Грехопадение

      Торжественно распахнулись двери, пропуская вперед толпы идущих нога в ногу говорливых гостей. Театр принимал их с особым радушием и гостеприимством домашнего очага. Всегда оказывал по-настоящему теплый прием для новобранцев, присоединившихся к общей процессии относительно недавно, с момента вовлечения в актерское мастерство. Приберегал самые лучшие места, с которых открывался восхитительный вид на сцену и одаривал всеми необходимыми удобствами, почестями, лишь бы оставить о себе светлое приятное воспоминание. Он умел видеть, умел слушать, умел чувствовать, будучи наделенным всеми качествами, присущими живому организму. И конечно же, не был далек от понятия "старость", преобразившее некогда мерцающие мрамором плиты, величественную люстру, свисающую цепочкой хрусталиков с потолка, стелящиеся бархатом дорожки до неузнаваемости. Здание давно предполагается под снос, но до сих пор пользуется популярностью.       У дальней стены, под навесом из вывешенных гобеленов, затесался высеченный из гранита бюст. Окропленная местами стертой позолотой табличка, прибитая к гипсовому постаменту, неизменно указывала, какая честь была вверена человеку, чьим именем нарекли столь дивное архитектурное сооружение. Голова, надежно крепилась на массивных плечах. Слегка приподнятая, влекущая к себе пристальный взор зазевавшихся остолопов, смотрела в сторону — прочь от зрительского зала, словно не находила в плывущей, как на волнах, толкучке ничего примечательного или же достойного своего внимания.       Среди разношерстных посетителей, можно выделить тех, кто решил тряхнуть стариной, и тех, кто относил себя к числу самых заядлых ценителей искусства, и даже невзрачных представителей второго сорта, решивших скоротать свой унылый вечер подобным образом. Ничего не подозревающие зрители почетно занимали свои места, дожидаясь прихода виновника торжества. Особенно нетерпеливые персоны время от времени негодующе поглядывали на часы, гадая, куда же мог запропаститься таинственный юноша. Те, кому посчастливилось поймать на себе недовольный, пусть и безжизненный взор, идущий с самых глубин выскобленных глазных впадин, неуютно ежились, а то и вовсе отсаживались на свободные места. Гранитный мужчина, вернее его часть, продолжал воротить нос перед кучкой плебеев, навевая разрушительную исполинскую мощь одним своим присутствием.       Свет погас. До недавнего времени живущие своей жизнью скомпонованные ряды лиц погрузились в темноту. Безмолвную и тягучую, словно болотная топь. Все затаили дыхание, приготовившись внимать каждому шороху. С минуты на минуту занавес раскроется, а от прежнего томительного ожидания не останется и следа.       Струящая бархатом материя, несколько потрепанного материала, находила окончание в самой низине возвышенной конструкции — там, где господствовал сумрак, поглощая и беспощадно раздирая выцветшую ткань на взъерошенные пуховые мотки.       На пересечении двух ковровых дорожек, которые ухабом выныривали, а затем и пропадали в ложбинке меж хлипких треснувших досок закулисья, переминался с ноги на ногу юноша. Всего лишь несколько шагов разделяло его с триумфом скорого выступления, но постоянная константа тревоги, подкрепленная тошнотворно застоявшимся воздухом, не позволяла вздохнуть полной грудью, а лишь попеременно шмыгать носом. Взойдя на первую ступень недобро скрипнувшей лестницы, мальчишечье тельце недоверчиво пригнулось, словно приготовившись обороняться от удара, а сам парнишка прибавил шагу. Только ступив в самое жерло, простучав небольшими каблучками ботинок, которые в последний раз стукнулись друг о друга, преграда, минуту ограждавшая юношу от несметного числа присутствующих, отступила.       Сверженный с поста мрак был вынужден погрязнуть, а затем и вовсе раствориться в наведенном свечении прожекторов, как и затишье мертвого зала, рассеченного градом ликующих рукоплесканий, раздававшихся со всех сторон. Все как один чеканили ритм, громыхая хлопками. И все как один распались на отдельные, уже сбивчивые постукивания и шевеления, пока совсем не смолкли, пристально рассматривая с ног до головы крошечную фигурку подоспевшего гостя.       