Баллада о княгине, золотыми нитями плетущей полотно Судеб

Чтобы полить плющ, Хлоя залезла на стул. Эта акробатика получалась у неё лёгкой и грациозной, и Маринетт честно признавала: она бы так не смогла. Хлоя не боялась высоты и прекрасно владела своим телом; Маринетт высота тоже не особо пугала… А вот с телом выходила заминка — чувство равновесия работало через раз и с перебоями. Ещё Маринетт — если честно — удивляло, как самоотверженно Хлоя заботилась о всей растительности в пределах её досягаемости. Она не жалела ни «дорогостоящего маникюра», ни «ухоженных рук», и при необходимости могла покопаться этими же руками в земле. При этом напрочь отказывалась от любого другого труда, ссылаясь на тысячу и одну причину — дежурить в паре с Хлоей всегда было сущим наказанием. А ещё Хлоя с цветами разговаривала. Это было немного странно, тревожно и капельку подозрительно, но Маринетт запихивала эти свои тревоги как можно глубже. В конце концов, у всех свои тараканы. В классе русского языка было тихо; до начала занятий ребята вполне себе законно жили лучшую жизнь в лицейских коридорах. Хлоя садоводничала (это было у неё еженедельным ритуалом), Маринетт — пряталась от шума, людей и солнечного, бьющего в усталые глаза света. Сказывался трёхдневный недосып: мигрень стальным обручем сжимала мозг, тошнота тревожным комом засела где-то в ключицах, сердце колотилось как бешеное, угнетаемое маленькой нескончаемой истерикой. — Подруга, спасай! Я точно-точно не смогу это прорешать! Маринетт невольно скривилась: головная боль, яростно реагируя на громкий алин голос, фонтаном всплеснулась куда-то в темечко, слезами выступая на глазах. Горький ком в горле стал больше и плотнее, и Маринетт громко сглотнула, принимаясь неосознанно массировать раскалённые веки обледеневшими пальцами. — Ты какая-то бледная, — насторожилась Аля, инстинктивно понижая голос до шипящего шёпота. — Что-то болит? — Не выспалась, — отмахнулась Маринетт, натягивая нервную улыбку. — Кошмары снятся. Аля нахмурилась. Поджала губы, окинула строгим взглядом — золотистые глаза как-то совсем по-кошачьи блеснули из-под стёкол. Маринетт моргнула — от этого взгляда ей сталось не по себе. — Давай, что там у тебя, — быстро отговорилась она, подтаскивая к себе алину рабочую тетрадку, и принялась судорожно перелистывать страницы. Аля хмыкнула — но спрятала взгляд в очках и тихо-тихо начала жаловаться на дурацкий сложный русский, лишающего её, несравненную Сезар, права на личную жизнь. Личной жизнью Аля называла фанфики, переменчивую тягу к стрит-фото и бесконечные корейские сериалы про мужиков-кицунэ. Маринетт тихо выдохнула. Алины кошачьи глаза напоминали о Нуаре. «Хей, подруга! У меня тут есть жуть какие древние серьги, которые превращают меня в сейлор-супергёрл, и есть напарник-кот; кстати, не могла бы ты связаться с ним через своих кошачьих знакомых? Кажется, Бражник случайно шарахнул нас каким-то проклятьем, которое я не сняла — переживаю теперь, не воет ли и Кот от безнадёги? Ну, раз уж меня так проняло…» Нет, её точно сдадут врачам. А Аля всё-таки продолжила настаивать на своём. — С тобой точно что-то не так, — протянула она, вальяжно откидываясь назад. — Ко-лись. Маринетт независимо повела плечами, отгоняя дурацкие мысли, туманно усмехнулась и принялась черкать карандашом, вставляя пропущенные слова в одном из упражнений. Вернувшуюся бессонницу ничем, кроме неудачной атаки акумы, объяснить не получалось. Развивать тему кошмаров — вязких и мутных, совершенно не запоминающихся, но оставляющих после себя липкую морось на коже — Маринетт не хотела. — Она же на голову пристукнутая, — жеманно протянула Хлоя, изящно спрыгивая со стула. — С ней по жизни что-то не так. Аля оскалилась. Хлоя высокомерно тряхнула своими шикарными волосами и уцокала в коридор — возвращать лейку в кладовку и тщательно отмывать холёные ручки в ближайшей раковине. — Мегера, — неприязненно фыркнула Аля. — Не обращай на неё внимания. — Кто из нас не пристукнутый? — философски отозвалась Маринетт. — Хлоя девять минут убеждала фикус перестать сбрасывать листья. — Это плющ. — А фикус — в коридоре. Хлоя у нас садовод-каратель. Цветы её пугаются и начинают