Осечка

      И все же сказать, что ее отношения с капитаном Аккерманом нельзя было назвать любовными, значило не сказать ничего. Порой она согревалась в его постели, порой она грела свою комнату в одиночестве, наблюдая за заснеженным пейзажем за окном, уповая на вид. Все было как обычно, если не считать непривычную тишину окраин и то, что она перестала искать среди легионеров Эрена, сменив его на низкорослого капрала, с каждым днем все реже появляющийся в замке.       Коротать дни за тренировками выходило не всегда. То пурга настигнет, поглотив тропы, то со стороны моря нагрянет колючий ветер, не позволив даже к окну сунуться без страха. И промозглая тишина, выбирающая комнату поудобней, в какой-то момент устроившись именно у Микасы, которая изо дня в день слышала только звон, доносящийся из всех щелей. Поэтому сегодня она заставила себя оторваться от прохладной постели, укутаться в теплый свитер, не забыв прикрыть шею шарфом, и вышла из комнаты, медленной поступью преодолевая длинные коридоры замка.       Микаса вспоминает, что еще совсем недавно она смиренно выслушивала похвалу Киса Шадиса, не помышляя ни о чем другом, кроме как о дальнейшей судьбе Эрена, похоронив себя под плинтусом ровно также, как и своих товарищей, которых они потеряли этим августом. Но теперь ее преследовали мысли о настоящей жизни, из-за чего страх в голове заставил ее оцепенеть посреди коридора, бросив на растерзание собственным мыслям. Что, если она погибнет? не так торжественно и не так быстро, как ей бы хотелось, но завтрашним днем ее не станет: что она сделала для счастливой жизни? Пальцы инстинктивно сжимаются на мягком синем шарфе, оттягивая вниз. Подарок ее скромного возлюбленного, до сих пор считавшийся для нее напыщенным командиром, без утайки – теплил душу, но в действительности отрадности для нее было непростительно мало, ведь Микаса топталась на месте, не смея представить, чего стоит ее крохотная жизнь, приравненная к скупому медяку в кармане юбки. А счастлива ли она?       Вспоминая уставший взгляд иссушенного мужчины, которого зимой особенно красил армейский дублет, делая его в несколько раз больше, девушка могла рискнуть, чтобы признаться в том, что его эфемерный вид больше не делал ее печальной, а наоборот – исступленность пленяла собственный взгляд, наполняя утробу приятным чувством тяжести. Видеть его рядом с собой было для нее неочевидной радостью. Микаса могла бы соврать, но не стала, доверившись своим ощущениям, которые никогда ее не подводили. Значит, рядом с ним было то, что сбивало с ног, наконец, заставив ее остановиться и порассуждать. Но если возвращаться к вопросу насущному: что все же будет, когда она умрет? после нее ничего не останется, после нее останутся только легенды, приправленные смутной фантазией, и ей хотелось бы, чтобы осталось хоть что-то, что было способно не только почувствовать себя живой, но и ощутить, как сквозь грудь пробивается сама жизнь. И на этот вопрос Микаса не могла подобрать слов, чтобы описать желаемое, ведь, если счастье было прямо возле нее, пускай оно и ворчало, пускай и она совсем не опытна, то что бы могло заставить ее ощутить наполненность, которая оттянула бы за уши на поверхность.       Холод неприятно взъерошил стриженный затылок. Аккерман поежилась, плотнее натянув шарф к носу, вдыхая перечный аромат капитана, точно боясь, что вскоре забудет его запах, ведь и сегодня без него замок казался непростительно пустым, пускай где-то на первых этажах веселилась Саша, обнеся винные запасы подвала, которые им перепали от Кристы в их последнюю встречу. И как только Микаса была готова вернуться в комнату, половицы в конце коридора скрипнули, показав Жана, замерший на полпути к девушке.       Он чем-то терзался. Некогда суровый вид повзрослевшего юноши теперь не казался настолько неприятным, но из-за этого он был еще суровей, чем являлся. И ему не удалось скрыть переполняющие чувства перед Аккерман, в свою очередь не сводящая с него томного взгляда.       Такой же изнеможенный, как и она, сложенный в две погибели, глядел на нее без всякого интереса. В нем больше не было Кирштейна из 104 отряда, воспламененного от неудобной любви, которая даже имени его совсем не знала. Он был растерзан также, что напоминало о том, какими детьми они являлись, которым просто в одно мгновение пришлось повзрослеть.       