на ее службе? как это скажется на отношении к ней? как она продолжит сосуществовать с этой действительностью? Безусловно, Аккерман не является слабой. Напротив, ее стойкости можно даже позавидовать. Но, ко всеобщему сожалению, девушка была слишком ранимой и чувствительной, пускай не хотела таковой казаться. Капрала волновало, что их раскрытие обнародует ее совсем сломленной и отрешенной, ведь он – черствый, жесткий и грубый. Он являлся воплощением того, кого так не любили женщины, а если добавить к его дрянному характеру низкий рост – убийственное сочетание не привлекательности. Так ему казалось и с этим он давно примирился. Хотя, оно ему было не нужно. Смирение… смирение – слабость? верно, это слабость, с которой не стал бороться, но это и покой.       Мужчина выдыхает. За отданные этой службе дни он потерял для себя слишком многое, буквально оставив свою прошлую жизнь на самом дне. Леви лишился многих, успев в какой-то миг потерять и самого себя. Он солжет, если скажет, что ни разу не боялся. Только вот его страх не был стягивающей мышцы цепью, он был более гибок и прост в маневрировании. Злость, отчаяние, обида, потеря, боль… за эти годы Леви научился контролировать все эти чувства, оставаясь беспристрастным солдатом, но также он не терял уважение к тем, с кем бился бок о бок за стенами и внутри стен. Он умел отдать честь павшему точно также, как и запугать до смерти, поставив на кон чужую жизнь.       В нем действительно сочеталось не сочетаемое. И это не сочетаемое презирали.       Замерла карета и кучер уставшим голосом протянул: — Вот и Митра, господин, госпожа.       Леви дотронулся до плеча Микасы и та со спазмом в мышцах оторвала голову от его груди. — Я?.. — Господин, вас ожидает главнокомандующий легионом разведки Ханджи Зоэ, — строго оповещает кучер, тотчас встрепенувшись.       Будто ошпаренная, Аккерман позабыла, что хотела сказать, буквально отлетев на другое сиденье. Она задела головой жесткий потолок, ощутив боль в затылке, из-за чего мужчина с хмуростью перевел на нее взгляд. — Расслабься, Аккерман, — смиренно сказал он, сложив на груди руки. — Это не конец света, если нас увидят.       Девушка сжала челюсти. Он прав, но и одновременно нет.       Что скажут люди о нем? Капрала недолюбливают, а его связь с подчиненной может пагубно отразиться на службе. Даже если он является отличительным солдатом, это не помешает им судить о нем… — Я так и вижу твои мысли, Аккерман, — со вздохом процедил он, пододвигая к себе багаж. — Повторю еще раз, на этот раз – последний: расслабься, черт тебя дери.       Дверь наотмашь раскрылась, впустив внутрь зной, заполонивший легкие осколками. Свет ослепил глаза, и Микаса в полной мере ощутила, как пагубен для ее организма столь долгий сон. Ее рука потянулась к чемодану. Мимо. Тогда она взглянула на капрала, который уже протягивал ей руку, чтобы помочь спуститься вниз. Опустив взгляд, Микаса вспомнила, что не брала с собой багаж, воспользовавшись предложением капитана. И, желая как-то намекнуть на чемодан в его руках, он не дал сказать ей ни слова: — Поживее, Аккерман.       Она тут же сжала его ладонь, выбравшись наружу. Его рука была теплой и большой. Прямо как в ту ночь.       Наконец, ощутив слегка припыленную снегом брусчатку под ногами, Микаса в полной мере осознала, что они в Митре. Столица всегда отличалась особенным колоритом, оставаясь ничем не похожей на деревни и поселения за стеной Сина. Все кричало неизвестной модой, которая была далека от дальней стены, внутри которой она выросла. Микаса и забыла, как далека была от этой роскоши.       