колоситься. — Мда-а, она может… Диалог завял. Аля, бросив свои попытки её разговорить, достала телефон и провалилась в мир смешных рилсов. Может, Маринетт и стоило бы постучать ей по головушке и заставить самой делать свою домашку, хотя бы в воспитательных целях — но сегодня ей совершенно не хотелось устраивать крик. Хотя она давно и искренне пыталась понять, почему бы Але не перевестись в класс немецкого — немецкий у них вроде как считался более лёгким предметом. Да и ругательства на немецком звучали намного эпичнее… Аля обычно оправдывалась тем, что русские ругательства незнакомы учителям и завучам. А ещё — свято надеялась читать Нино Достоевского в оригинале. А Нино, который в класс русского записался «на слабо» от Кима, в отместку мог читать ей Толстого. Они называли это высокими отношениями, и Маринетт им немного завидовала — совсем чуть-чуть. Как саму Маринетт занесло в группу по русскому языку, она честно не помнила, но в общем-то не испытывала по этому поводу особенных страданий. Второй иностранный всё равно бы пришлось выбирать. У русского было неоспоримое преимущество — начиналось на «Адриан», заканчивалось на «Агрест». Тяжёлая голова сама собой клонилась к парте. Маринетт сдалась — импульсивно рухнула горячим лбом прямо в тетрадь. Боковым зрением заметила, как встрепенулась Аля — и сложила пальцы в обнадёживающее «Окей». Поверила ли ей Аля? Навряд ли. Но решив, что за десять минут лежания ничего не произойдёт, боль притихнет и она с новыми силами добьёт страницу до конца, Маринетт малодушно прикрыла глаза, придавленная душной полудрёмой… …ну, или пусть Аля честно пожинает плоды своей безалаберности. Или своими ручками списывает домашку у Аликс. Маринетт чувствовала себя достаточно неважно, чтобы не вестись на алину грустную моську… Дрёма была паршивой. Она не дала ни отдыха, ни облегчения, но хоть избавила от необходимости взаимодействовать с окружающими. Сквозь дрёму Маринетт слышала, как маленький кабинет наполняется голосами. Вернулась Хлоя, лениво, без фанатизма сцепившись с Алей из-за какой-то ерунды (это у них было своеобразным спортом, так что Маринетт, как и все в классе, давно уже в это не вмешивалась). Ввалился Нино, плюхая на парту что-то тяжёлое; из-за этого столешница под щекой пошла приятными вибрациями, а Аля возмущённо зашипела. Они попереругивались на своём шипящем парселтанге, потом захрустели чем-то, застучали — в общем, всячески взаимодействовали, и Аля окончательно вроде как смирилась с тем, что придётся ей строить глазки месье Дюфору и отвлекать его внимание от её отсутствующих упражнений… Появились Ким и Аликс, и шум предсказуемо достиг своего апогея. Ким и Аликс принесли какую-то весть — они почти начали было галдеть, но Аля на всех нашипела, Хлоя сцепилась с Алей, Нино попытался сгладить зарождающийся скандал... Маринетт подумывала о том, что пора бы собираться обратно из лужи в человека — по всему получалось, что урок вот-вот должен был начаться. Принять вертикальное положение казалось маленьким подвигом. Дрёмное марево не хотело рассеиваться, и Маринетт тоскливо подумала об оставленных дома таблетках. Она не хотела повышать дозу... но ей придётся, если её не отпустит. И мама с Алей опять начнут быть гиперзаботливыми наседками — а Маринетт страстно хотела свободы. И пробежаться по крышам: свежий воздух здорово проветривал голову. И было бы славно встретиться с Нуаром и немного пожаловаться ему на жизнь — вот от его заботы она бы не отказалась. Коты мягкие и мурчащие... классные… Адриан пришёл в привычный ему "притык". Хлоя сразу же кинулась ему на шею — она всегда это делала. Обязательно визжа: вроде как привлекая его внимание, но Маринетт настойчиво чуяла в этом вечном визге двойное дно. Маринетт сморщилась; Адриан, привычно здоровающийся со всеми присутствующими, настороженно поднял брови. — Всё хорошо? — мягко спросил он у Маринетт, продолжая придерживать висевшую на нём Хлою. Маринетт робко улыбнулась и мелко кивнула, отмахиваясь от вялой иррациональной ревности. Её щёки обдало смущённым теплом — и она поспешила опустить голову, чтобы скрыться от его внимательного взгляда. Адриан был той ещё песней. Во-первых — и самое очевидное, — он был