Микаса лишь кивнула, собираясь пройти мимо так, будто они незнакомцы, будто их товарищество вне стен ничего не значило, гранича исключительно с быстрым содействием, чтобы прикрыть друг другу спину на передовой. И, возможно, она стала гораздо более незаинтересованной в обществе, чем это было раньше, пускай только недавно ей удалось обрести друзей: кто-то так и остался за пределами стен, разлагаясь в чужом желудке, кому-то пришлось принять на себя роль короны, лишь бы сплотить народ, а кто-то смиренно прожигал себя под палящим солнцем, не ведая, ради чего следует оставаться жить. Эрен бы точно воскликнул: «Ради свободы!», только Микаса теперь не была уверена, что она существовала вовсе. — Плохо выглядишь.       Ее неприкаянный силуэт замер не доходя до комнаты. Рука тряпкой легла вдоль туловища, так и не сумев подняться к двери, и она отупело глядит на потертое дерево, точно вот-вот оно должно преобразиться. — Что-то случилось? — все же интересуется он, завидев, как она едва заметно вздрогнула.       Непонимающий взгляд Микасы виднеется блеклым пятном из-за плеча. Казалось, еще немного и она расплачется, взвыв от своей беспомощности. — Между тобой и капитаном что-то произошло?       Одним рывком она уже оказалась рядом с Жаном, вжав его затылок к стене промозглого коридора. Он не успел даже среагировать, заглотнув воздух ртом, точно его потопили. Аккерман была не пойми из-за чего разгневана, не рассчитывав даже силу. И только когда ею было отмечены показавшиеся красноватые белки товарища, она отстранилась, поджав губы.       С ней что-то творилось. Руки чесались, стоило только кому-то озвучить что-то настолько интимное. Коробило от каждого неудобного взгляда, когда она не делила стол рядом с капитаном, от взволнованной Ханджи, допытывающая своего приятеля за ужином. Могло показаться, что все только причиняло неудобства, только она уже согласилась с тем, что находиться в его компании непозволительное удовольствие. Смущенно обращаться к нему по имени, как тот, точно не ожидавший, замрет на секунду, погладив ее по голове, не сводя взгляда с отчетностей. Эта была своего рода отдушина, позволительная для них двоих, чтобы не замечать появившуюся между ними осечку.       В какой-то момент ей стало нравиться в нем все.       Черствый капитан, не способный выражать хотя бы толику чувств правильно, всегда не сводил своего взгляда с нее за ужином, внимая каждому движению девушки. Когда чайник пустел, он поднимался с места, ставя свою наполненную кружку рядом с ее тарелкой, уходя прочь, даже если в этот день разлили его любимый сорт. Пах он, кстати, также особенно. Перед сном надушенным мылом и бергамотом из-за хранящихся жестяных банок с чаем в шкафу, на рассвете непередаваемым запахом кожи. Движения капитана невольно заставляли ее забывать о текущей задаче, упав рассуждениями на то, как флегматично он проводит рукой по выступу челюсти, что-то обдумывая, прежде чем ответить.       Таких мелочей было непростительно много. Она никогда раньше не замечала, как Леви неудобно держал перьевую ручку, сжимая ее тремя пальцами. Казалось, пустяк, который совсем ей не нужен, только она всякий раз продолжала подмечать это, порой не замечая, сколько времени провела за откровенной слежкой. И ей нравилось это.       Не нравилось только, как резко все стали подмечать их несомненный холод друг к другу, собственно, и то, как резко все отметили, с какой теплотой они глядели друг на друга после того дня в столице. Все происходило стремительно и Микаса едва успевала оглянуться, как наступил февраль, который совсем не позволял ей провести с ним желанное время. И она корила себя за то, как это было по-детски наивно, точно за бескрайним морем, на другом континенте среди чужих людей не было никакой опасности, которая могла бы нарушить их мнимый баланс собственного крохотного мирка. Микаса в ужасе стала замечать, что ей совсем не хотелось его расширять, если это угробит их... если это разлучит их.       Проглотив ком в горле, она вспомнила, что Жан продолжает также опустело глядеть в ее профиль, павший ниц. Будто они оба сломленные, будто они оба нуждаются хотя бы в ком-то, но только не друг в друге. — Микаса... — Ни слова. — Цедит она сквозь зубы. Его ей правда слышать совсем не хотелось.       