Поприветствовав должным образом Ханджи, они вошли внутрь столичной резиденции нынешней королевы. Пускай Аккерман не раз бывала здесь, восторг сохранился. И пока она смиренно оглядывала аристократическое имение, Ханджи позади нее наседала на неразговорчивого капрала. — Все ждали вас на праздновании, — омраченный взгляд Леви только рассмешил женщину. — О, погляжу, ты не рад, что отмазался от очередного пьянства.       Он цыкнул. — Твои вечные отчеты приносят мне мало радости, четырехглазая. — А мне казалось, что это доставляет тебе особенное удовольствие, — она вновь улыбнулась. — С тобой все нормально? — вскользь бросает он, аккуратно дотрагиваясь до плеча Микасы, указывая в сторону лестницы.       Та мягко кивнула, позволяя этим двоим продолжить разговор наедине. — О чем ты? — Не подумай, что я вдруг стал заинтересован в твоей жизни, — начал капрал, — но ты выглядишь паршиво.       Женщина поправила оправу очков, проследив за тем, как Микаса удаляется вглубь коридора. Она выросла, с некоторым сожалением отмечает Ханджи. Больше нет бездумных детей, готовых кинуться напролом. Все они обрели ясность ума. Но отчего-то ей печально. Должны ли они были познать мир таким образом? заслужили ли они взросление в свои годы?       Вздохнув, она взъерошивает волосы на затылке, задев резину от очков. Те больно ударили по голове, заставив ее нахмуриться. — Это мне стоит поинтересоваться, что с тобой! — настаивает она, точно взбудоражившись. — За все время, что мы знакомы, это впервые, когда ты так рвешься ко мне в душу.       Капрал сжимает губы, нахмурившись. И не поспоришь, соглашается он, невольно поправив жабо.       Язвительный блеск в глазу Ханджи заставил Леви закатить глаза в раздражении. Той не нужно было даже гадать и выклянчивать ответы, потому что все было ясно, как день. Зоэ только одобрительно похлопала товарища по плечу, закивав. — Эх! Вот она – молодость! — мечтательно протягивает она, вскинув руки. — Какая к черту молодость, Зоэ, — отзывается мужчина, цыкнув.       Та только улыбнулась, ступив на лестницу. — Так ради чего мы здесь? — бросает капрал. — Уверен, не ради одного застолья вы торчите здесь с неделю. — Для этого-то мы вас и ждали! — настаивает Ханджи, хлопнув его по спине. Неодобрительный взгляд Леви заставил ее усмирить пыл, спрятав за спиной руки. — Назначили заседание.       Капрал сужает глаза. — Помнится, только недавно Йегер считывал отчет и давал показания. Что снова эти маразматики для нас уготовили?       Его раздражение можно понять и с ним была согласна сама Ханджи. В легион то и дело вторгались подобные экзекуторы, ранее мечтавшие растоптать их на месте. Сначала их подвергали гонениям, потом прилюдно стыдили и поливали грязью. Теперь же все усложнилось. Им нельзя было подвергаться общественному порицанию, потому открыто критиковать методы работы легиона они теперь не решались. Тем не менее, в суде оставались люди, категорично относящиеся к развернувшимся событиям. Одни из таких терпеть не могут Хисторию, пускай в действительности она не владела властью. Жизнь сейчас казалась в разы сложнее, чем когда им следовало искать прибежище, чтобы не напороться на королевскую разведку.       Они уже оказались на балконе, смиренно выкуривая табак. Из-за возвысившейся вдалеке шапки департамента внутренних сил выглядывала изогнутая стена. Как бы всем не хотелось, наконец, избавиться от душащей рамки, отдаваться риску мало хотелось. Еще доподлинно неизвестно, когда им насыплют очередную горсть титанового паразитизма. — Где твой багаж? — интересуется Зоэ, кивком указывая на оставленный внутри чемодан.       Леви выдыхает плотный клуб дыма, скрестив руки. — Стоит, как видишь. — О, — протягивает она, наклонив голову.       С неба посыпался снег.       Пускай столица не была запорошена как в глубинке, все же было заметно, как буйствовала стихия в центре, накрывая одеялом улочки подобно тесту пирожки. Ханджи переводит на снежинки тоскливый взгляд, выдыхая. — Снова, — раздраженно бросает женщина, спрятав лицо в предплечья.       