Баллада о княгине, золотыми нитями плетущей полотно Судеб

Полумрак комнаты ощущался всамделишным логовом. Маринетт было достаточно тепло, тихо и мягко в её гнезде из одеял, чтобы почувствовать себя в безопасности. Можно было спокойно проанализировать свой внезапный обморок — и совершеннейшую кашу в её голове. Итак, всё пошло наперекосяк из-за Драгоция. Потому что одного Драгоция она знала очень хорошо — когда-то. Его звали Фэшем. Маринетт мучительно зажмурила глаза. Фэша она считала мёртвым… Почему она считала его мёртвым? У неё были основания так считать. У него были какие-то проблемы. Кажется, в семье. И… почему-то у неё складывалось ощущение, что смерть Фэша была предрешена, но всё равно теплилась надежда, что всё обойдётся. Не обошлось. Фэш был болен? Стало необъяснимо прямо-таки панически тревожно, и Маринетт плотнее завернулась в одеяло. Потому что она знала — Фэш не болел. Во всём была виновата его семья. Дядя. Фэш был сиротой. Когда его родители погибли, дядя взял Фэша в свои ученики и спрятал в своём закрытом страшном замке. Поэтому Маринетт очень удивилась, когда увидела его в лагерном автобусе. Ей было тринадцать, ему — четырнадцать, было лето и они ехали в какой-то русский спортивный лагерь… почему она была в русском лагере? Там ведь лес и… Точно. Лес. Оборотню и дриаде полезно пожить в лесу, а она увязалась просто за компанию — Василиса с Лёшкой ради смеха предложили продлить их практику по изучению русского в спортивном лагере, они — тоже ради смеха — рассказали об этом родителям, а родители решили, что свежий лесной воздух ещё никогда не вредил молодому растущему организму. Кажется, именно её родителей убедила мадам Агрест, вот она-то и умирала в тот год от какой-то болезни и не хотела, чтобы сын запомнил её… увядающей. Маринетт тихо всхлипнула. У мадам Агрест были мягкие руки и приятный, слегка хриплый голос, она поила всю их банду чаем с вареньями и никогда-никогда не ругалась. Мадам Агрест была ведьмой, и, вопреки её мягкому нраву — её сила безжалостно рушила, ломала и сжигала всё, чего только могла коснуться, ввергая мир в настоящий хаос. Прямо как Катаклизм Кота — Катаклизм Адриана. Ведь после смерти ведьмы её дар переходит её потомку, а Адриан был её единственным сыном. Родителей Фэша Маринетт тоже помнила, хоть и очень смутно, лишь образами и словами. Особенно его маму — кроткую уставшую Селену, всегда мечтавшую о дочке и ласково звавшую Маринетт Мари. И Маринетт, любившая Селену, которая учила её разным трюкам и объясняла многие вещи, и любившая её сына, Фэша (с которым они виделись так часто, что были почти братом и сестрой) — Маринетт очень тяжело переживала их исчезновение из её жизни и почти всегда молчала. А мадам Агрест была доброй и тёплой, тоже ласковой, и тоже умела творить чудеса, и у неё был сын. Со временем Маринетт перестала грустить, Адриан её растормошил, познакомил с Хлоей, и Маринетт даже пошла на поправку и проводила с ними всё своё свободное время. Но в лагерном автобусе был Фэш. Маринетт, которой до поездки нездоровилось, которую лихорадило всю дорогу до автостанции, его узнала, и ей почти что стало хуже. Фэш тогда резко развернулся к какой-то девчонке (Диана, её зовут Диана, и она, кажется, фея) и всеми неправдами выпросил у неё какой-то бальзам. Сказал, что лечебный. Бальзам действительно помог — Маринетт становилось с каждым днём всё лучше и лучше, а через несколько лет она и вовсе забыла, что была чем-то больна. Фэша она любила — платонически, как любят лучшего друга или, наверное, брата, если бы Фэш был ей этим братом. Адриана Маринетт тоже любила, но как-то немного по-другому. И где-то к пятнадцати поняла — в более романтическом смысле. Фэш с друзьями не дождался конца смены — исчез из лагеря раньше, как и все ненормальные, принадлежащие его миру. Они общались редко, чаще — по ночам, чтобы не привлекать лишнего внимания, и