Он вдыхает побольше воздуха, все же продолжив: — Я не для этого сказал все это. — А для чего? — с хмурым видом интересуется она, подняв на него очередной разгневанный взгляд. — Чтобы поглумиться?       Жан забирает волосы пятерней, пытаясь подавить внеочередную волну гнева. — Я предельно честен. — Заверяет он. — Мне просто хотелось знать о твоем состоянии.       Ее ледяные ладони прячутся в карманах юбки. Ей не хотелось откровенничать. — Я в порядке. — Тихо заверяет она.       Стоя вот так в коридоре, будто они обсуждали какую-то любовную тайну, никто из них не смел покинуть другого первым. Отчего-то даже Микаса, с самого начала желавшая спрятаться в собственной комнате, продолжала внимать его присутствию, когда как Жан перебирал вопросы, волнующие его светлую голову.       Стужа подкралась, взбудоражив мурашки. Красный нос девушки упал в теплый шарф, надеясь отогреться, Кирштейн, наконец, протягивает какую-то ноту, позволив оттаять этим стенам за разговором. — По правде, есть кое-что, что меня волнует.       Ей интересно, что может волновать молодого солдата, несколько лет петлявший за ней с тенью зависти к Эрену. Не было речи об откровенном отвращении к нему, но нельзя было не отметить, как Микаса невольно терялась в его присутствии, а все началось с того дня, как она стала замечать в своем капитане мужчину, дойдя до немыслимого.       Пунцовые щеки отогрели лицо. Жар хлынул к низу живота, пробуждая бывалые чувства близости. Вспоминать это было приятно и, можно даже сказать, желанно. Порой она так продолжала цепляться за эти фантазии, точно забывая, что таковыми они никогда не были – он трогал ее, а она – его. И это словно обыденность, словно действительность и аксиома, дающая им двоим кислород, только Микаса не была уверена, ощущал ли то же, что и она ее непогожий возлюбленный.       Пожав губы, она наклонила голову, припав руками к тонкому подоконнику. Жан подошел ближе, только девушка едва могла ощущать его присутствие возле себя – настолько он стал осторожен в ее присутствии, если не брать во внимание последние фразы. Пускай Аккерман была слепа, чтобы проследить чужие волнения, здесь не нужно быть Армином, чтобы догадаться о тревоге, седлавшая Кирштейна. И ей интересно, кто теперь взбудоражил его сердце. — Я хотел спросить, — начинает он, — как вы с капитаном пришли к?..       Микаса закусила губу. — Я даже не знаю... — признается она, заведя руки за спину. — Спонтанно?..       Тот хмурится. — Такое разве возможно? — бросает Жан. — Ты его подчиненная, он - наш командир.       Это, безусловно, факт, аксиома, действительность, от которой не убежишь. Но теперь... кто они теперь друг для друга? — Почему ты этим интересуешься?       Он глядит за окно. Там, возле старого отходника, возле ветхой двери сидела главнокомандующая Зоэ, выкуривая очередную плотно скрученную сигару, внимая небу. Сейчас она как никогда выглядела печальной, вывернув дубленку нараспашку и сбросив все сожаления в виде УПМ, точно желая, чтобы те окислились вслед за ее чувствами.       Его тяжелый вздох заставил Микасу во мгновение осознать все происходящее, точно она всегда была заперта в четырех стенах, никогда не выбираясь наружу. — Жан, ты?.. — Я удивлён, что ты даже заметила. — Фыркает он, сложив на груди руки. — Даже идиот Йегер понял еще в Митре.       У нее в удивлении пропадает дар речи, пока она в очередной раз не припадает взглядом к окну, отмечая, что Ханджи уже машет им, бросив окурок наземь. Жан приветствует ее в ответ и на этом все. Она уходит обратно в замок, зависнув где-то на первом этаже.       Они молчат. Микаса не знала, чем поинтересоваться, да знала ли она вовсе, стоила ли ее жажда знаний чего-нибудь? вряд ли. Никогда прежде она не погружалась в завесу интриг и скандалов, изредка могла лишь выслушать недовольную реплику Имир относительно лживых порядков внутри армии, но и той, к большому сожалению, больше не было с ними. — Я не привыкла к подобным разговорам.       Жан пожимает плечами. — Я и не принуждаю. — Отмахивается он. — Всего лишь хотел поинтересоваться. — Главнокомандующий догадывается?       Губы того дрогнули, точно она надавила на гниющую рану. И здесь слова были излишне: Жан закрылся, прижав к груди руки. И все же Микаса знала его, пускай и не так хорошо как Саша с Конни, но его истинную натуру ей удалось разглядеть в казармах еще полного 104 отряда, неусыпно наблюдая со стороны. — Не дави на нее.       