Леви никогда прежде не упивался этим видом. Напротив, смотреть на красоты природы для него был чем-то презренным. Будто бы он самовольно лишил себя этого наслаждения, невольно навевая этим далекие воспоминания юношества. Но сейчас ему впервые хотелось глазеть на пушинкой падающий вниз снег, вскоре запорошивший округу. — Как думаешь, — бросает она, уже прислонив подбородок к внешней стороне ладони, — имеет ли смысл нам о чем-то грезить?       Мужчина наклоняет голову в сторону. — Ты о чем-то конкретном.       Ханджи кивает. — Я никогда не задумывалась о семье, — признается она. — Я тоже, — соглашается он. — А если бы это все не происходило?       Леви пожимает плечами, уже опорожнив содержимое трубки. — Нас бы тогда не было, — а после недолгой паузы добавляет: — Меня так точно.       Искать ее образ сродни привычке.       До очередного судебного заседания, ровно за сутки, им решили оказать прием здешние аристократы и военные в годах, отдав дань уважения молодежи. Только городская полиция со скрежетом в зубах следила за общим порядком, рассыпавшись по каждым углам.       Из-за очередного завала, Леви забыл о багаже, перед встречей отосланный в комнату Аккерман, потому пребывал в той же форме, в которой приехал. Повезло только уложить волосы, но и, в любом случае, придать образу солидности почти не вышло – уставший взгляд выдавал его с головой, а теперь из-за косого пробора, в полной мере открывший лоб, он показался еще сильнее. Достаточно только было столкнуться с Микасой перед входом в зал, как та отвернулась, как только завидела его. Теперь же он даже не может поймать ее среди толпы, пускай по форме был одет один лишь легион, да королева.       Повернувшись к фуршету, Леви взял бокал со спиртным, приложившись к торцу губами. Откровенно говоря, он терпеть не мог алкоголь, но от скуки и желания избежать ненужных компаний, ему буквально пришлось потопить себя в этом. Но в этот раз не пронесло. — Молодой капрал.       До боли в голове он терпеть не мог это обращение. Давно в прошлом его юные годы, чтобы продолжать бросаться столь вздорными речами. Но подобный апперкот в его сторону въелся в голову остальным так глубоко, что никого не смущало подобное обращение к мужчине, которому уже слегка за тридцать.       Переведя холодный взгляд на пожилого мужчину, Леви только лишь удержал долгий зрительный контакт, давая позволение продолжить. — С нашей последней встречи вы ничуть не изменились, — тот сжал ладони в замок, откашлявшись.       Леви понятия не имел кто перед ним, пока очертания знакомого перстня не навеяли воспоминаний.       Если ему не изменяла память, то перед ним был один из ветеранов, окончивших службу к тому моменту, как его повысили до капитана. Быть может, Аккерман даже занял его место, когда тому подписали отставку.       На сантименты Леви только кивнул, шарясь в кармане фрака. К его невезению, трубка осталась в багаже, а сигареты – в комнате. — Как продвигается служба? — не унимался старик. — Терпимо, — бросает мужчина. — Еще не надумали заводить семью?       Из уст капрала выскользнула усмешка. Семья в таких реалиях? это только позабавило, заставив его немного отпить из бокала. Терпко. — Вы меня с кем-то спутали, — говорит Леви.       Старик состроил удивительную гримасу, из-за чего показались его мутные голубые глаза, прятавшиеся все это время за пышными бровями. — Отнюдь, — настаивает он. — В ваши годы все только начинается.       Как же, проносится в голове капрала, когда он ловит ее взглядом.       Только сейчас он заметил, как сильно отросли ее волосы, уже дотрагивающиеся до плеч. В парадной форме, точно подаренная Хисторией, она выглядела необычно. Впрочем, как и Браус, невольно одергивающая вниз юбку рядом с деликатесами. — Сомневаюсь, — односложно бросает мужчина, когда Аккерман теряется в толпе.