Воспоминания

а когда всё закончится, мы выйдем к пустой границе годы проходят скоро, но изменяют лица что же ты, выдыхай, ничего с тобой уже не случится

1.

      Никто никогда не говорил им, что они есть и будут друг у друга, и Зуко не может вспомнить в какой именно момент Азула стала совершенно невыносимой, а сама мысль о сестре стала нависать над ним, как дамоклов меч. Когда ей было всего шесть, она уже предпочитала перенимать жесткие повадки отца, избегая смотреть в глаза матери. Азула игнорировала её просьбы, как и отец, и привлекала внимание к себе сплошными пакостями. Позднее — откровенными гадостями, как и отец. Зуко не может вспомнить, в какой момент Азула стала на редкость злоречивой и едкой, такой едкой, как огромные клубы противного сизого дыма от праздничных костров на огненных фестивалях Кальдеры. Всё чаще, если Азула открывала рот, Зуко жмурился, чувствуя, как её слова обжигают горло, задыхался и долго остывал с раскалённой до красна ярости, когда глаза застилает багровая пелена, до призрачно-белой, непонятной ему тоски, тянущей в груди. «Она не хотела», «Она не специально», «Она не со зла» — всё то, что мама никогда не произносила Зуко, утешая его в своих объятиях, и он до сих пор думает, что отвратительной ложью было бы матери утверждать обратное. Но наученный скалиться и рычать, он продолжает «вгрызаться» даже теперь, когда слова Азулы постепенно теряют свою горькую оболочку, оставаясь не более чем пустым отзвуком, отражающимся от кремовых стен её палаты. Он понимает, что действительно привык к этому ощущению — тлетворный отголосок их отца, — но ему этого не хотелось. Ему никогда не хотелось, однако Азула, едва начинающая покорять огонь, уже тогда подталкивала его к разгорающимся кострам и дикое пламя, вьющееся в ритуальном танце вокруг них, вопреки всему, не объединяло.       Привычка вырабатывается с годами, и никто никогда не говорил им «защищать», но всегда — «защищаться».

***

      Они больше не разговаривают, и Зуко не может вспомнить, когда впервые назвал Азулу «чудовищем» в присутствии матери, но никогда не сможет стереть из памяти неподъёмную, широкую ладонь отца, опускающуюся на плечо его шестилетней сестры, как бы говорящую «на одну тебя я возлагаю свои надежды». Он будет помнить Азулу, высокомерно вскидывающую голову от льющейся на неё похвалы из уст их дедушки, но никогда не вспомнит десятилетнюю девочку — крохотный весенний росток — чуть склоняющуюся на бок от тяжести этой «печати золотой одарённости», девочку, которая тут же выпрямляет спину по стойке «смирно», потому что ничего другого в жизни больше не знает.

2.

      Азула помнит, как в детстве была одержима идеей однажды лицезреть своё изображение на стенах храма — Дух Войны — ей нравилось думать о себе, как о чём-то, чему можно противостоять столетиями, ей нравилось представлять себя чем-то необъятным и поглощающим, в конце концов, такой был по существу сам огонь, и она впитывала его, как впитывали поколения до неё, пытаясь слиться с ним воедино. Азула жадно прислушивалась к нему до захода Солнца и вскоре отчётливо понимала и разговаривала лишь на языке огня — языке своих предков, предводителей и истинных воинов. Он наносил самые смертоносные раны, и это казалось правильным и будет правильным, как до неё, так и после. Другой истины Азула не знала, как и других языков, например, того, на котором её мать разговаривала с Зуко.       Она помнит это как пантомиму совершенно бессмысленных действий — объятий, поцелуев на ночь, долгих бесед в тени вишни и нелогичных, абстрактных слов о чём-то недосягаемом, существующим лишь за пределами её крохотного, схематичного мира.       Отец никогда не обнимал её, собственно, он никогда никого не обнимал — он, как она полагала, тоже не знал языка матери, а значит, всё это сокровенное было ненужным, лишним и отвлекающим. Отвлекаться было опасно, потому что если Азула отвлекалась, она теряла концентрацию и уверенность, теряла контроль над способностями, а значит теряла благосклонность отца — единственного, кто понимал её. Но пока она говорила с ним на одном языке, пока он считал её лучшей — всё было замечательно. Пока Зуко баловался на поляне у пруда, теряя драгоценное время и значимость в глазах отца — всё было замечательно. Пока мама не касалась её рук и не порывалась убрать прядь волос с её лица — всё было замечательно.       Привычка вырабатывается с годами и Азула становится тем, что делает каждый день — она становится огнём, пожирающим всё на своём пути.

***

      Очередная словесная перепалка возникает между ней и Зуко, когда он приходит в последний раз, для того, чтобы, видимо, посмеяться над ней, предложив нечто среднее между примирением и прощением. Она никогда не просила ни того, ни другого. Она не просила ничего из того, что не понимала, но были люди, которые хотели ей это дать. Теперь она часто думает о том, что никогда не имела ничего сокровенного, чтобы отдать взамен.       — Никого нельзя привести туда, куда не дошел сам, — произносит Азула напоследок. Она не уверена, что они говорят на одном языке, но Зуко, кажется, впервые её понимает и не скалится.