Он хмурится. — О чем ты?       Аккерман пожимает плечами. — Я не советчик. — Бросает девушка. — Но только это сказать и могу.       Его взгляд облизывает начищенные сапоги, подмечая, что на Микасе обуты легкие тапочки, моментально холодящие нутро. Он сглотнул, отойдя к лестнице, только так и не смог спуститься.       Она наблюдала за ним со стороны. Неужели когда-то и Микаса была такой? разбитой, поношенной и опечаленной. Все то время, которое она любила Эрена, не приносило ей никакой сердечности. Тогда была лишь пустота, да слепая вера в невозможное, пускай ей ничего от него было не нужно. Достаточно лишь знать, что он в порядке; достаточно лишь знать, что он жив. И теперь, когда внутри нее бурлили другие чувства, она не могла осознать в полной мере, какая любовь была у нее к Эрену. Сестринская? дружеская? романтическая?       Ее одолевали сомнения, а если они появлялись, то терзали не хуже комариного роя в смешанных лесах, в которых приходилось высиживать в засаде, лишь бы предоставить другим время. Она отмахивается от этих мыслей, ведь не было смысла искать истину там, где в ней никто не нуждался, а Микаса нуждалась только в одном – капитан Леви.       Рука Аккерман невесомо дотрагивается до плеча приятеля, аккуратно похлопав по нему несколько раз. И этого для них обоих было достаточно.       Порабощение Шиганшины титанами заметно сказалось на инфраструктуре города. Все же, то, что пало одним из первых, едва им удалось бы склеить при всем желании.       Куда ни глянь, а глухо. После зачистки стен, в которых поселение гигантов было в избытке, наведываться в разруху было печальнее, чем выбраться наружу, где не был прочесан каждый угол их маленького острова. Только Леви был уверен, что с титанами покончено, но вот в жизнях тех людей, у которых со смертями своих родных отобрали даже мечту, все лишь начиналось. Мало кто решится вернуться сюда и даже перенаселение не ускорит этот процесс, потому что травмы были слишком высоки.       В одном из набитых заиндевевшим мхом доме когда-то протекала чужая жизнь, которая была обычной. Помощь по хозяйству, на опушке за забором можно набрать целую охапку дров на рассвете, бельевая веревка всегда была полна заплатанной одежды, а в клумбах расцветали яркие бутоны. Но теперь каждый разгромленный угол напоминал об ужасных событиях, о горах трупов, об останках в пасти монстра. Но люди должны справляться, как когда-то справился он. Смерть была неизбежна, а неизбежность являлась императивом.       С тех пор, как ему начали предоставлять экипажи, в домашней скотине было мало полезного, но вот когда здесь стала господствовать зима, а в этом маленьком ответвлении до сих пор от жизни оставались одни руины, обычная лошадь была нужна неизбежно. Люди не успели отстроить жилища к наступлению холодов, продолжив окуриваться возле внутренних стен. Так спокойней, соглашается Леви, но и в разы безумней.       Пускай легионеры одним днем стали героями, только от этого звания было ни тепло, ни холодно, страх продолжал плескаться в зрачках горожан, ведь порабощение гигантами перестало изводить их лишь какие-то несколько месяцев. Риски были велики, а вместе с тем и доверие было шатким, пускай никто не говорил об этом откровенно. И Леви невольно погружался в смуту подземного города, в котором едва удавалось представить, что на поверхности подобно заразе распространится такая шумиха, сгубившая ни один десяток людей.       Но, конечно, только ради этих пейзажей не стоит даже зарекаться о том, насколько его ожидания были хрупки и несоизмеримы с тем, что находилось в его голове. Он едва вздрогнул, когда с затылка соскользнул снег, упавший за шиворот и в одночасье оторвавший его от низменных переживаний, к которым у него всегда было предвзятое отношение, но знал он еще одного человека, которому предвзятости не занимать.       Йегер рысью скакал впереди, не смея бросить лишнего взгляда в сторону, и за все время они не опрокинули даже пару фраз. Но нельзя было сказать, что Леви не был этому рад: очень даже. И когда ему представилась возможность не надрывать голосовые связки, он пользовался этим с превеликим удовольствием, уповая на писк птиц, слетевших сюда на зимовку. — Дом Микасы к востоку отсюда! — кричит Эрен, из-за чего Леви едва не сморщился. — Встречаемся у дома Гриши Йегера через час! — командует Аккерман, присвистнув.       