— Не все в моем возрасте отдают себя службе.       Старик смеется, прикрыв глаза. — Не думаю, что служба обязывает воздержаться от семьи… — спустя паузу он добавляет: — Любви или чего бы то ни было другого.       Леви выдыхает, с прищуром оглядываясь.       Молодые пары в галантной одежде распивали вблизи них, точно наслаждаясь друг другом. Для полноты картины не хватало приглушенного света в канделябрах, аромата сахарных масел на теле очередной девицы и большего количества алкоголя на столах. Тогда бы этот вечер заиграл новыми красками. — Не каждая согласится стать женой военного, — вскользь бросает Леви, пригубив вновь. — Не каждая, — соглашается старик, взяв стакан воды. — Но не стоит искать ту самую, — настаивает он. — Достаточно встретить любящую.       Их разговор прервал лязг бокала. В центре стоял глава трех подразделений, прося минуту внимания. Леви же воспользовался случаем и покинул сборище хотя бы для перекура.       Холодные стены департамента никогда не были приветливыми. Здесь в любое время года и суток было одинаково тошно, что даже люди не привносили покоя. Обстановка совершенно не навевала чего-то приятного и совершенно не располагала на разговоры. Отчего-то он был не в настроении.       Кажется, где-то внизу располагалась касса, вспоминает Леви, уже спускаясь вниз. Его заставило остановиться только чье-то торопливое движение позади, из-за чего он рывком развернулся. — Сбегаешь с приема, Аккерман?       Прижав к груди руку, Микаса с волнением оглядывает повзрослевшее из-за забранных волос лицо мужчины, чувствуя, как заалели щеки. Пожалуй, до этого она не так сильно отмечала его выбившиеся морщины у глаз, выдававшие его истинный возраст. Весь вид этого мужчины точно выводил ее из равновесия.       Когда Микаса спустилась к нему, Леви неторопливо продолжил искать кассу, оглядывая скромный вестибюль. — Подумала, вы уходите.       Пропустив ее изречение, Аккерман подошел к стойке, терпеливо ожидая персонал. Микаса задержалась рядом. — Как бы мне не хотелось, но остаться придется, — на выходе говорит он. — Хотя бы до выступления Зоэ.       Подошедший к ним юноша несколько раз извинился, кланяясь от смущения, а после подал молодому капралу трубку и табак, жестом указывая на лестницу. — Вы можете воспользоваться балконом второго этажа.       Леви благодарно кивнул и, поведя за собой Микасу, скрылся с его глаз. — Можешь вернуться, если хочешь.       Проследив за ней, та только замотала головой, а после они оказались снаружи.       Пар из их легких растворялся под козырьком, сменяясь на зудящую стужу. Россыпь звезд окутала небо, освещая улицы вместо фонарей, а под ними изредка вышагивали люди, как бы намекая, что они не одни.       Микаса смотрела на Леви. Пропасть между ними будто бы возросла, хотя не так давно ее и не существовало. Мужчина перед ней был своенравным и не разговорчивым. Узнать его переживания вовсе не казалось возможным, а лезть в чужую душу не располагало настроение. Как бы он не был к ней близок, она всегда оказывалась на шаг позади, отчего чувствовалось непомерного вида раздражение.       В последний раз он так смотрел на небо довольно давно, слыша звонкий смех приятелей над ухом. Это выводило из привычного ритма жизни, в котором нет места переживаниям. Леви прикрывает глаза, спиной задержавшись на перилах. Холодно. А после она накидывает на его шею шарф, пряча руки в карманы юбки. — У вас волосы до сих пор влажные.       Тыльной стороны ладони Леви проводит по левому пробору, наконец, осознавая, откуда тянется нить прохлады. Украдкой взглянув на нее, он едва улавливает мягкую рябь от награды на вороте, дрожащую под воздействием тела. Протягивая вперед свободную руку, он аккуратно притягивает девушку к себе, улавливая слабое тепло от тела.       