Баллада о княгине, золотыми нитями плетущей полотно Судеб

На Хрустальном озере было тихо. Всегда — и только ветер свистел над водной гладью, бился в опоры мостов, и хрусталь дрожал в мелодичном перезвоне. Галька холодила пальцы, тянула ладонь вниз. Подобрал её Фэш ненарочно — собрался было по старой привычке пустить блинчики. Но не пустил. Не хотелось. На озере было безмятежно — потому что время в Заставке навечно замерло в одной точке. На озере всегда было по-утреннему солнечно и свежо, и проталины ландышей жемчугом рассыпались по берегу. Совсем как в то утро, когда отец вывел его на опушку Драголиса, чтобы подарить настоящий уютный уголок. Поэтому здесь всегда было спокойно — Заставка была последним напоминанием о том, что когда-то у Фэша было обычное детство. И озеро выглядело так, будто бы отец отошёл на пару минут — поглядеть, появилась ли в пролеске сладкая земляника — и вот-вот должен вернуться. Конечно, он не вернётся — его статуя стоит в подземелье Черновода, в Зале Печальных Камней. Но здесь застыло время. Здесь — отец живой, и мама ждёт их дома. Венец дал им с Василисой новый путь и новое предназначение, спас их от забытья. Подарил возможность учиться и жить дальше. И друзья были с ними, потому что им с Василисой удалось перетащить весь Орден Дружбы в Зодчий Круг — хотя они уже и не надеялись. Всё было спокойно, лучше, чем когда бы то ни было в его жизни. И Василиса была рядом, взрослела и дарила любовь и тепло, превращалась в прекрасную и мудрую женщину. И Расколотый замок действительно был домом, и всё было хорошо. Так отчего же Фэшу казалось, что он завяз, застыл в потоке времени, заперт со всех сторон? Почему было тесно и душно — и даже любимое озеро не помогало вдохнуть полной грудью? Фэш смотрел в водную гладь, против воли замечал маленькие плески, повторяющиеся каждые пять минут, и ему навязчиво казалось, что он в ловушке. Потому что Заставка была петлёй. Воспоминанием, лёгким и безмятежным, остановившимся навсегда и оттого немного мёртвым. И Фэш казался себе беспокойным мертвецом, гоняя от себя кощунственные мысли: если бы его зачасовали — было бы проще. По крайней мере, возможно, его душа была бы свободна (хотя, конечно, скорее бы всего дядя поглотил её до последней капли, чтобы стать ещё сильнее — и никакой свободы не было бы даже в посмертии). Но ведь Василиса могла и не возвращать ему жизнь?.. Фэш горько зарычал, замахнулся — и камешек с громким плеском плюхнулся в воду, руша закольцованность плесков и предсказуемую безмятежность воды. Надо было идти в бурю. В буре лучше всего получалось не думать. — Не помешаю? Фэш оглянулся. Василиса остановилась в нескольких шагах — видимо, была готова тихо уйти, если он попросит уединения. Они были заперты вместе, только вдвоём — и, разумеется, научились друг друга понимать. Провели вместе огромное количество — ха! — времени, и Фэш не мог даже вспомнить, когда они в последний раз ссорились так, чтоб насмерть. А ведь до их венчания он постоянно к ней цеплялся, грубо и обидно. «Катал на эмоциональных качелях», как с умным видом говорила Мари́ в их луночасные встречи — потому что хотел любить, но боялся подпустить Василису слишком близко. В общем — был тем ещё гадом. Он даже не спорил. Он хотел, чтобы Василиса была в безопасности. А Василиса согласилась коротать с ним вечность во временном расколе — и ни разу не упрекнула в былых разногласиях. И Фэш любил её ещё больше. — Мне приятна твоя компания, Василёк. Василиса улыбнулась. Трава шуршала под её мягкой поступью. Василиса, остальская темнота, осторожно перешагивала через ландышевые пяточки́, стараясь не помять ни одного цветочка — хотя, конечно, прекрасно знала, что каждый цветок всегда будет на месте. Её умения в часовом