Тот оборачивается, как в его сторону летит пистолет, заряженный цветным порохом, а от силуэта капитана остался лишь снежный вихрь, заклубившийся у примятой тропинки. Кто-то уже прижился к этому месту, перебинтовав себя с головы до ног.       Леви мчался вверх по склону, не взирая колючим ветвям, мохнатым шапкам остроконечных деревьев, скучному пейзажу, обступивший весь лес. Любой запах пробуждал в нем непреодолимое желание прибиться к своей постели носом в подушку и внимать чужому дыханию под ухом. Только с недавнего времени чужим оно совсем не было.       Его погрузило в трясину неизбежного, пускай он всеми фибрами отрицал, что подобное способно дотронуться до его черствой души, ведь в нем не осталось ничего святого. Только налипшая грязь, избытки ощущений и порочные воспоминания. А после Рал он даже не был уверен, что в очередной раз окунется в это болото дурманящей нежности, потому что, как оказалось, Микаса Аккерман совсем не была синонимом грубости. Она была самим изяществом, во что он совсем не верил. Не верил, пока не взглянул воочию, а теперь мчался вдоль просеки, юрко уворачиваясь от каждой игольчатой лапы, чтобы в конечном итоге просто увидеть лишь одно – ее улыбку.       Наконец, вдалеке показалась брошенная хибара, которая оставалась бесхозной не жалкое пятилетие, а даже больше. Увесистый снег протолкал сгнивший шифер, уродливо треснувший где-то по центру крыши, расплескав гниющие осколки дерева по всей округе, только те едва удастся отрыть даже к лету, потому что их еще раньше притоптало титанами, бестолково шнырявших в этой стороне брошенного людьми выселка.       Леви привязывает поводья вокруг ствола, вынимая из сумки порезанное яблоко. Конь едва не цапнул его за руку, завидев угощенье, из-за чего мужчина недовольно поморщился, ладонью пройдясь по мягкому носу скотины. Та резво заржала, едва не встав на дыбы, а после свистнула из сумки цельное яблоко, аппетитно раскусив в пасти. — Бестолковое отродье, — выругивается Аккерман, наспех вынув трензель, — ты ешь дальше, чем видишь.       Конь фырчит, недовольно лягнув копытом припорошенный снегом пенек, как Леви сует ей половину фрукта, и отступает, медленно вышагивая в сторону дома. На всякий случай из кобуры он вынул ружье, держа в руках его в разы опытнее, чем клинки; все же, полжизни он прожил там, где ни один клинок не спасет, потому что пуля свиснет быстрее.       Подойдя ближе к двери, он спиной прибился к полуоткрытой ляде, заслышав постороннее копошение внутри. Если животные, то не страшно, если человек – опасно. Леви напрягся, сузив глаза, а после рискнул, наотмашь толкнув дверь, как перед ним оказался старик, бросавший сырые поленья в прочищенный камин. Повесив ружье на плечо, он прошел внутрь, как глуховатый мужик закашлял, обернувшись, чтобы подобрать спички со стола. Когда их взгляды пересеклись, Леви вытянул перед собой руки, как тот насупился, оглядев пустой пейзаж за спиной мужчины. — Солдат? — хрипло поинтересовался старик и чиркнул спичкой. — Солдат. — Сухо отвечает Аккерман, стряхнув налипший снег с подошвы на улицу. — Проходь! — выкрикивает он, махнув рукой.       Все еще ощущая опасность, внутрь он прошел неспешно, озираясь на каждый подозрительный угол. А внутри все было куда приличней, если бы не текущий чердак, с которого несло за три версты.       Леви взгромоздился за стол, вынув из походной сумки фляжку согревающей водицы, а после поставил перед стариком, как тот расхохотался, схватившись за живот. — Взятка гляжу? — Это с какой стороны посмотреть. — Отвечает он, кивнув на убранство. — Давно ты тут обжился? — С того года! — машет дед, все же притянув к себе фляжку. Он встряхнул над ухом содержимое, довольствуясь полнотой картины, а после поставил на раскочегаренный огонь кастрюлю, доверху наполненная снегом. — Чая хошь? — Меня другое интересует. — Ну так поведай! — Ты, старый, не видел здесь ничего ценного? — Ценного, говоришь? — вздыхает он, обведя взглядом комнату. — Так я как въехал – здеся одни завалы-то и были. — Ни рамок, ни картин? — Шутить удумал, ишь? — поперхнулся старик, отпив из фляжки. — Видывал те, да все побитые. — Давай выкладывай. — Цедит Леви, вытянув съестное из набитого доверху вещмешка.       