Привычный аромат капитана успокаивал. Не хотелось возвращаться обратно в неизвестность. — Выглядишь уставшей, — бросает капрал.       Она пожимает плечами. — Вам кажется.       Едва дотронувшись до ее щеки, он улавливает небольшой жар. — Вернемся…       Аккерман делает шаг в сторону, но Микаса обхватывает его, теснее прижавшись. — Еще немного.       Кажется, кто-то проходил мимо дверей, украдкой заглянув на балкон. Леви же дотронулся до ее затылка, смяв волосы. Чувствуется тепло, разлившееся по плечу.       Из окна на них глядел Йегер, не знавший, что Аккерман его видел.       Этим же вечером, просидев над бумагами длительное время, Леви достаточно поздно спохватился, что его вещи до сих пор находились в ее комнате. Потому, оставив на столе недописанную строку, покинул аппартаменты, неторопливо выдвинувшись к комнате Микасы.       Место, которое для них выделили, раньше являлось очередной резиденцией королевской семьи, но теперь здесь принимали почетных гостей, чтобы в комфорте расположить их в Митре. Лучшего места и не найти, рассуждает Леви, впервые рассматривая ухоженное убранство. Непривычно было замечать за собой и то, как часто Леви стал отмечать нечто подобное, никогда прежде не заостряя ни на чем свое внимание, если то была не работа.       Очень часто он ничем не интересовался, кроме привычного – чая, табака и уборки. В подземном городе это было единственной отрадой на фоне вечного пейзажа погребенных заживо. Вкус пыли на языке, запах земли и вонь улочек также являлось чем-то привычным. Не просто признать, что, выбравшись, он был напуган. Пускай то – дела давно ушедших дней, Леви до сих пор имеет злостную привычку менять несколько раз в день одежду, стирать ее в день носки и ежедневно мыться. От привычек тяжело избавиться, особенно от тех, которые раньше застилали смрадность округи.       За очередным поворотом ему встретился Эрен, направлявшийся к балкону. Когда тот приметил силуэт капитана, то, точно замешкавшись вначале, приблизился к нему, приглашая выйти наружу. — Ты что-то хотел? — бросает капрал, закурив.       Мужчина доподлинно не был уверен, в каком настроении держится Йегер, учитывая увиденное часами ранее. Гнев ли, обиду, злобу или нечто иное он выжигает внутри себя, вновь и вновь возводя их образ; ревность. Но его это совсем не волновало. Интересно было бы увидеть взгляд Аккерман в то мгновение, когда Эрен замер возле окон.       Прочистив горло, юноша похлопал по карманам, не обнаружив сигарет. Леви снисходительно подал свои, закрыв глаза на общественность. Эрен же с жадностью втянулся, попридержав желание раскашляться. — Аккерман? — бросает на выдохе Леви.       Измяв зубами фильтр, юноша свесился за перила, пытаясь снять напряжение. Морозный ветер поднял вверх его взлохмаченные волосы, немного разгрузив голову, но волнение никак не отставало.       Наконец, вздохнув, он спросил: — Что вас связывает с Микасой?       Если бы хоть одна душа сказала ему о том, что он будет воспевать оды к кому-то, капрал бы точно не поверил. Тем более, он никогда не думал, что будет искать чей-то образ среди других людей.       Отвернувшись к выходу, Леви закурил вторую, совершенно не замечая, как быстро тлела сигарета в его руках. — Что бы то ни было: ты против? — бросает мужчина, наблюдая за хмурым видом подчиненного. — Можешь не взирать на мой статус, — и добавил: — Только в этот раз.       Потупив взгляд на своих ногах, Эрен пытался собрать воедино мысли, рассекающие в голове.       Он был в смятении, завидев их вместе. Это никак не укладывалось и не вилось с образом капитана, никогда прежде не проявлявшим излишнюю чувственность к окружающим. Но было в этом виде нечто щепетильное, невольно укалывающее само сердце. — Я просто не ожидал увидеть подобное, — вскользь говорит он. — Вы и Микаса… это ведь совершенно… — Ты ее любишь?       