зодчестве поднялись к немыслимым высотам, и звать её темнотой было уже несолидно… Странное дело — Фэш так и не смог подобрать ни одного ласкового прозвища. Самое удачное из сокращений являлось её числовым именем, и Василиса пугалась и злилась, когда он звал её так при посторонних. Разумеется, она, изящная и величественная, не была никакой Васей — это отдавало чем-то топорным и деревенским. Не была и Вассой — из-за остальского писателя, подарившего ей не самые приятные ассоциации. Называть её Лиссой было бы бесчеловечным. А прозвище дать всё-таки хотелось, какое-то родное и домашнее имя. Странное дело — у Фэша не было семьи, кроме Захарры, но было благозвучное сокращение. У Василисы семья была — не самая дружная и приятная, и всё же семья — а домашнего имени не было. Не прижилось. — Ты в порядке? — мягко спросила она, присаживаясь рядом. — Есть причины не быть в порядке? — глухо отозвался Фэш, чуть разворачиваясь так, чтобы ей было удобнее опереться. — Не знаю. Но ты снова смурной. Что тебя гложет? Дурацкое ощущение, что он не может дышать. Василиса пошуршала камешками, ища более-менее пригодный для блинчиков. Прищурилась, оценивая. Неопределённо качнула головой, повела запястьем — и бросила. Камешек бесславно плюхнулся и утонул, и она досадливо щёлкнула языком. — Если сядешь нормально, не разваливаясь, — протянул Фэш, — то будет удобнее метать. И тогда поскачет. — Обязательно, — кивнула Василиса, поджала ноги и мягко улеглась на его плече. — Поговори со мной? — Хорошо, — легко согласился он, и Василиса подозрительно напряглась, предчувствуя подвох. — Как дела у Николь? — Ну Фэш! Василиса нахмурилась, и Фэш тихо фыркнул в её возмущённое лицо. Да. Он знает — она всегда на его стороне. Он может всё с ней обсудить, и она хотя бы попытается понять. Но что обсуждать, если он сам себя не понимает? Если ему самому кажется, что плохо ему от его же дурости? Просто потому, что мирная жизнь расслабила и разбаловала, и её стало недостаточно. — Ты сама попросила поговорить, — лениво проронил он, отворачиваясь к озеру. — И я, как принято в приличном обществе, пытаюсь завязать разговор… Озеро казалось лесным зеркалом, и Фэш вдруг подумал о том, что эррантия в Серебряной комнате была сильнее не потому, что осталась с дядей. Нет. Она была сильнее, потому что точно знала, чего хочет, и шла к своей цели. Чётко, шаг за шагом. У Фэша, вроде бы, тоже была цель. Целый список обязанностей, которые он исправно исполнял, но… — Наводит жуть на Светлочас, — откликнулась Василиса и недовольно вздохнула. — Кажется, госпожа Резникова-мать от её выходок уже готова вешаться. Фэш удивлённо поднял брови. Конечно, будучи маленькой молчаливой тенидой, Николь обладала на редкость взбалмошным характером — какой-то слегка высокомерной спесью, выходившей у малышки очень неуклюжей и смешной; но потом Николь оттаяла, спрятала колючки и оказалась весьма милой крохой. Хоть и страшно необщительной, потому что предпочитала их шумным сборищам тихое перебирание хлама Данилы. Теперь-то понятно — тенида же. Хоть и подозрительно мирная: увивалась за Данилой, молча злилась на Василису… Но её злость и замкнутость были объяснимы — невыполнимый любовный интерес и сестра, из-за которой отец не остался с матерью, и Николь просто не успела родиться… Разумеется, теперь Николь ничего не помнила о своём не-рождении. Той временной ветки просто не существовало — Нортон не возвращался к Лиссе, и Лисса, закончившая обучение в Змиулане, всё равно уехала в Чародол, открыла в себе Дар Камней Настроения в дополнение к Дару Предвиденья, надела корону… А Нортон не вернулся к Лиссе — и Василиса никогда не рождалась в нынешнем мире. Преисполненная тёплой нежной любовью к младшей сестре, она бесплотной эррантией