ты — холодный питер, но в тебе можно согреться

каждый, кто делал тебе больно — покойник укрою тебя пледом, посажу на подоконник залезу под свитер, в самое сердце ты — холодный питер, но в тебе можно согреться каждый шрамом на запястье остался я убью всех тех, кто посмел тебя касаться мятые простыни, отключили свет мы друг для друга созданы, бракованный дуэт чай на столе, жаль, что не ты я прижму тебя к себе, чтоб не боялся темноты

***

      феликса засосали амстердамские будни. хождение по вечно шумному городу со стаканчиком пряного латте, широкие водные каналы, в которых небо отражается живописной картиной; огоньки, вывешенные вдоль улиц, тихие разговоры на теперь уже известном ему языке и восторженные вздохи туристов; ему спустя пару месяцев нахождения здесь эти вздохи казаться начали забавными — как никак, сам был таким ещё недавно, и вот живёт уже какое-то время европейской мечтой любого меланхоличного ребёнка за двадцать. ли феликс давно взрослый парень, а всё так же смотрит мультфильмы и подсказывает даше путешественнице, за каким кустом спрятался жулик; ему на мирские проблемы, честно, плевать. до лампочки совершенно. он сбежал от всего, что его тревожило, в город мечты, где всё происходящее как один долгий и радужный, как мыльные пузыри, сон.       феликс уже полгода не просыпался, в буквальном смысле слова. он жил в своей голове и старался о плохом не думать. покупал по утрам свежие круассаны в пекарне и с громким «heel erg bedankt!» уже знакомой женщине на кассе убегал по делам, которых у него, впрочем, и не было, кроме как подработка в школе библиотекарем на самых окраинах города. ему, как недоучившемуся лингвисту, просто было пополнить уже два родных языка третьим — голландским. он приехал сюда не учиться, а жить, как он думал, на пару лет. это поддержали родители, присылая ему денег, от которых он старательно отнекивался — для хорошей жизни ему и зарплаты хватает, куда же ещё бумажек этих бессмысленных? что он на них купит, потерянное счастье?       и пусть феликс был временами счастлив, в очередной рабочий день он скинул в своем тусклом кабинетике на последнем этаже школы бежевое пальто и уселся на скрипнувший под весом парня стул, чтобы заняться насущными делами. он круто развернулся к окну позади него и слушал шум, стоящий где-то за входом в школьную библиотеку. понимал, что там жизнь кипит, что у этих детей ещё все впереди, а он? ему двадцать два года, он отчислился из университета по своей какой-то тупой прихоти и умчал за тридевять земель из родной кореи, в которой жил аж с пяти лет. австралию он помнит отрывками, как на фотоплёнке, — океан и раскалённый песок сиднейского пляжа, улыбающиеся краснокожие люди, странные насекомые, от которых мама за руку одёргивала. всю жизнь он говорит на двух языках, чем в корее далеко не каждый может похвастаться, оттуда и выбор профессии.       он складывает руки на ногах в замочек и расслабляет хрупкие плечи. сегодня идёт дождь, за окном пасмурно и тоскливо до ужаса, так, что и у самого ли настроение подобным становится. все листья уже давно слетели с веток и чернеют на земле, ох этот тусклый, мерзлячий, такой вечный ноябрь. в голову лезут воспоминания о друзьях, семье, знакомых, бывшем парне… обо всём. это происходит с ним уже довольно давно, как никак, он всех отрезал от себя и не позволял себе вновь заявиться в их жизнь, только косвенно, через переписки и видеозвонки. из друзей только с сынмином на постоянной связи оставался, потому что он не осуждает и обратно не зовёт. они уже много лет знакомы, и ким сынмин — именно тот, кто застал все знаменательные события в жизни близкого друга и подхватил, когда тот стремительно падал в бездну. первые серьёзные отношения разбили его доброму и чистому другу сердце, хотя должны были принести незабываемые впечатления. сынмин не понимал, как можно иметь совесть задеть феликса, он ведь как спящий клубочком котёнок, особенно с немногочисленными близкими людьми. был.       с тех пор, как они с кристофером расстались, у феликса осталось много шрамов на сердце.       и на руках.       