Сказанное вылетело слишком быстро, заставив и самого капрала едва заметно вздрогнуть от услышанного своего голоса. Он стал слишком часто использовать подобные фразы, никак не подходящие его бывалому укладу.       Сигарета в руках Эрена истлела. Он сделал ни единой затяжки после того раза, точно пребывая в раздумьях, сквозь пелену ведя беседу. — Мне сложно ответить, — признается юнец, убирая окурок в карман. — Мы столько пережили…       Леви вздыхает, кладя руку на его плечо. — Я не советчик в делах любовных, — признается он, — но уступать вряд ли стану.       Подняв взгляд на капитана, Йегер наткнулся на небывалый блеск в его глазах. Сложно вспомнить, когда он только глядел так на кого-то. Петра? быть может, тогда это так и было.       Очередная тяжело пережитая скорбь, напрочь застилающая разум, могла бы свести с ума. Но Леви еще задолго до пережитого испытывал нечто хуже, потому, как могло показаться другим, холодно и совершенно спокойно принял увиденное за аксиому. Это должно было случиться, потому скорбь не будет властвовать над разумом.       Как и подобает солдату, чувства – не место на передовой. Когда одни думают о том, как совершить маневр, другие рвутся в пасть вместо товарища, позабыв о здравом смысле. Ни о каком самопожертвовании и речи быть не могло, когда ты стоишь на грани жизни и смерти; но все те правила, которым слепо следовал капрал, стерлись во мгновение ока, когда пришлось пошатнуть бывалые принципы и ринуться в пасть женской особи в угоду Аккерман. Так и сама Аккерман рвалась за Йегером, с жаждой защитить.       Ожидание ответа тянулось терпко, подобно бронхиту в жаркий день. Каждый довольствовался солнечными лучами, когда тебе приходится мучиться с кашлем, грея больничную койку. Эрен молчал, буравя землю, молчал и Леви, докуривая. — Тогда, не могли бы пообещать кое-что? — вполголоса выдает он, подняв взгляд.       В особо важные моменты глаза этого юнца наполняются особенной жаждой жизни, всецело поглощающая собеседника с головой. — Позаботьтесь о ней.       Руки Леви едва вздрагивают. Быть может от холода, быть может от столь личного разговора. Пепел прожигает манжеты рубахи, из-за чего он наспех закатывает рукава. Блядство, проносится в его голове, и он попросту не знал, что следует ответить.       То, что он особенно пекся о ней на передовой, было ясно еще с первых дней службы. У того отродья особый нрав, прошипел про себя он, завидев ее впервые на трибунале среди присяжных. Но он заботился о ней только потому, что она – его солдат в рядах, подчиненная, стоящая тысячу военных.       А после Леви пришвартовывается к перилам, сомневаясь. Так ли это на деле? присматривать за слабыми и неопытными – удел старших по званию и он никогда прежде не уподоблялся никакой мнимой заботе. Но в какой-то момент «забота» об Аккерман стала привычным делом. Выглядывать ее макушку во время боя, прослеживать за газом в баллонах в ее УПМ и учить сдерживать силу во время боя, дабы не лишиться клинков. Быть может, со временем эта мнимость, эта сублимация переросла в налипшую на легкие холеру, не смевшую отстать от слизистой.       Капрал раскрывает губы, чтобы ответить, но Йегера уже и след простыл. Словно тот дал ему разрешение.       Отродье.       Ветер забрался под рубашку, подняв мурашки на дыбы. Когда только он расстегнул ее на груди? Взлохматив волосы, он оттолкнулся от перил, направившись внутрь. Одежда. Он ведь хотел только сменить одежду.       Дверь в ее комнату располагалась достаточно удаленно от остальных, в мало освещенном коридоре. Постучавшись несколько раз, ответа не последовало. И даже спустя минуту никто не открыл ему. Тогда Леви надавил на ручку и та поддалась. Удивительно, что внутри никого не оказалось.       