приглядывала за её жизнью. И — никогда не попадалась на глаза. Николь же, взявшая от матери только тонкие мышиные волосы и выразительные серые глаза, во всю ширь демонстрировала Эфларе родной параллели свой вспыльчивый и неуступчивый характер Огнёвых. Пользовалась подаренным шансом по полной и жила как будто и за них, Василису и Фэша, тоже. За ней было интересно наблюдать. — И что на этот раз? — уточнил Фэш, заинтриговано склоняя голову. — Отказывается признавать превосходство часовщиков, демонстративно не пользуется стрелой и всё время сбегает на свидания к какому-то нищему мальчишке из мастеровых… Василиса заразительно улыбалась, так похоже передразнивая отцовские возмущения, и Фэш улыбнулся следом. — Ну, кто-то же из наследующих Огнёвых должен понимать, как работает ЗолМех… — Так а я о чём! — хихикнула Василиса. — Я и отцу говорю, что всё нормально, и Данила, конечно, с придурью, но хороший. А отец отмахивается и злится: «Бу-бу-бу, великий род, родная кровь, первая степень, и на что только эта вздорная девчонка тратит свои таланты?!» — На адекватность, полагаю, — хмыкнул Фэш, откидываясь на спину. — И, вообще-то, Данила тоже часовщик. Просто в пекле он это часодейство видел… после войны-то… По голубому небу лениво ползли кудрявые облака. Василиса обречённо выдохнула — горничная расстаралась, заплетая ей красивые сложные косы, и теперь ей сентиментально не хотелось трепать волосы, вынимая мелкие листья. Рухнуть рядом она так и не решилась, лишь поджала ноги, обнимая колени; и солнце нежно золотило её огненную шевелюру, и васильковые глаза тепло сощурились, когда она подставила нос солнечному свету. Фэш смотрел на неё и думал, что, в общем-то, ни о чём не жалеет. Что если бы ему дали возможность что-то переиграть и изменить, он бы всё равно попросился подойти к гадательному зеркалу и снова бы подписал с дядей Договор. Но при этом ему всё равно чего-то не хватало. А чего — он никак не мог понять. Хотя нет, он понимал. Просто боялся себе в этом понимании признаться. Венец вроде бы должен был научить его альтруизму, но где-то в великолепном плане Предшественника точно был изъян. Фэш продолжал быть эгоистом, потому что его эгоизм его берёг. Никто не позаботится о тебе лучше, чем ты сам — но Время не может быть эгоистично? Время заботится о гармонии во вселенной… …и верующие в Время часовщики продолжали считать себя выше тех, кому часовая стрела была ни к чему. Так почему бы их божеству тоже не быть немного самовлюблённым?.. — Я тебя люблю, — тихо сказал Фэш, будто бы пытаясь доказать самому себе, что он не эгоист. Василиса оглянулась, и огненные косы ударили её по руке. — Что это на тебя нашло? — тревожно уточнила она, хмуря брови. Фэш невнятно пожал плечами — он тоже не понимал. Василиса настороженно напряглась. Поджала губы. Судорожно вдохнула — и осторожно положила ладошку ему на грудь. Шестерёнки её кольца мягко возились по рубашке, и крохотная искра стучала в такт с его сердцем. Кольцо добросовестно сообщало, что он живой. Фэш потратил слишком много сил, чтобы оно могло ошибаться. — Ты чего пугаешься? — иронично уточнил он, скрывая раздрай за ехидством. — А ты чего пугаешь? — вспыхнула Василиса, и Фэш, не сдержавшись, усмехнулся. Возможно, ему стоило бы говорить ей это чаще — но у него не получалось побороть въевшуюся в Змиулане замкнутость. Такое не забывалось — и Фэш по-прежнему ожидал подвоха от каждого проявления слабости. Больше по привычке, чем из-за настоящей тревоги. Шестерёнки едва слышно скрежетали, перестукиваясь. Продолжали жить. — А ведь всё началось с ножа, — пробормотал Фэш и легко сжал василисину ладошку, осторожно касаясь обода кольца. И тоска заела с новой силой. Когда он шагал в зеркало — ничего не держало. Но всё