Мутные глаза того сверкнули, и он притянул к себе буханку с мясом, облизываясь. — Все, что было – в чердак сбросил.       Аккерман кладет на стол мешок, из которого выглядывало молоко, сыр и разные продовольствия. Тот сужает глаза, высчитывая нажитое. — В комодике-то том глянь, милок. — Кряхтит дед, поднявшись с места. — А я погляжу, рассчитался ли ты со мной аль нет.       По скрипучему дощатому полу Леви вышагивает неспешно, краем глаза следя за стариком. Встает с бока комода, одной рукой выдвигает механизм и видит одну сохранившуюся картину, уже потускневшая от времени и сырости, но благодаря рамке ее вид был куда приличней того, что лежало под ней. Он переворачивает ее и замечает мутные разводы от чернил, образующих бывалый угловатый почерк. Аккерман вынимает наружу находку, покрутив ее у носа, а после показывает старику, как тот закивал, отложив мешок на окно. — Бери и ступай. — Говорит он, вымахивая рукой. — Ступай, ступай. — С чердака трупами несет, старый, — бросает Леви, кивая к совершенно новой лестнице, — животные? — Животные, животные, — закивал он, улыбнувшись.       Нащупав в кармане пистолет, капрал двинулся в сторону двери, как за спиной послышался щелчок. Реакция его была резвей, и он моментально оборачивается, выстрелив раньше, чем тот успел перезарядить ружье. Леви попал точно в голову, как старик с разинутым ртом упал назад, затылком ударившись об край старой печи. Подобравшись ближе, он вырывает из толстых рук оружие, принадлежащее полиции, и усмехается, когда на дуле встречается вырезанная фамилия знакомых ему преследователей из низов. Те были отморозками, ими же и остались.       Натянув на себя второе ружье, Аккерман все же решил подняться вверх по лестнице, одним толчком раскрыв дряхлый люк, как оттуда на него взглянули распахнутые остекленевшие глаза женщины, которые с момента смерти никогда больше не закрывались. Он поморщился, забравшись повыше, где обнаружил выпотрошенные людские останки, выложенные по всему периметру чердака, из-за чего Леви выругался, спрыгнув с высоты. Нащупав в кармане пороховой пистолет, он вынимает его, заправив красным газом, а после выскальзывает наружу, сразу же выстрелив в воздух, завидев, как от резвого коня уже лежала истекающая кровью туша.       Ругань так и осталась комом в горле, как его прибивает за угол, стоило умелому стрелку попасть в сантим от его лица. — Вали его! — рычит кто-то из-за сугробов, и Леви заряжает пороховое снова, выстрелив прямо туда.       Послышался кашель, бредовое бормотанье, как капрал скрывается в дыме, успешно ухватив за толстый дублет неизвестного, приставив нож к горлу. — Мишень из тебя выйдет долгосрочная. — Низким тоном говорит ему в ухо Леви, немного надрезав кожу. — Не стреляй! — хрипит он, а с каждым вздохом все больней из-за лезвия у горла.       Шальная пуля проскочила сквозь туман, как Аккерман специально ловит ее чужой тушей, слыша сдавленный стон. — Сколько вас? — интересуется капрал, натянув его волосы. — Трое! — выкрикивает он. — Я тебе все органы пересчитаю, — цедит Леви, прослеживая за чужим мельтешением в рассеянной завесе, — но сдохнуть не дам, будешь считать со мной вслух. — О-отставить! — взвизгивает он в ужасе, как в плечо врезается очередная пуля, простреливая насквозь. Капрал только поморщился, но вида не подал, теснее обхватив головореза. — К-капитан Аккерман! — кричит откуда-то сзади подоспевший Эрен, а за ним увязались какие-то местные, вооруженные своими боеприпасами. — Ты быстро, Йегер. — Цедит Леви. — Я подал сигнал минутами ранее. — Местные сказали, что здесь какая-то шайка ошивается. — Подоспевает он, связав одного из головорезов. — Я сразу за вами. — Двое побежали к западу! — кричит Аккерман, как один из местных отдал честь, ринувшись в сторону. — Вы ранены. — Хмурится Эрен. — Микаса расстроится. — Не разводи сантименты, Йегер, — морщится мужчина, — ей не обязательно докладывать об этом. — Капитан... — вздыхает юноша, махнув кому-то из толпы. — Врача!       