красив. Приятно и по-юношески: атлетично сложённый, опрятный и ухоженный; Адриан был лицом отцовского бренда и прекрасно знал, что он красив, умел одеваться и подать себя. У него была прекрасная дикция, хорошо поставленная речь и приятный, обволакивающий голос. Он плавно двигался, был вежлив и учтив и прекрасно ладил со всеми в своём окружении, имея в лицее ненавязчивый, но весомый авторитет. От Адриана всегда пахло чем-то уютным и лесным — какими-то травами и отварами, которыми всегда был полон термос в его сумке. Его зелёные, будто ведьмовские глаза всегда смотрели на Маринетт с каким-то весёлым любопытством — у Маринетт не было никаких шансов в него не влюбиться. По крайней мере, своё вечное смущение и восторженно колотящееся в присутствии Адриана сердце Маринетт называла влюблённостью и старательно при Адриане молчала. Ограничивалась короткими фразами — лёгкая нервозность сбивала дыхание и путала мысли, и Маринетт начинала заикаться и нести чепуху. Но её к нему тянуло — и Маринетт не могла объяснить, почему. Почему-то. С ним было уютно: Адриана совершенно не тяготило её молчание. — Она сегодня дохлее, чем обычно, — капризно заложила её Хлоя, утаскивая Адриана к их местам. — Так что не трогай её, вдруг совсем помрёт. Нино мученически застонал. Адриан осуждающе цыкнул, и Хлоя присмирела — Адриан был чуть ли не единственным человеком, к которому она прислушивалась. Ну точно — колдун. Ким с Аликс, которых — очевидно — разрывало от желания присесть кому-то на уши и передать все сплетни любому, кто захочет их слушать, тут же вразнобой затарахтели с новой силой — и в совершенно тех же выражениях. — Хотя ты наверняка уже всё знаешь, — вставил Ким едва ли не на полуслове. — Побольше нашего, — подхватила Аликс. Но энтузиазма они не убавили. Поэтому ещё до прихода почему-то опоздавшего месье Дюфора даже полуспящая Маринетт уже знала — на “Франсуазу Дюпон” идут русские. Почти военным походом — потому что за всё своё обучение здесь Маринетт не видела ни одного события, в честь которого сюда впустили бы людей со стороны. Это был закрытый лицей со строгой пропускной системой, и новость о чужаках — о чужаках-иностранцах! — понятное дело, будоражила. — Тихо, тихо! — прикрикнул месье Дюфор, и все замолкли. — Не драматизируйте, их всего-то… всего лишь шесть человек. — А, ну, нас семь, задавим числом, — оживился Ким, совершенно по-детски поигрывая мускулами. Аля под боком иронично фыркнула. Маринетт — усмехнулась. Она слишком удобно опёрлась на прохладную стену, чтобы участвовать во всеобщей активности — и всё же всеми фибрами души чувствовала, что всё происходящее происходит как-то… неспроста. Её разыгравшееся воображение, подпитываемое драматизмом Кима, рисовало, как что-то будто бы разрывает ткань её мирка, чтобы пролезть в расползшуюся брешь… Аля мягко ткнула её локтём. Маринетт приоткрыла один глаз. Аля кивнула на стол — точнее, на крышку от термоса, дымящуюся терпким, травянистым паром. Маринетт скосила глаза в сторону Адриана — он смотрел на месье Дюфора, почему-то хмурился, поджимая губы, и вяло отмахивался от расспросов Нино, мол не время и не место. Потом. Маринетт сделала робкий глоток — к её удивлению, она сразу же и ясно почувствовала вкус обычного женьшеня*. Было ещё что-то, придававшее бодрящую сладость, что-то, что Маринетт не могла распознать — но вкус женьшеня ощущался ярко и уверенно. Такая яркость знакомого вкуса была очень необычной для мудрённых адриановских отваров. Маринетт понравилось — и она залпом выпила почти всё, что было налито. — ...нет, мадемуазель Кюбдель, — устало, но крайне терпеливо возразил месье Дюфор, — ваши переживания совершенно беспочвенны… — Совершенно! — возмутилась Аликс. — Два Драгоция из шести — это “беспочвенные переживания”! Действительно, чего тут беспокоиться! Последний глоток вдруг встал комом в горле. В голове вдруг стало ясно и пусто — Маринетт даже бы испугалась внезапной перемены… …но у воображаемого чего-то (что будто бы разрывало ткань её мирка, чтобы пролезть в расползшуюся брешь) вдруг появилось лицо. И настороженные голубые глаза. Отлившая от лица кровь холодила щёки. В глазах потемнело; крышка термоса звонко покатилась по полу.