Фэш, испытывавший к ней такие же тёплые чувства, учил её играть на гитаре и метать ножи. Он научил её общению во снах, он был весьма силён в часодействе, и Маринетт была поверхностно в курсе всего, что с ним происходило. Иногда подсказывала какие-то решения, иногда поддразнивала, чаще — просто выслушивала. Однажды он прислал нож и рассказал, что у него самого такой же. Что нож завязан на их временных коридорах, и если с одним из них двоих что-то случится — второй обязательно узнает. Маринетт тогда посмеялась и сказала, что подобные вещи стоит дарить любимым и любящим девушкам, помогла нарисовать эскиз кольца для Василисы… И Фэш замолчал. Лезвие ножа покрылось налётом ржавчины, которую никакими силами нельзя было счистить, но Фэш был жив, хоть и в опасности, и Маринетт это знала… …потому что в тот день, когда Фэш погиб, лезвие проржавело настолько, что крошилось от прикосновений — как если бы проклятый дар мадам Агрест перешёл к Маринетт. А ночью перед этим он ей снился и говорил, что всё скоро закончится, и за что-то извинялся. Маринетт решила, что это обычный кошмар. Зря. Миг, когда его дух выкинули из тела и временного коридора так, что должно быть — навсегда, она почувствовала. А может, просто была слишком мнительной, накрученная кошмаром и периодически покрывающимся сеткой ржавчины лезвием. Она куда-то побежала — зачем? — выбежала на дорогу, ослепла в свете ярких фар… И Маринетт знает, что был удар. Было марево прерывистого забытья — и было пробуждение, белое, как чистый лист. Потому что она подсознательно не хотела пробуждаться, не хотела, чтобы на этом листе было хоть что-то нарисовано. Что-то, связанное с Фэшем — потому что она его любила, но не могла ничем помочь, и бездействие изводило. Связанное с часодейством, потому что оно связанно с Фэшем, и Маринетт было плевать, что её и без того нестабильный дар затухнет без практики. С даром были связаны воспоминания о мадам Агрест — она не была часовщицей, но была ведьмой, ведающей и видящей. С мадам Агрест были связаны капризная, но верная Хлоя-дриада и оборотень Адриан — светлый, добрый, терпеливый Адриан, словно в противоположность Фэшу (и самой Маринетт) высокий, блондинистый, зеленоглазый. Принадлежащие миру не-людей, они бы постоянно напоминали, что и Маринетт принадлежит другому миру — мерзкому, страшному миру, где вырезаются целые семьи, а некоторые часовщики считают себя вправе губить детей своей крови, чтобы продлить своё существование на целые века. Но Фэш был жив и скоро снова появится в Париже, и на белый лист вновь проступали очертания безжалостно стёртого эскиза. Маринетт бесшумно села в кровати, и жуткий страх каплей покатился между лопатками — точно ли это был Фэш? Она нервно откинула чёлку и замерла, коснувшись своих серёжек. Ледибаг, которой она была, без зазрения совести пользовалась даром управления временем, дремавшем где-то в душе, когда восстанавливала разрушения. Она знала, что Бражник был соперником, но точно не был врагом. Получается, он их учил? Её, побуждая хоть как-то обращаться к своим умениям, чтобы попытки мадам Агрест обуздать её силы не пропали зря. Адриана, которому по линии матери перешёл проклятый дар разрушения и который тоже следовало учиться контролировать. И полигоны с акуматизированными неспроста находились на отшибе города — и неспроста все битвы происходили в свете звёзд. Следовало бы сказать Бражнику «спасибо» — и предупредить о возможной опасности. О том, что опасения Аликс отнюдь не беспочвенны. Маринетт устало откинулась на подушки и посмотрела на часы. Было семь утра, невозможная рань для Стаи — ведь остальское солнце беспощадно к любой магии. Что ж, это объясняло, почему «Франсуаза Дюпон» никогда не начинала свои занятия раньше полудня — и почему в неё не пускали чужаков. Маринетт закрыла глаза и глубоко задышала. Она очень надеялась урвать хотя бы пару часов сна.