День тянулся неумолимо долго, и стоило времени перевалить за двенадцать, как в дверь постучались, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. Микаса натянула на себя кардиган с мужского плеча, намотала на шею шарф, кутаясь от шныряющей по комнатам стужи, и приоткрыла дверь, едва выглянув наружу. На нее глядел возмужавший Армин, мягко улыбнувшись, из-за чего ей пришлось посильней открыть дверь, ютясь у косяка. — Тебя все заждались. — Мягко говорит он, на что она мнется, пряча руки за длинными рукавами. — Я не... — Капитан вернулся, — натянуто улыбается он. — Что-то стряслось? — обеспокоено интересуется девушка, неосознанно ступив за порог. — Н-нет, конечно, нет, — мотает головой он, как Аккерман обступает его, уже мчась вдоль коридора, — Микаса! — Где капитан? — взволнованно бросает она, когда приятель нагоняет ее с удрученным видом. — Микаса, успо... — Где капитан? — рычит она, и Арлерт останавливает ее за запястье, прося перевести дух. — Микаса. — Твердо говорит он, замечая, как ее понемногу отпустило, пускай и пробила дрожь злости, едва не вывернув наизнанку. — С ним все хорошо. — Тогда почему ты так себя ведешь?       Он выдыхает, облизнувшись. С Микасой всегда было сложно, если дело касалось тех, кого она любила всем сердцем. Здесь и показывалось ее упрямство, которым, казалось, Аккерман никогда не владела, необузданная ярость и несобранность, пускай на поле боя было невозможно встретить ее бесконтрольную жилу, приправленная несвойственным для нее волнением. — Его ранили. — Отвечает он, моментально схватив ее за запястье, пока она не метнулась к лестнице. — Все не так плохо. — Сейчас люди должны сплотиться, а не резать друг друга, Армин. — Так было всегда, Микаса! — протестует он, инстинктивно сжав пальцы. — Люди всегда грызли друг друга! Или ты забыла?       Молчит. Ее нос упал к полу, плечи затряслись, и Арлерт хмурится, обступая ее с правой стороны. — Я... я не хотел, Микаса... — пролепетал он, она замотала головой. — Микаса, послушай... — Я в порядке. — Заверяет она, прячась за упавшей челкой, которая скрыла потухший взгляд с повисшими перлами слез. — Ты ведь плачешь, — протестует он, — я не хотел, Микаса, я... — Армин... — В чем дело?       Сжав до побеления губы, Аккерман натянула на нос шарф, пытаясь скрыться от всепожирающего взора капитана, уже оказавшийся вверху. Армин в волнении отошел в сторону, будто сделал что-то низкое, а после оглядел сжавшийся силуэт подруги, которую застали врасплох. — Какого черта Аккерман ревет посреди коридора, Арлерт? — сухо интересуется капрал, замерев против них в скованной стойке из-за перевязанного плеча, показавшееся из-под напитанного влагой дублета. — К-капитан, это... — Все в порядке, — отрезает она сквозь зубы, — ничего не произошло.       Он выдыхает, забрав назад сырые волосы, и кивнул Армину, прослеживая за тем, чтобы он удалился к лестнице. Тот отдал честь, еще раз покосился в сторону Микасы и бросился вниз, чтобы предупредить остальных, лишь бы они не заявились туда ни при каких обстоятельствах.       Повисла гнетущая тишина, в которой она проводила большинство своего свободного времени, не помня, когда ей удавалось слышать чужое копошение, не считая совместных завтраков, потому что за ужином она запиралась в комнате, внимая потускневшим книгам из библиотеки Ханджи, если не удавалось занять себя уборкой территории в непогоду. Но сейчас тишина будто была иной, пускай жалила не хуже одинокой, которая никогда не сулила ничего хорошего. Скрипнула подошва, донесся знакомый аромат, смешавшийся с солоноватым запахом крови, и Микаса подняла взгляд, когда Леви дотронулся до ее щек. По его ногтевой пластине скатывались бесцветные слезы, которым редко удавалось проступать наружу, ледяные пальцы согревало ее горячее дыхание, а капрал, словно подлец, ощущал себя, черт его дери, дома, пускай перед ним рыдала та, кого он искренне мог считать своим очагом.       Она ощутила его шаг навстречу, отшатнувшись, еще один, как ее прибило к стене, и Микаса понятия не имела, почему из-за армейских ботинок Леви оказался одним с ней ростом. Поджав губы, она уводит взгляд, взмахнув ресницами, в которых застряли дутые капли, и капитан проводит по ним пальцами, собирая гроздья загрубевшими подушечками. Аккерман могла бы соврать, что неприличные сантименты были для нее дикостью, но врать себе не выходило, стоило только подняться одеревеневшим рукам, притронувшись к кровоточащей ране мужчины.       На его теле она могла насчитать бесчисленное количество ран, потому что те, кто посмел выжить, не могли отделаться одним лишь испугом, а теперь к ним прибавилось огнестрельное, которое останется рваным рубцом поверх поблекших пятен от лезвий. Ей горько от этого и хотелось кричать, будто это ей целились в тело, желая попасть точно в голову. — Где вы были? — цедит она, не опуская рук. — Разве зачистка не окончена?       