равно — где-то там — осталась целая жизнь длиной в шестнадцать лет, пусть и покорёженная, изрезанная, насквозь и намертво пропитанная страхом, злостью и слезами. Не очень многое — но принадлежавшее ему. Фэш тосковал по тому времени — и злился на себя ещё сильнее. Кольцо Василиса носила на безымянном пальце. Клубочные нити для зодчества она часто плела голыми руками, и кольцо на среднем пальце постоянно цепляло ломкий материал, мешая и портя кропотливую работу. А безымянный Василиса поджимала, наловчившись уводить под прикрытие пясти — и никогда не признавалась, почему бы ей просто не убрать кольцо в шкатулку. Злилась и дулась — но молчала. Фэш не совсем понимал, но никого не спрашивал. Девчонки вообще бывали странными, и ни насмешливая едкость Захарры, ни высокомерная таинственность Дианы ничего бы ему не прояснили. Хочет носить — её право. Не отнимать же подарок? — С ножа? — цепко переспросила Василиса. Фэш смущённо отвёл глаза. Не ожидал, что она услышит, и теперь чувствовал дикую неловкость. Василиса бывала вспыльчивой и ревнивой — и, памятуя, как азартно она дралась на времмах с Маришкой, праведно злясь на неё и её навязчивость, Фэш вдруг подумал, что сейчас она тоже вспылит. На Маришку — и на её чувства — ему было откровенно наплевать. К тому же, Маришка сама лезла на рожон и могла за себя постоять: всё-таки была сильной часовщицей. А Мари, всю жизнь упрямо от стрелы отказывавшаяся, ничего бы этой жуткой ревности противопоставить не смогла. Василисе-в-прошлом — ещё куда ни шло, но Василисе-сейчас — определённо точно нет. А теперь Василиса даже в посмертии достанет, взбреди ей в голову такая мысль. — Неважно, — хрипло отозвался Фэш, не отводя глаз от её лица, зачем-то рассматривая каждую ресничку и веснушку, будто пытался запомнить Василисино лицо до мельчайших подробностей. — Это было так давно, Василёк. Словно в другой жизни. Оставь это там. Василиса тревожно нахмурилась. Возможно, её что-то насторожило (возможно, настораживало довольно долгое время, раз она сочла необходимым искать его в Заставке). Возможно, Фэш и правда вёл себя странно и нуждался в присмотре — но он понятия не имел, как ей объяснить. У Василисы и без того было достаточно дел, чтобы нагружать её поиском одной погибшей остальской часовщицы — не часовщицы даже в полном смысле этого слова, да и Фэш понятия не имел, как Мари погибла, осталась ли от неё хотя бы эррантия? Хотя, если бы осталась — он бы её нашёл. Он продолжал искать, осторожно, в приливы своей безотчётной тоски, которые становились всё чаще и затяжнее, которые всё сложнее было скрывать. Искал вполсилы, чтобы не взбаламутить слухи среди придворных Теней, чтобы не рушить хрупкий нейтралитет, чтобы никто из душ не смог обвинить его в пристрастности к одной из них. Но он был пристрастен и был эгоистом — и то, что он, само Время, не мог ничего узнать о судьбе одной из своих подданных, всё больше злило и пугало, вводило в изматывающее исступление. У него не должно быть границ власти — и эта непреодолимость ввергала его в бессильное бешенство. Василиса тревожно склонила голову, пытаясь найти какие-то ответы в его лице, и отчаянно сжимала его ладонь. Дунул ветерок. Выбившаяся прядь шлёпнулась о её скулу, мешая ей, залезая в глаз, щекоча мягкими концами; Василиса беспомощно кривилась, и Фэш осторожно заправил эту прядь за ухо. Василиса мягко прижалась к его ладони — её щека была живой и тёплой, и тоска медленно откатывалась назад. Фэш потянулся вперёд, заставляя себя жить настоящим, убеждая, что только настоящее его и интересует, что никаких поводов для беспокойства у него нет и быть не может. Василиса любила персики, и её губы отдавали их кислой сладостью. Василиса была намного больше Временем, чем он сам.

