Последняя надежда человечества

— Восемь человек? — прозвучал короткий вопрос, разбив звенящую тишину, стоявшую в больничной палате. — Восемь человек, — эхом повторила Ханджи, — Эрен, Микаса, Жан, Конни, Саша, Леви, я и ты, Эрвин, — она устало наклонила голову, и вновь наступило долгое молчание. Леви неотрывно смотрел в исхудавшее, посеревшее лицо сидевшего на больничной койке командора. В уставившихся в одну точку голубых глазах застыло выражение ужаса, скорби и безграничной боли. Рука Эрвина медленно поднялась к лицу и, накрыв мокрый от выступившей испарины лоб, вцепилась в спутанные светлые волосы с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Спасибо, Ханджи, — не поднимая глаз, тихо выдохнул командующий, опустив дрожащую руку. — Спасибо тебе, Эрвин! — воскликнула Ханджи, порывисто сделав шаг к кровати командора, — Спасибо, что выжил, что не оставил на мои плечи этот гигантский груз, который под силу вынести одному тебе. Поверь, он раздавил бы меня, я знаю, что не справилась бы, — она вдруг осеклась и с горьким смешком проговорила, ероша привычным жестом волосы на своём затылке, — Командующий Разведкой из меня, как из титаньей мочи похлебка! — узнав в этих словах прежнюю неунывающую Ханджи, Леви слегка усмехнулся, но тут же резко отвернулся к окну, поняв по лицу Эрвина, что тот собирается сейчас сказать. Капралу пришлось сделать над собой усилие, чтобы немедленно не покинуть палату или хотя бы не закрыть ладонями уши. — Ханджи, я… по поводу Моблита, мне жаль, — тихо произнёс командор, — очень жаль, — добавил почти шёпотом. В ответ лишь судорожный всхлип вырвался у нее из груди, а следом с губ сорвалось нечто нечленораздельное, не понятное для Леви, но понятое Эрвином. — Разрешаю, иди, — выдохнул он, позволив Ханджи в то же мгновение выскочить из палаты, оглушительно хлопнув дверью. Прошло какое-то время, прежде чем Леви нашёл в себе силы снова повернуться лицом к кровати командующего. Тот сидел неподвижно, опустив голову и закрыв глаза. Его обессиленная рука лежала на принесенных Ханджи дневниках доктора Йегера и нескольких папках с отчётами тех разведчиков, что выжили в Сигансине. Леви осторожно встал со старого неудобного кресла, в котором провел столько долгих томительных ночей, ожидая, пока к одурманенному морфием Эрвину вернётся сознание. У капрала было время все обдумать, и он уже знал, что скажет командору. Так же, как и то, что слушать его сейчас никто не станет. Всё же сделав глубокий вдох и уже разомкнув губы, он услышал подтвердивший его догадки тихий приказ командующего «Оставь меня, капрал» и без промедления выполнил его. В холодном и пустом больничном коридоре Леви просидел до утра, напряженно прислушиваясь к происходящему в палате Эрвина. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Два раза за ночь туда заглядывала медсестра, проверяя состояние чудом уцелевших ног командующего, которые врачи буквально собрали по кусочкам за несколько бесконечных часов сложной и рискованной операции. Оба раза сестра покидала палату молча, по ее непроницаемому лицу было невозможно понять, что там с командором и как он. На рассвете Леви не выдержал. Он вскочил с холодного пола, коротко постучал в дверь и, по своему обыкновению не дождавшись ответа, быстро проскользнул в полумрак душной тесной палаты. Капрал пристальным взглядом окинул сгорбленную фигуру Эрвина, сидевшего на кровати с последним отчетом в руках. Появления Леви он будто и не заметил, сосредоточенно вникая в содержание последней страницы. Спустя несколько минут он наконец медленно закрыл папку и отложил ее к остальным, явно уже неоднократно прочитанным им. — Эрвин, — тихо, но настойчиво обратился к нему Леви. Командор никак на это не отреагировал. Капрал повторил чуть громче, сделав шаг навстречу. Ответа вновь не последовало. Тогда Леви легко опустился на край кровати Смита, осторожным движением взял его за колючий небритый подбородок и, мягко развернув лицом к себе, заглянул в усталые покрасневшие глаза.  — Эрвин, прошу, выслушай меня, — начал он, с трудом уняв дрожь в голосе, появившуюся при виде изможденного безжизненного лица, — Я знаю тебя. Я вижу боль в твоих глазах и могу поклясться, что прямо сейчас ты проклинаешь себя, всей душой желая вернуться в момент той атаки и непременно погибнуть, исполняя свой долг. Вот только твой долг не в этом, командор, и не в этом твоя жертва, которой ты так жаждешь. Пойми, что, распоряжаясь ввереными тебе жизнями, решая, чего этим людям придётся лишиться, выбирая, как и кому умирать, ты не играешь в солдатики для собственного развлечения. Ты забираешь у своих солдат жизни, придавая их смерти смысл. Каждый из них умрёт один раз, а ты — тысячу раз, ты и сам знаешь это. Ты несёшь на себе неподъемное бремя ответственности за судьбу человечества, и не твоя смерть, но твоя жизнь — единственная жертва, которая от тебя требуется. Вернувшись из Сигансины живым, ты никого не обманул, не подвёл и не предал. Рекруты поверили тебе и пошли за тобой, потому что ты сам поверил себе. Разведчики, погибшие внутри и снаружи стены Мария, пали по вине врага, а не по твоей. Да, потери чудовищны, Разведкорпус почти истреблен, но у него ещё есть надежда на восстановление. И она есть только потому, что жив ты. Каждый павший солдат был бесконечно ценен и важен, но жизненно необходим человечеству и абсолютно не заменим лишь ты один. Только твоя несгибаемая воля, только твой свободный острый ум, только твоё сильное горячее сердце могут создать и воплотить в жизнь очередной безумный план, способный спасти человечество. Тебе самому лучше меня известно, что кроме тебя, этого не сделает никто. Закклай умен и опытен, но после переворота он явно растерян и понятия не имеет, что делать с оказавшейся в его руках властью. Пиксис проницателен и способен пойти на риск, но по своей сути он беспринципный приспособленец. Хистория юна и беспомощна, а корона на её голове — лишь символ власти, которой у неё нет и по-настоящему не будет никогда. Ханджи изобретательна и решительна, но ей нужны ориентиры, необходимы рамки, заданные более волевым и рассудительным командиром. Эрен же и вовсе не справляется с той ответственностью, что была возложена на него вместе с силой титана — он в любой момент может сломаться и, увидев врага в тебе, во мне, во внешнем мире, даже в себе самом — уничтожить всех и все. Тебе нет альтернативы, Эрвин, у нас нет никого, кроме тебя. — А ты? — внезапно прервал увлекшегося Леви едва слышный голос командующего, в котором, однако, капрал почувствовал пробуждающуюся и крепнущую волю, что мигом его ободрило. — А я, мой командор, — улыбнулся Леви, взяв руку Эрвина и прижав её к своей груди, давая почувствовать учащенный стук взволнованного сердца, — лишь клинок в твоей руке. Безусловно, острый, опасный и смертоносный, но разожми ты ладонь, лиши своего живого тепла, перестань направлять усилием своей воли, и я в миг лишусь всей своей силы, оказавшись неспособным ничего изменить. Увидев, как смягчилось и потеплело выражение лица командующего, как ожили и загорелись устремленные на него глаза, как расправились усталые плечи, Леви обвил своими худыми руками шею Эрвина и горячо прошептал в его ухо, обжигая его кожу своим дыханием: «Не сомневайся ни на минуту, слышишь? Я знаю точно, ты справишься, ты сможешь, ты всех нас спасёшь. Ты — последняя надежда человечества, ты моя единственная надежда. И, чёрт тебя дери, если ты вдруг решишь усомниться, что заслужил возвращения живым из Сигансины, то знай, сукин ты сын, что его заслужил я. Впервые за всю свою сраную