Сотни, если не тысячи глаз, сомкнулись в одну прочную натянутую тетиву, выпускающую стрелы притворного благоговения откуда-то из темноты. А в это время в раздувшуюся как шар голову врезалась мысль о побеге. Но и ей приходилось барахтаться в чернильном омуте, наткнувшись на выросшие из мрачных воспоминаний обелиски, надписи с которых, немилосердно ударяя о слова, читал басистый отцовский голос.       — "Может на сей раз судьба обойдется со мной более благосклонно, дорогой отец?» —который раз задался этим вопросом Себастьян, и который раз получал столь же очевидное «нет», пролизнувшее сквозь узкую расщелину волчьего оскала. Хотелось взвыть.       Взмах кисти в приветственном жесте, обрисовавший едва ли различимое облако пыли, которую, только успев обосноваться в пространстве, разрезал озорливый луч света, плеснувший из раздвинутых металлических створок. Еще один, абсолютно идентичный своему собрату, расстелил под ногами сияющую золотом окружность, обозначив на сцене центральное место юноши.       Манящая дверь выхода вовлекала в море противоречий. Взгляд страдальчески косил в сторону грубо отесанной древесной породы, посаженной на расшатанные петли. Шестое чувство подсказывало парню немедленно покинуть это место, а затем, немного отдышавшись, заглотнуть столько воздуха, сколько были способны уместить его легкие. Смочить иссохшее горло, к которому подкрался ком рвотного позыва, раздражавшего слизистую. А он все исступленно глядел поверх зрительских голов, расплетая поочередно уложенные петли сумрака, колко въедающиеся в глаза. И этот же самый сумрак укрывал под своим чернознаменным крылом обладателя гремящего в голове голоса. Он здесь. Точно здесь. Завидев юркнувшую к колонне тень, сердце бешено подпрыгнуло. Но ноги будто приросли к земле, отказывались бросаться в погоню, а потому покладисто врастались в пол. Даже не успевшие соскочить слова застряли и стали частью душащей субстанции, отчего получилось выдавить только сдавленный хрип, точно на шею накинули удавку. Нет, это всего лишь игры разыгравшегося воображения. Бурная фантазия.       — "Что же, милостивый папочка, решил лишить своего единственного приемника рассудка и упечь в сумасшедший дом?» — комками мешалась и как-то не складывалась в знакомый силуэт расплывчатая амеба — бельмо на глазу, зато наделавший шуму говор затих, как штиль после непогоды. Себастьян с подозрением уставился на червоточину: разложилась на отдельные филиалы, которых и след простыл. Он недоверчиво фыркнул.       Отвращение переполняло его до самых краев дребезжащего сосуда, плескалось непонятной вязкой жижей, подгоняя желчь ко рту, которую хотелось немедленно сплюнуть. Хотелось, да чувство такта и кодекс аристократа не позволяли. Отвращали и собственное бессилие, беспомощность и безнадега. Отвращали люди, разделенные по рядам, не видящие дальше своего носа ровным счетом ничего вразумительного. Отвращали перебежки струн, спутавшие пальцы, как разросшийся ядовитый плющ, изловивший назойливое насекомое или, в данном случае, живность покрупнее. Обвивали, перекрещивали обезображенные фаланги, покрытые рубцами, вспарывали давно затянувшиеся раны не хуже до остроты наточенного лезвия до тех пор, пока сами не искупались в «лучах славы», облицевав приставленное к плечу древко. Холодное, как заледенелый корень сгнившего дерева, утонувший в вересковых зарослях, и твердое, как выкованная искусным мастером сталь. А он… А что он? Безделушка, из которой можно вить верёвки когда только заблагорассудится. Себастьяна передернуло. От отвращения, как не трудно догадаться.       Смычок, державшийся на расстоянии вытянутым перпендикуляром, спикировал, ведомый слаженно работающими пальцами. Еле слышимо запищали продавленные под нажимом струны, изогнувшись в неглубокий овражек. Корпус инструмента подался вперед, угрожающе уткнувшись в распыленную шею, словно наведенное дуло пистолета, готовое произвести оглушительный выстрел. Однако, неплохое стечение обстоятельств. По спине пробежали мурашки, отклонившись от курса в сторону загривка и там, хороводя сбежавшие капельки пота, разбрелись по плечам. Скрипка едва не выпала из мертвой хватки. Себастьян поймал себя на мысли, что не прочь расколоть ее в щепки. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Матушка всегда бережно относилась к ней. Настолько бережно, насколько может относиться марионетка в руках умелого кукловода. Бережно, боясь навредить, она смахивала осевшие крупицы пыли, выбравшие местом своего приземления залакированную поверхность, вычищала забитые в, простирающиеся на несколько сантиметров, поры и вырезы соринки, посмевшие покуситься на ее чарующий блеск, а сама с отрешенной одухотворенностью держалась в стороне, полная опасений или даже упокоенной в душе брезгливости.       С такой же отстраненностью, она топталась у входа в его комнату, откуда свежесть ночного воздуха, сквозившего из под оконной рамы, доносила приглушенные всхлипы и шуршание смятого, как расплющенное облачко, одеяла, удостоевшего парнишку утешительными объятиями. Мялась, отстукивая незамысловатую, когда-то услышанную ею из ветхого родительского магнитофона чечетку носком облезлых тапочек, не зная, куда пристроить теребящие рукав накрахмаленной сорочки руки. В потемках, пропуская вперед лучик света от освещавшей коридор напольной лампы, она совершала над собой огромное усилие, выбираясь из эпицентра нисходящей, затягивающей воронки сомнений, кружившей прямо перед носом.       Просеменив плавной, даже почти недостающей до пола походкой ангельской нимфы, ее хрупкий точёный стан сокрушенно падал, покоряясь воздушной нежности мягкой перины, рядом с замершем в ожидании телом, казалось бездыханным. Такое происходило неоднократно. Себастьян успел привыкнуть к ее постоянным визитам, к тени, что подобно могучей птице оберегала его от невзгод в разгар пленительной ночной сырости. С виду могло показаться, что это короткое путешествие отнимало у нее все силы, остатки которых еще держали в глазах живой, отошедший от напускной холодности, блеск.       Вызволяя потерявшийся в складках одеяла комочек, бившийся в конвульсиях плача, она запускала пальцы в навострившееся гнездовье, распутывая торчащие во все стороны волосы. Потом прижимала к часто вздымавшейся грудной клетке, обхватывая простор незрелого, но уже потерпевшего кардинальные внутренние перемены естества, и отталкивала языком по небу все ту же застрявшую в голове мелодию. На одном только выдохе, ее лоснящийся шелком голос прочерчивал зигзагообразную трель, доходившую до своего маленького слушателя.       Себастьян неуютно ежился, но попадая в дурманящие лапы Морфея, расслаблялся, изредка хмуря к переносице брови, когда в песне прослушивалась фальшь. Абсолютно незначительная, не перекликающая соприкосновение гласных и согласных звуков, но для чуткого музыкального слуха распознать такое не составляло большого труда, даже находясь на границе между сном и реальностью. Стены дома подпевали, музицировали выложенной в шеренгу кирпичной кладкой. Захватывали звук, удваивая громкость и не церемонясь вонзали в трепыхавшееся тельце, сбрасывая в объятое туманом царство сна. Ветер, буйствовавшая разрушительная стихия, затихал, казалось, пойдя на поводу у усыпляющей колыбельной. И только во мраке заунывной тишины проглядывалось нечто, что с вызовом принимало на свой счет остервенелый пронзающий взгляд.       Матушка бережно относилась к скрипке, к ее важной деловито подтянутой фигуре, как у знатной капризной дамы, к ее истеричному визгу, когда пальцы непреднамеренно задевали струнные ниточки, нарушая безмолвное натяжение. Матушка была частью головокружительной круговерти, замкнутого круга, доводившего до сумасшедшей экспрессивной пляски двух мечущих зол, тянувших за собой след из выученных на зубок молитв. Они отскакивали с такой молниеносной скоростью, что за полетом их светлости и набожности невозможно было уследить, не свернув при этом шею. По началу, прогрызали путь к свободе, встревая в промежутки между куплетами, пока и вовсе не завладевали всем и вся, заставляя мирно покачивающиеся за окном кроны дрожать в ужасе и страхе. Себастьяну ничего не оставалось, кроме как хлопать