***

Хрустальная комната возвращалась во снах. Сны были стылыми и стеклянно-скользкими, в них не было ни звука, ни жизни, и Фэш бродил по бесконечно пустым коридорам и не знал, когда закончится — и закончится ли вообще? — очередное заточение. Он пробыл в Пустоте от силы пару месяцев, для него это было всё равно, что заснуть и проснуться… Заснуть — и застрять в бесконечном кошмаре. Тогда он сбежал в луночас, но теперь Пустота ревниво забирала своё, брала с процентами, и Фэш пытался придумать, как её укротить. Он днями сидел в поистине огромной библиотеке, придумывал новые эферы, делал свой луночас всё продуманней и сложнее, чтобы защитить сон от внешних вмешательств. Бывало, Пустота отступала, не появлялась месяцами — а потом накидывалась со всей накопленной злобой, требуя реванша за ночи покоя. Казалось, этому противостоянию не будет конца — но после дядиной бойни кровожадная комната казалась лишь досадной неприятностью, чтобы Фэш счёл нужным сказать о ней Зодчему Кругу. Он не был беспомощным — он вполне мог с этим справиться. Просто на это нужно было время — его у Фэша было предостаточно. К тому же, всегда наступало утро, Фэша будил приставленный к нему камердинер, и Пустоте приходилось отступать перед солнечным светом. — Проснись и пой, Величество! И Фэш с огромным трудом разлеплял глаза. — Снова спишь, как мертвец, — бросил Марк, подвязывая тяжёлые шторы. — А ты верещишь с утра пораньше, золотце… Первые минуты после пробуждения — самые сложные. Тело, отяжелевшее и окаменевшее за прошедшую ночь, совершенно отказывалось слушаться, и встать с кровати казалось самым сложным свершением дня. Это бесило — в памяти были свежи воспоминания об учебных поединках в Змиулане, после которых ученики расползались по комнатам зализывать раны. Никто из них никогда ни при каких обстоятельствах не показывал, что ему больно, плохо, страшно — за слабость могли жестоко наказать. Следы боевых эферов заживали неделями, порезы от крыльев не проходили до конца, оставаясь тонкими белёсыми шрамами на коже… Так было у всех, и это было их рутиной. Как только Рок встал во главе клана Драгоциев, всё стало лучше. — Ну вот и дал бы мне вольную, чтобы я не верещал, — пожал плечами Марк, готовясь наполнить таз для умывания. — Больно мне охота ходить за тобой тенью и всячески тебе прислуживать. Фэш усмехнулся. Марка ему было искренне жаль — но иметь в слугах давнего паршивца-соперника тешило его самолюбие. — Я бы, может, и дал, — лениво проронил Фэш, шаркая к умывальнику, — да только я знать не знаю, почему Замок в тебя вцепился. Так что придётся тебе пока пострадать да почистить карму. А там, может, Василиса сжалится и отправит тебя на какое-нибудь перерождение. Марк в ответ уставился своими кошмарными чёрными глазами. «Вот сто процентов скажет гадость», обречённо подумал Фэш, но вида не подал, принимаясь размеренно плескаться в студёной воде. Мышцы сводило от холода, но, странное дело — тело становилось послушнее. — Вот ты и признал, — неприятно проскрипел Марк, — что какая-то рыжая фейра могущественнее сильнейшего ученика Астрагора. Фэш незатейливо бросил в него коробочкой зубного порошка — Марк её поймал и состроил самую учтивую морду лица. — Не заговаривайся, — напомнил Фэш, сплёвывая пену. — Ты — эфларец, и она твоя Королева. — Приму к сведению, Ваше Величество, — кротко отозвался паршивец и замер услужливым истуканом. Может, и следовало бы его проучить, размышлял Фэш под медитативное шуршание зубной щётки. Проучить несильно, но весомо, чтобы Марк знал своё место и не борзел. Фэш думал об этом почти каждое утро, потому что Марк не умел сдерживаться до конца — но при всём том, к Василисе со своими гадостями он не лез. Как минимум потому, что что-то между ними произошло в день заточения Астрагора — какой-то разговор или событие, за которое Марк не то, чтобы проникся к Огнёвой симпатией, но признал её силу. С Василисой Марк был учтив и скромен, но если бы золотце начало лебезить ещё и перед ним — Фэш бы справедливо насторожился. Так что Марку сходили с рук многие гадости, и взамен Марк демонстрировал верность и трудолюбие. На него, пожалуй, можно было положиться. Пожалуй, нескончаемая