страшнее откровенного абьюза только скрытый, который действует непрямыми способами воздействия. феликс такое рассмотреть был не способен ни в ком и никогда, он жил мыслью, что во всех людях есть что-то светлое и не существует таких, кто по природе создан убивать всё живое, травить, по живому резать. уничтожать твои чувства, желание любить и быть любимым, оставлять тебя с кучей страхов и комплексов наедине, в звенящей пустоте. сгусток внутри тебя уже скоро превращается в чёрную дыру, и вот ты сам не свой.       за улыбкой бан чана, такого родного и тёплого, что прям-таки горит каждый участочек молочной кожи феликса, скрывался манипулятор, за пару лет превративший малость наивного и порой слишком мягкого ли феликса в озлобленного, кусающегося и мнительного парня. у феликса теперь прямо-таки привычка чувствовать себя виноватым. неправильным, да и не нужным никому по-настоящему, если честно.       чан приходил, когда нужно было перепихнуться и свалить, он такой занятой, у него жизнь кипит, и почему-то без его любимого человека, и феликса это совсем не смущало. ну, ладно, значит, так нужно. кристоферу же лучше знать, что он делает. он тебе и сообразительнее, и талантливее, как говорит о себе. бан любит говорить о себе и никогда о феликсе. они начали встречаться из-за мгновенной искры, и никто не мог понять, как такой, как бан чан, умудрился склеить ангела во плоти. феликс тогда не понимал, какой это «такой», он же точно такой же: с белыми крыльями, перышки не пересчитаешь. его наивно и слепо любили, а бан этим умело пользовался. удобно пользоваться полностью доверяющим тебе человеком, врать ему обо всём, запрещать ему заниматься чем-то и идти заниматься тем же. этого всего феликс в упор не видел, для него это всё было нормальным, сравнить-то не с чем. в итоге он не жил, а существовал, зато всегда гордился своей личной жизнью.       в итоге оказалось, что у него есть другой человек на стороне. тогда-то ли все бросил и исчез. никакой больше учёбы, никакой больше кореи, никакого больше названивающего с лживыми извинениями бана, который пытался оставить такого удобного мальчика в своей жизни. феликса хватило на его оправдания ответить только смелое, никогда ранее не произнесённое не в шутку «пошёл ты нахуй». кто бы знал, что бан чан послушается и пойдёт куда подальше. ему не то чтобы было всё равно на феликса, нет, он его тоже любил, но все люди любят по-разному. до него, естественно, дошло через пару месяцев, кого он с таким треском — аж в другой стране — потерял. кристофер начал пить даже больше, чем раньше, и больше не заводил никого, всем говорил, что доигрался и с него хватит. везде мерещился образ мягко улыбающегося мальчика, но бан понимал, что после такого к нему точно не вернутся, что он сломал человеку всё мировоззрение в принципе. надежды, однако, не оставлял, что его подпустят, обнимут и скажут, что это всё были пустяки.       ещё полгода назад, когда феликс только забирал из кассы дрожащими ручками билеты в один конец, это уже не был щекастый мальчик с наивно блестящими оленьими глазками, в которых целый мир способен был отражаться. теперь его взгляд был пустым и холодным, как если зайти в заброшенное здание и остановиться посреди: пусто, побелка сыпется, и окружает тебя только бетон, катающий по себе ледяной ветер. скулы впали, и лицо феликса приобрело какой-то особенно серьёзный вид.       во всей этой истории фигурировали не только феликс, сынмин и кристофер. был ещё один парень из университета, с факультета графического дизайна. они там все с приветом, и этот — не исключение. ему так хотелось подружиться с нелюдимым мальчиком-переводчиком, что он невольно начал ходить за ним по пятам. пытался заговорить, чем вызывал на себя только косые взгляды, с сынмином познакомился только чтобы выпутать что-то о феликсе. выпутал факт, который сынмин ему с тяжелым вздохом доложил, — можно не пытаться добиться внимания ликса. это разогрело в парне только пущее желание, он не из тех, кто просто так сдаётся.       тот самый парень из университета узнал об этой истории с расставанием случайно. он часто заставал феликса не в лучших состояниях (наверное, поэтому первые три их диалога звучали как набор слов), встречал в каких-то воистину рандомных местах, барах, клубах, магазинах. такое ощущение, что след его вынюхивал, но всё на самом деле завязано на совпадениях. этого парня звали хван хёнджин, но для феликса просто «эй», и их отношения складывались как нельзя тяжело. очень сложно принять чужое тепло, когда ты сломлен и не можешь ничего почувствовать толком. во всех он теперь видел эту крисову хитрость и умение выключать крики разума, как простым нажатием на кнопку пульта, и хван не был исключением.       