В углу комнаты стоял раскрытый чемодан, в котором не хватало ее одежды. Переложила, замечает мужчина, краем глаза отметив приоткрытые створки шкафа. Пройдя внутрь, Леви запер за собой дверь, подергав ту вновь – отперлась. Тогда, закрыв ее на шпингалет, чтобы плотнее прилегала к косяку, он еще раз повернул механизм, но проверять не стал, пройдя вглубь.       Послышался всплеск воды. Комната в ванную была открыта.       Мягким шагом ступив вперед, он несколько раз постучал по косяку, прислонившись плечом к стене. — Ты там, Аккерман?       Послышалось слабое мычание, тогда Леви, точно забеспокоившись, выглянул, завидев, как Микаса неаккуратно состригала волосы, неровно обрезанные сзади. — К-капитан? — обратилась она к нему, замерев с ножницами возле глаз.       Они глядели друг на друга несколько секунд, пока мужчина не завидел на ней влажное от воды исподнее. — Ты запирала комнату? — Я… — Механизм в дверной ручке старый, лучше используй задвижку, — а после откашливается, добавляя: — Позволишь мне укоротить их?       Микаса заливается румянцем, притянув колени к груди. С ее неровных прядей скатываются дутые капли, все больше заливая ткань. Леви видел очертание ее силуэта, позволяя себе иногда довольствоваться этим видом.       Показалось, что комната наполнилась дымом, не дающему рассуждать здраво. Подобно наркотику, вселяющий уверенности на краткий миг. Девушка неглубоко кивает, развернувшись к нему спиной. Леви оставляет за комнатой туфли, босым проходя внутрь, когда она останавливает его жестом руки. — Замараетесь. — Непривычно тонко протянула она.       Согласно кивнув, он до конца расстегивает рубашку, бросая ее к грязным вещам Микасы. — Так лучше?       Она не ответила, отвернувшись.       В зеркале она видела очертание его лица, пропустившее некоторую эмоцию. Сложно было понять, о чем думал мужчина за ее спиной, но за каждым его нежным прикосновением крылось особенное чувство, вызванное нежным всплеском крови в низу живота от волнения.       Со скулы вниз скатился локон, упав на колени. Микаса старается не глядеть в зеркало, чтобы не придавать особого внимания его действиям, но не выходило. Ей нравилось наблюдать за ним. Эфемерный образ ее капитана только вызволял из недр необъятное желание насытиться им. Сосредоточение, рассуждение и внимание высекалось на его лице в купе с выдержанным спокойствием, выбившее строгость во взгляде.       Когда он закончил, Аккерман с некоторой обеспокоенностью взглянула на его испорченные брюки, намереваясь стряхнуть с них волосы, но он задержал ее руку, перехватив за запястье. — Ты принимала ванну?       Микаса увела взгляд в сторону, и Леви наклонился, не давая ей этого сделать. — Еще нет.       Леви бросает взгляд к ванной, отстранившись. — Наполни. Я принесу одежду.       Не торопясь покинуть комнату, он ополаскивает в раковине ножницы, кладя их в примитивную банку, собираясь выйти, но Микаса мягко дотрагивается до его руки. — С вами надежно.       Леви едва заметно вздрагивает, наклоняясь. Ее коротко стриженные волосы открывали миловидные черты лица, а румянец на губах говорил о свежих терзаниях плоти.       Дотронувшись до ее щеки, он аккуратно приглаживает влажной рукой волосы за ухо, приближаясь к ней еще теснее. — Это значит, что я могу теперь приставать к тебе?       Подавшись вперед, Микаса первая дотрагивается до его губ своими, рукой путаясь в его волосах. Леви оказывается прижат к стене, чувствуя давление на плечах. Пальцы ее рук спустились по шее вниз, крепко вцепившись в ключицы.       В комнате стало тяжело дышать. Леви первый отстраняется, откидывая назад голову, когда Микаса прижимается лбом к его груди. — И все же ванна не помешала бы, Аккерман.       Она кивает в такт бьющемуся сердцу Леви. Пускай еще немного, но они побудут здесь вдвоем.