Его передергивает от ее обращения, точно они вернулись к началу, которое никогда прежде не волновало его в полной мере. Леви оглядывает ее румяное лицо, не смея оторвать от кожи руки, ее прорезает внеочередная хмурость, и без того седлавшая длительное время, как мужчину пробирает укол совести, будто он по гроб жизни будет ей должен. — Мы возвращались в Шиганшину. — Низким голосом говорит он.       Непонимающий взгляд Микасы скользит в его сторону, как Леви моментально дотрагивается до ручки двери ее комнаты, скользнув с ней внутрь.       Здесь оказалось зябко, будто Аккерман морозилась в одиночку, скрываясь от всего мира. И стало необъяснимо тоскливо, стоило представить, как она сидела в углу кровати, поджав колени.       Послышался стук ботинок. Даже сейчас он не изменял себе, стянув обувь, на что она поморщилась, мягко усаживая его на край кровати. Стоило ему пошевелиться, как свежая рана напомнила о себе, окрасив ворс перевязки. Ее пальцы сжимаются на вороте дублета, стягивая с капрала лишний груз, как что-то глухое погрузилось в ковер, заставив ее непонимающе проводить взглядом потертую рамку. Она нагибается, едва не обхватив находку, как Леви уже перехватил ее, аккуратно переворачивая лицом вверх. — Не так я представлял себе это, Аккерман. — Цедит он, подавая подарок. — С днем рождения.       Кажется, она не переживала с момента смерти родителей, со дня, когда вонзила кинжал в сердце головореза, с минуты, когда Эрен показался из шеи титана, с мгновения, когда Леви оказывался перед ее лицом. Вытянув дрожащие руки, Микаса с нежностью обхватила края знакомой вышивки, не веря, что видит ее наяву. Все чувства смешались воедино: восторг, ужас, счастье, печаль, гнев, обида; но было самое главное – благодарность, с которой она прижала к груди то, что, казалось, было потеряно безвозвратно.       Воспоминания накрывают с головой, а тот день, который отпечатался клеймом на теле, до сих пор причинял неудобства, заставив нервно затеребить подол кардигана, пытаясь стянуть его без посторонней помощи. Все же она сдается, сердечно укладывает материнскую работу, наконец, стянув реглан, оголяя кожу предплечья. Леви глядит на шрамированную руку с изображением неизвестной эмблемы, как взгляд цепляется за вышивку, идентичная порезам Микасы. Его пальцы проходятся по глубоким рубцам, ощупывая каждый уступ, а внутри него резвилось непонимание, с которым он поднял на нее взгляд. — Мать вырезала это на мне в шесть лет, — напоминает она, — чтобы я не забывала, кем являюсь. — Что это значит? — интересуется Леви с хрипотцой в голосе, точно впервые видя это начертание, потому что вышивка разнилась с тем, что досталось в наследство Микасе.       Она поджимает губы, уводя взгляд в сторону, а после берет в руки рамку, кладя ее на колени. — Останься мама в живых, возможно, поведала бы больше, — изрекает она, — но, как заверено на этой вышивке - это герб семьи Адзумабито. — Эрен знает?       На ее губах играет печальная улыбка, с которой она уходит к мужчине. — Нет. — Мотает головой она. — Я не могла доверить эту тайну, — признается девушка, — даже Эрену.       Капрал выдыхает, ощутив, как внутри отлегло неизвестное чувство. — Спасибо, Леви, — шепчет Микаса, не отрывая взгляда от его профиля, — я даже представить не могла, что вы пойдете на подобное ради меня.       Его широкая рука укладывается на ее затылок, аккуратно взъерошив волосы, и на нее нападает всеобъемлющая нежность. Дрожащие руки Аккерман аккуратно обвивают его шею, едва касаясь, почти невесомо, но он слышал ее дивный аромат, проскользнувший внутрь, а после Леви крепко обхватил ее в ответ, невзирая боли, стрельнувшая в плече. Ему тепло, его окутывает наслаждение, которое никогда прежде не окучивало с такой обходительностью, и капрал признается в еще одном, пускай когда-то нечто подобное срывалось с собственных губ: он любит Микасу Аккерман и боится, к чему это приведет. И если бы она слышала его, то могла бы согласиться, потому что ее поцелуй в его висок способна перехватить шальная пуля, а она уверена, что подставится, как только та свиснет.       Так наступила оттепель...