пушистыми ресницами, сгоняя заволакивающую видимость послесонную негу, с которой владыка сновидений нехотя отпускал его. Он толком не успел опомниться, проститься с надорванными образами, как горячее дыхание у самого уха заставляло дрожь пробрать все тело, прогреметь, щелкнуть столкнувшимися зубами и мигом затянуть брешь — тонкую, легко нарушимую грань между выдумкой и реальностью. Шевельнуться или хотя бы искоса взглянуть на мать не решался. Обливаясь потом он жмурился, беспрепятственно позволяя холодной неестественно изломленной руке вцепиться, опоясать себя, будто готовясь разорвать в клочья. Оцепенело ждал, отсчитывая удары беснующего от безысходности сердца, спохватившись как бы оно не вывело его на чистую воду перед этой одержимой своей безумной идеей женщиной. Голос медленно переходил на угрожающий шепот, больше не переливаясь золотом, а ожесточаясь, надрывно сбиваясь с курса, как судно потерявшее всякие ориентиры. Что-то проживало в этой скрипке, скреблось, обдавало комнатушку смердящим дыханием, выползало и трусливо пригибалось, разинув пасть на ее дитя. Матушка слышала и едва ли не содрогалась в спазме безудержного хохота. Себастьян тоже слышал. Слышал, как его мать медленно, но верно, утопает, захлебывается в водовороте пошатнувшегося здравомыслия, отринув от мирской кутерьмы. Так ли сильно она предана тому, кто занимает главенствующую роль на религиозных атрибутах, тому, кто заведен в рамки с золотым теснением, встречающихся буквально на каждом углу. Тому, кого проникновенно воспевают и одновременно с этим боятся, как стремительно распространяющегося пламени? Так ли сильно она предана Богу, без изначально поставленной цели - откупиться от скопившегося багажа грехов и откупиться от самого Себастьяна?.. ***       Кабинет Глэма, пожалуй, считался самым таинственным и скрытным местом в доме. Неизведанная земля, продолжающаяся далеко за границу огораживающих стен, обшарпанных, но весьма устойчивых. Отдельный мир со своей процветающей культурой, установленными порядками и даже населением, что для шальных, неустанно бегающих в поисках потаенной лазейки глазенок, казалось верхом мечтаний, а план по завоеванию и освоению открывшейся территории недосягаемой, но не менее желанной ступенью. Дернуть, что есть мочи заветную на протестующие проскрипевших петлях дверь, оказавшись на подступи к тому, что зазывало и откликалось где-то на кайме души, рвущейся прошерстить этот закуток от корки до корки. Осмотреться в поисках привлекательной побрякушки, пробежать, дотронуться до всего, до чего смогут дотянуться нетерпеливо машущие в воздухе ручонки и на последнем вдохе плюхнуться в рабочее кресло.       Глэм всегда держал ключ при себе. В любом хозяйственном деле, будь то уборка, стирка или даже готовка, он сопровождал его трепещуще патетичным позвякиванием. Всплеск сказочных фантазий Хеви разгорячал пыл, нагонял не просто азарт, но и самую настоящую жизненно важную необходимость, потребность. Незатейливая игра превратилась для рыжика в самую настоящую охоту. Но на все уговоры Глэм беспристрастно отвечал отказом, и как бы в подтверждение неизменности своего решения, заталкивал предмет преследования все глубже в карман, зная, что согласием подорвет и обречет свой кабинет отбывать оставшиеся дни жизни в обличии руин и разгромленных обломков. Энергичность и безотчетность в своих действиях срезали на корню всю кристальную белизну помещения, а, как мы знаем, металлист не приемлел беспорядка. Хеви с деланной обидой надувал губу.       На последнем повороте ключа с характерным щелчком распахнулась дверь. Действо, истинная суть которого открывалось только Глэму и было подвластно только Глэму. Кабинет дышал живым независимым организмом, и Глэм дышал вместе с ним, вдох за вдохом синхронизируясь с неотвратимой системой единения. Уйма бумажной волокиты набегающих друг на друга числовых величин, в которой любой потеряет голову, лики научно фантастической литературы или новинки детективов, от которых разбегаются глаза и уже не выдерживают сколоченные на века стеллажи. А самое главное - ни одной пылинки, или затерявшегося в изножье стола клочка бумаги. Глэм просиял, заливаясь светом лучезарной улыбки так, что необходимость в дополнительном освещении разом отпала. Настольной лампе пришлось стыдливо посторониться, не справившись с конкуренцией.       