жизнь я не лишился самого дорогого мне человека, хотя был в шаге от того, чтобы пережить это вновь. Я не потерял тебя тогда и не потеряю впредь. Я буду бороться за тебя, пока чёртово сердце бьётся в моей груди, я буду согревать тебя, пока последний вздох не сорвётся с моих губ, я не отпущу тебя, слышишь, не отпущу никогда, никогда, никогда!» С этими словами Леви принялся судорожно покрывать поцелуями шею, волосы и лицо Эрвина. Волна невыносимой нежности захлестнула его с головой, заставляя руки лихорадочно блуждать по спине и плечам командора в отчаянной попытке не пропустить ни одного миллиметра его обжигающей кожи. Не в силах унять объявший его трепет, Леви все крепче прижимался к командующему, будто стараясь слиться с ним воедино, навсегда став неотъемлемой частью большого и сильного тела Эрвина. Почувствовав, как по спине снизу вверх уверено скользнула чужая крепкая рука, капрал выгнулся назад, на секунду прервав сухие беспорядочные поцелуи. Ладонь Эрвина тут же оказалась у него на затылке, заставив Леви вновь приблизиться к лицу командора, который немедленно впился жадными влажными губами в приоткрытые в тихом стоне губы Леви, проникая внутрь языком, властно лаская им горячий рот капрала. Растворяясь в этом подчиняющем, пьянящем поцелуе, Леви трясущимися пальцами расстегнул рубашку сперва на своей, а затем и на чужой груди. С трудом высвободив покрасневшие губы и прервав бесконечный поцелуй, Леви уткнулся Эрвину в ключицы и, заставив командующего откинуться на кровать, принялся ласкать языком его шею и плечи. От жара этого мускулистого тела, от едва слышных низких стонов, срывающихся с его влажных губ, от знакомого и родного запаха у Леви кружилась голова. Он усеивал жадными поцелуями грудь Эрвина, дразнил острым горячим языком и ласково покусывал его соски, осторожно поглаживал небольшими ладонями твердые мышцы его крепкого торса, будто боясь причинить боль и задеть открытые раны, которых вовсе не было на трепещущем под ласками Леви теле командора, и, убеждаясь в этом снова и снова, капрал скользнул языком ниже, к подрагивающим от нетерпения бёдрам. Проведя кончиками пальцев по вздыбленной ткани в области паха и покрывая поцелуями живот и бедра Эрвина, Леви услышал настойчивое «пожалуйста», низким хрипом вырвавшееся из груди командора и, довольно улыбнувшись, приспустил с того штаны, освобождая возбужденный пульсирующий член. Леви ловко обхватил его ладонью и несколько раз медленно провел рукой сверху вниз, а затем прошёлся по стволу языком, щекоча набухшие вены, после чего сосредоточился на влажной головке. Раздался низкий протяжный стон Эрвина, выгнувшегося на постели и подавшегося бёдрами ему навстречу, а затем пальцы командующего вцепились в чёрные короткие волосы на затылке Леви, настойчиво прижимая голову капрала ближе к разгоряченному члену. Поборов внезапное желание подразнить Эрвина ещё, Леви послушно сомкнул губы вокруг возбужденной головки и рывком вобрал в себя член командующего целиком, заставив того громко вскрикнуть, и ритмично задвигал головой, втягивая щеки и лаская чувствительную головку языком. Эрвин громко стонал, жмурился, дрожащими пальцами перебирал волосы на затылке Леви и хрипло шептал его имя. Движения капрала становились все резче и быстрее, отчего глаза командора широко распахнулись, во рту пересохло, а по всему телу пробежала дрожь. Эрвин издал низкий грудной звук, напоминающий рычание, и кончил, напоследок толкнувшись бёдрами навстречу Леви. Его тело тут же обмякло и расслабилось, голова потяжелела, и когда капрал взглянул на него, вытирая губы тыльной стороной ладони, тот уже провалился в глубокий спокойный сон. — Вот же сукин сын, — улыбаясь, прошептал Леви и, забравшись с ногами в стоявшее подле кровати кресло, задремал, довольный собой.