грызня, ленивая и безобидная, делала утро немного лучше и проще. Среди Теней — среди тех, кто считался истинными подданными Времени и наводнял королевский двор и Безвременье — у них с Василисой не было друзей, и знакомое с давних времён лицо радовало и оживляло интерьеры. Придавало этой новой жизни хоть какой-то вкус. Фэш тряхнул головой, выгоняя лишние мысли, и утопил лицо в ворсе полотенца. Сверился с часами — настенные ходики показывали ту самую несусветную рань, в которую Василиса обычно занималась гимнастикой, прячась ото всех в тихом уединённом садике. Это было частью её ежедневной рутины, и Фэш с пониманием относился к её желанию проводить первые утренние часы наедине с собой. (Эти утренние часы Марк обычно тратил на то, чтобы его разбудить — Пустота сдавалась с ожесточённым боем, не отпуская до последнего) У Фэша внезапно появилось свободное время, которое он мог потратить на свои эксперименты. — Скажешь, когда Василиса спустится к завтраку, — бросил он Марку, наскоро накидывая рубаху. — Найдёшь меня в мастерской. — Её Величество уже в трапезной, — помпезно отозвался Марк где-то вне зоны видимости. Фэш замер, в последний момент остановившись перед зеркалом-переходом. Насторожился — что-то определённо было не так. — Что-то случилось? — спросил он, застёгивая манжеты. Кажется, эксперименты придётся отложить до более подходящего случая… — Её Величество изволит гостеприимствовать, — пояснил Марк, выходя из гардеробной. — Зодчий Круг очень настойчиво просил приватной аудиенции, и она не нашла причин отказать. В руках Марка был один из повседневных, но до ужаса пафосных (и потому ненавистных) жилетов, которые Фэш никогда и ни за что не надевал на завтраки с Василисой. Захотелось завыть — к этим жилетам был обязателен удушающий шейный платок. Хотелось проигнорировать хотя бы его — но Василиса наверняка затянулась в корсет. Причиной такой педантичности всегда являлся один и тот же человек. — Ненавижу Огнёва, — тихо прошипел Фэш, но покорно замер, ожидая, пока Марк справится с многочисленными пуговицами. Марк понимающе фыркнул. Официоз с утра пораньше его не радовал почти так же сильно, как Фэша — хоть и по немного другим причинам.

***

…противный, скользкий, мерзкий Огнёв, продолжал костерить Фэш в своих мыслях, издеваясь над блинчиками вилкой и ножом. Присутствие Огнёва — и его мутного дружка-зодчего — вынуждало их с Василисой придерживаться всех дурацких правил этикета, которые они обоюдно игнорировали на совместных завтраках. Они покорно соблюдали правила на обедах и ужинах — но завтрак был их личным временем, маленькой отдушиной, когда они могли побыть друг с другом обычными людьми. На завтраки Фэш спускался в рубахе, а Василиса бегала босиком, убрав волосы в простецкий неряшливый хвост. На завтраке — игнорировалось официальное место с другого края стола, и Фэш подсаживался как можно ближе, чтобы было удобнее общаться. На завтраке слугам позволялась свобода, потому что бесконечное прислуживание угнетало её и его, и они сами накладывали себе еду из огромных блюд, разливали напитки и собирали бутерброды. Завтраки были анархией — и поэтому Фэш был неприятно удивлён, что Василиса согласилась пожертвовать этой анархией в угоду желаниям бедового папаши. Возможно, какая-то её часть всё ещё хотела доказать Нортону: она сильная, она его любит, она достойна быть его дочерью. Фэш искренне считал, что Василиса уже всем всё доказала, что выше неё сейчас только звёзды — но никогда не упрекал. Расти двенадцать лет брошенным ребёнком и быть возвращённым только для того, чтобы стать разменной монетой — такое определённо накладывает отпечаток. Может, даже не меньший, чем отпечаток, оставленный Фэшу любимым дядюшкой. Фэш считал, что Нортон не достоин всей той любви, которую испытывала к нему Василиса. Двуличный расчётливый Дух, который извернулся выйти сухим из воды и остаться в шоколаде. Удобно, наверное, жить, когда твоё Время испытывает к тебе болезненную привязанность. И крайне безопасно. Марк стоял рядом и красноречиво молчал, молчал так, что периодически поворачивающиеся к Фэшу гости чувствовали неловкость и спешили отвести взгляды. Марк был им