хотя феликсу было трудно хотя бы подружиться с этим настойчивым парнем, трудно перестать рычать на его «ликс, я не хочу тебе зла», стоило его рейсу опуститься у аэропорта, и душу посетили сомнения. стоило ему зайти в самолёт и оглядеться в поиске своего места, как вспомнилась хванова улыбка. стукнуло осознание содеянного, и в сердце померкла последняя надежда на что-то хорошее. хёнджин его совершенно точно ждать не стал бы после такого. не предупредил и улетел. да и относился он к нему так себе, хоть это и было только поначалу, когда старший насильно почти что держал феликса в объятиях, в которых тот дёргался и плакал. у пьяного ли очень резко и не к месту вырвались переживания о расставании, и на «что случилось?» следом он выдал всё от начала и до конца и совсем не хотел, чтобы его жалели, но хёнджин обнял и не пускал, заставляя чувствовать себя противно слабым. протрезвев, феликсу сделалось очень стыдно, да так, что он больше не игнорировал хвана и его попытки помочь. прохладным же, всё-таки, оставался.       вопреки всему хёнджин ждал, как пёс. его морально убил поступок феликса, потому что вот они гуляют ночью и всё лучше быть не может, и вот феликс вдруг исчезает, не сказав ни слова. в университете об этом сложно было узнать, потому что, как оказалось, феликс не сказал ничего и своим друзьям — минхо и джисону, и те перенаправили хёнджина к сынмину, с которым они однажды поговорили о феликсе и забыли о существовании друг друга. как оказалось, это был единственный друг феликса, который ну хоть самую малость знал, что с ним могло произойти.       — в амстердаме? — у хвана тогда чуть глаза не вывалились от такой новости. — надолго?       — возможно, навсегда. он отчислился, хёнджин. — ким тоскливо улыбается, решая ничего не добавлять более, и кратко машет рукой на прощание, разворачивается и пропадает в толпе студентов. хван так и стоит, пока мимо люди лавируют, плечами толкаются. внутри сердце больно ударяется о ребра, потому что хёнджин болезненно в феликса влюблён и ужасно хотел в этом признаться уже, но так и не успел. если бы он знал, что их краткое, нетёплое, да никакущее объятие в 4:01 утра второго июня было последним, он бы его никогда не отпустил, ни за что в жизни! он бы целовал его губы до тех пор, пока тот не передумает. рассвет в тот день был неоново-розовый, лучики красиво преломлялись в глазах ликса, подсвечивая изнутри. он впервые смотрел на хвана с отчётливо видной на дне зрачков привязанностью и отступал к двери подъезда спиной, глупо улыбаясь, пока хван распутывал наушники, смотря на него исподлобья с точно такой же улыбкой. «да иди уже, нам бы до пар поспать, чудесный ликси».       хёнджин, как оказалось, наконец добрался до каменного сердца, и, стоило феликсу зайти в жилой комплекс, как стало тихо и пусто — только вдали журчат ранние пташки. для него всегда после предательства кристофера было одиноко и паршиво, и теперь это не так только тогда, когда этот несносный рядом, не может перестать смеяться с какой-то придуманной ими в пьяном угаре глупости. тишина давит, давит.. и ли в порыве выбегает обратно, но хёнджин уже ушёл. точно, он ведь спешил домой…       если бы он только остался, если бы ему хотя бы рассказали про эти намерения в том самом импульсивном порыве, но феликс решил всё оставить в себе. ли бы, возможно, посоветовался с ним, и тогда бы хван ему не позволил задержаться тут на полгода. теперь он сидит посреди рабочего дня и глаза его янтарные, большие и красивые, на мокром месте. феликс сглатывает горький ком в горле и подхватывает свои вещи, встает и думает было не пойти долить себе кофе в чашку, а позвонить лучше хёнджину. позвонить и спросить «хочешь, вернусь?» так абсурдно, словно он там у двери в его когда-то общую с кристофером квартиру сидит все полгода и серенады по нему воет. наверное, хван уже и позабыл о том, как им было хорошо вдвоём, как они неловко друг другу улыбались после случайных касаний и обсуждали всё на свете. как пьяный хёнджин счастливо улыбался в ночное небо, запрокинув голову назад и отдаляя от губ сигарету, предлагая некурящему феликсу, и тот брал зачем-то. младшему это чем-то интимным казалось.

      — созвездия различаешь? — хёнджин блестящим нетрезвым взглядом упирается в небесную гладь, мажет по ярким звездочкам взглядом, собирая их в кучу.       — различаю, а ты? — феликс следует примеру друга и тоже запрокидывает голову назад. в парке поднимается легкий ветерок, колышет листву, а тишина и шум редко проезжающих машин, да заливистый смех компаний угасает вдали, как и ближайший фонарь, работавший последние полчаса с перебоями и наконец сдавшийся.       — только на твоём лице. там их больше и соединить между собой проще, — на выдохе лепечет хван, улыбаясь своим словам и отчаянно усмехаясь. — боже-боже, что я говорю.       ли смотрит на него как-то завороженно даже, ведь ему никогда такого не говорили. ему говорили, что он симпатичный, что сосёт неплохо и что задница отпадная. всё. это правда всё, что он слышал в свой адрес.       — у тебя очень трогательная родинка под глазом. — скромно замечает феликс, думая, что, наверное, стоит сделать ответный комплимент, и хёнджин, замечая это, хрипло смеётся, резковато, отчего и больно для спины, выпрямляясь.       — ликси, тебе необязательно отвечать комплиментом на комплимент. тем более, что у меня в запасе их много. — и улыбается очень искренне, пусть и кривовато. не настолько он пьян, чтобы разбрасываться словами, да и хёнджин не из таких людей, и это почему-то не укладывается в больной голове феликса. как кто-то может говорить только правду, за которой не чувствуется фальши, подвоха, которая от души. ему, такому никакому.       — но я правда считаю её милой, хёнджин.. — как-то жалостливо получается, потому что ему словно не верят.        его игнорируют. хёнджину интереснее смотреть на его бедный вид, а тому пытаться понять, что в нём не так, почему такой взгляд. ли растерянно смотрит на себя, сидящего в белой полураспахнутой рубашке и брюках, на контрасте со старшим, что как принц выглядеть не пытается и отдает предпочтение вещам удобным. — у тебя такая улыбка, феликс, голова кругом аж, а твой взгляд.. м-м.. — старший мурчит, выпуская все мысли, сдержанные в себе за пару месяцев, что они знакомы, из черепной коробки наружу, а у блондина аж руки в кулачки сжимаются на тёмных джинсах. приятно очень, что щёки краснеют.

      это воспоминание отпечаталось на подкорке штампом. он определённо нравился хвану. интересно, как хёнджин выглядит сейчас, спустя столько времени. порой, даже за месяц многое может круто измениться. у него были почти чёрные, смолистые волосы, спадающие прямыми локонами вечно на глаза, он любил носить дорогущие серебряные кольца, на которые сливал сбережения, массивную обувь.. а сейчас что? как он? где он? в сеуле ли, в университете ли? словно прошло не полгода, а целые столетия с тех пор, как они в последний раз были только вдвоём и феликс всё о нём знал. феликс вдруг остро хочет обратно в объятия неприветливых многоэтажек, увидеть улыбку-оскал сынмина и сжать не молодеющую маму с порога до хруста костей, а ещё больше хочет влететь в хёнджина, стиснуть в объятиях и навзрыд заплакать, вымаливая о прощении. за то, что не сказал ничего ему и заставил, скорее всего, почувствовать себя неважным. что не хватило ни мозгов, ни смелости, и он поймет, если его оттолкнут, если его забыли, если… что угодно, только бы увидеть его ещё разок.       на размышление о возвращении в родную страну не уходит особо много времени, парень разве что занялся нужными документами, уволился и чудом каким-то восстановился на своём потоке, как если бы надолго заболел. даже не на год младше — последнюю сессию парень сдал и пропустил, получается, всего ничего от начала обучения. он даже загорелся теперь идеей изучать не английский язык, а какой-нибудь другой, но пока эти мысли не обдумал достаточно хорошо. прямо скажем, феликс пусть и натворил делов, но ему крупно повезло.       за неделю управившись с самыми важными вопросами и предупредив о своём прилете как родителей, так и сынмина, парень в нетерпении уже оказаться в родном городе отправился в аэропорт. у двери в съёмной квартире, где он жил с двумя подругами-парочкой, его в слезах обнимали и уверяли остаться, но он, воодушевлённый донельзя, вдохновлённый каждой клеточкой бытия, всё равно ушёл. рейс амстердам-сеул далеко не близкий. отчаливать туда, где когда-то жизнь поломалась и почти построилась заново, — выбор был не из легких, но феликс готов был продолжить борьбу, а не позволять себе дальше жить в тени и вдалеке от всех. за полгода он толком общался с немногими людьми. жаль было оставлять полюбившихся девчонок позади, ведь они для него много сделали, разрешили вместе с ними жить и всё в нидерландах показали, что можно было. однако, феликсу хоть и нравилась европа, всё это было в каком-то смысле просто не его. оглядываясь на эти полгода, пролетевшие по ощущениям за неделю, ли много что переосмыслил и морально отдохнул, ушёл от когда-то доставленной ему боли и принял хотя бы факт своего существования. с этим определённо можно было работать.       стоило показаться знакомым очертаниям рельефа меж рваных облаков, сонный после некрепкого сна ликс почти подскочил на месте и вжался поближе к окошку. уже очень скоро он смог увидеть корею, пусть и с огромной высоты, и от такой красоты почти задохнулся. ладонь сама легла поближе к иллюминатору, норовя облаков коснуться и развеять, чтобы получше можно было всё разглядеть. хотелось визжать и прыгать, словно не жил здесь много лет и впервые выйдет из самолета в сеульском аэропорте.