напоминанием о масштабах игры, в которую заигрался Старший Круг, выбирая Новое Время среди Ключников. Марк, один из погибших — засчитанных в допустимые потери — явно мозолил глаза и бередил какие-то остатки совести; вся неловкость Огнёва, вынужденного лицезреть последствия недооценённых амбиций Мортиновой, которые он не счёл нужным пресекать — весь этот дискомфорт прощал Марку утреннюю грызню и спускал ему с рук запасы пассивной агрессии до конца месяца. — Вот бы вилкой ему в глаз… — мечтательно прошептал Марк, наклоняясь налить новую порцию кофе. Фэш тихо прыснул — мечтать никто никому не запрещал. — Что ты об этом думаешь? — вдруг обратилась к нему Василиса, и Фэш вежливо усмехнулся, пытаясь сообразить, о чём она его спрашивает. Но он так старательно не обращал на Огнёва внимания, а Василиса до этого момента не требовала от него активного участия — поэтому вспомнить, о чём шли разговоры за столом, не получалось совершенно. — О чём я должен думать? — переспросил Фэш, игнорируя раздражённый цокот Огнёва. — Об Остале, — пояснила Василиса и сразу же продолжила, не позволяя Фэшу вставить какую-нибудь глупую колкость. — В смысле, о путешествии на Осталу. Очень хочу нагуляться с Лёшей раньше, чем он станет старым дряхлым дедом… Да и Париж — красивый город. Почему бы не исследовать его современность? Потому что по разным временам они путешествуют только бесплотными духами, чтобы не вмешиваться в ход событий, чуть было не ляпнул Фэш — но Василиса упёрла на него свой синий строгий взгляд, и ему показалось, что за этим желанием — что-то большее. И Миракл сидит здесь не просто так — Миракл, лучший часовой архитектор за последние века, Зодчий, талантливый настолько, что сам Астрагор не побрезговал учиться у него ремеслу. Миракл, вяжущий нити настолько ловко и страшно, что в последнюю войну за его голову назначили одну из самых высоких наград. Человек, чьего мастерства действительно бы хватило на то, чтобы они с Василисой прибыли не духами — полноценными людьми, с прошлым и биографией. Возможно, Василиса уже обсуждала это со своим Наставником — и, возможно, Миракл признал, что всё может получиться. Что они могут появиться на Остале, что она по-прежнему будет Василисой Огнёвой, а он — Фэшем Драгоцием, и с ними будет Лёшка Рознев, якорь стёртому, но существовавшему прошлому… И не будет никаких парадоксов. — Я боюсь, ты слишком хорошего мнения о Париже, — усмехнулся Фэш, доедая блинчик. — Но почему бы и нет? Думаю, мы найдём чем там заняться. «Думаю, раз ты изо всех сил хочешь сделать всё именно так — у меня будут шансы узнать, что произошло с Мари», — мысленно закончил он, не желая поднимать этот вопрос при посторонних. Конечно, он обсудит это своё навязчивое желание с Василисой, истрепавшее ему все нервы не хуже треклятой Пустоты — когда они останутся вдвоём. Вероятно, Василиса с удовольствием его поддержит, когда он всё ей объяснит — про пустоту и невозможность вдохнуть. — Я слышал, — продолжил Фэш, тщательно контролируя своё лицо, потому что не хотел давать Огнёву и его дружку лишних поводов перемывать ему кости, — что в современном Париже живут остальцы, не являющиеся часовщиками, но и не считающиеся простецами. Было бы славно наладить с ними контакт, не думаешь? И Василиса кивнула, ярко улыбаясь — как будто она действительно об этом думала, и Фэш исхитрился подхватить её мысли сразу и на подлёте. Она тут же принялась щебетать, перебрасываясь с Мираклом техническими терминами и своими чаяниями, надеждами и ожиданиями, и Миракл, питая к ней какую-то слабость, мягко качал головой и тихо посмеивался. Огнёв мрачно молчал. Фэш злорадно думал о том, что у него наверняка рыльце в пушку. Что за двенадцать лет изгнания Нортон мог наворотить дел, собираясь сбежать на другую планету и сжечь мосты, руководствуясь тем, что ему всё равно не придётся возвращаться. И теперь василисино желание грозит ему большими и совсем не радостными проблемами. (Возможно, он тоже хочет быть для неё хорошим отцом, и поэтому готов пойти на такие риски). Фэшу не хотелось ему сочувствовать. Фэш думал о том, что им просто надо будет всего лишь найти агрестовскую общину — и там он точно найдёт ответы.