Притворив за собой дверь, мужчина автоматически отставил за порог повседневные тяготы, затаившись от всей этой студенистой лужи обыденных забот в недрах своего уединенного уголка. Стены охотно подставлялись под оглаживающие ладони, а предметы внутреннего убранства безоговорочно расступались перед маневрирующей, напевающей себе под нос одну из излюбленных песен тенью, испещренной одной не вяжущейся, но яркой деталью — взрывом солнечных волос, воочию освещавших путь. Глэм любил и доверял своему кабинету, а он, в свою очередь, производил хорошее впечатление, выдавая в хозяине человека образованного, порядочного, с хорошей выдержкой и в нем же залегшей кладезю причуд. Металлист питал особое пристрастие к музыке. Без труда мог просидеть в компании гитар до появления из-под горизонта первых рассветных лучей, а если условия сулили благоприятный исход — намного дольше. Когда не натруждали быт и поддержание дома в подобающем виде, а Вики под действием алкогольного опьянения задерживалась в баре — узком кругу любителей колесить на ревущих во всю свою трубчатую глотку байках. Глэм не был сторонником подобного рода развлечений, но к выбору жены относился с уважением, а в некоторых случаях и заинтересованностью.       Металлист как никогда сосредоточен. Брови к переносице то хмурятся, собирая морщинки на лбу многоступенчатой гармошкой, то вскидываются своим чередом одна за другой, а то и вовсе опадают. С толикой возмущения, расписная любимица вырывается, дыбит невидимую шерсть, тут же приглаженную заботливо, по-отечески. Накренившись с обманчивой безмятежностью, выпрыскивает вялый выцветший аккорд, пока пальцы кривятся, безуспешно группируя струны в комбинации на предпочтительный манер этой своенравной девицы. За слюдяным окошком хрусталика тщедушно теплится надежда. Металлист прикладывается щекой к шероховатым потертостям, обдавших его изморозью застоялого дерева, а следом донесся недовольное предупреждающее рычание. Сегодня она особенно привередлива и неподкупна даже на дежурные ласки. Глэм протяжно вздыхает, пожиная плоды несостоявшегося перемирия и глубокомысленно решает отложить попытки выйти на контакт до следующего раза. Все-таки, инструмент довольно таки прихотлив, не терпит лишних глаз и ушей. По ту сторону двери уже давно слышится неумолимое чертыханье, в котором прослеживается и угадывается знакомая интонация. Сейчас, она приближается все ближе, суетливо, второпях, до тех пор, пока не встревает в перекладинах дверного проема с пренебрежительной просьбой войти. Глэм засветился пуще прежнего.       Затхлый, но от этого не менее упругий воздух, разражается поучительной речёвкой. Металлист трактует материал, разумеющий безошибочную постановку пальцев, что конечно же обходит стороной закипающего от раздражения мальчишку, слушающего наставника вполуха. Положение тела нарушает согнутая в три погибели спина, которая в итоге предается мучительному стону. Гитара свешивается наискось. Глотку дерет от нахлынувшей жажды, а подслащенная духами воздушная масса щекочет, тянет и вгрызается в ноздри. Кабинет надавливает, рассыпается телевизионными помехами и белым шумом, выворачивая наизнанку каждого, кто неугоден ему. Именно он, его завывания в дождливый сезон, его шептания под покровом ночи, его перебивающие друг друга поселенцы… Кабинет — это перебои струн, выбеленные, начищенные углы и рассортированные по своим местам от мало до велика вещи. В общем и целом, рокот пусть и старого, но отлаженного механизма. Шкафы, доверху набитые навесные полки, хлопающие ящики, устланные вереницей мелких трещин, разжеванный, стылый ком рутины, а также побрякивающие склянки медикаментов, распускающие запах психотропного тонизирующего средства, даже через плотно закупоренную крышку…       Вскрытые, опустошенные, они свалены грудой помутневшего стекла и треснувшего пластика, а их участь разделяют неудавшиеся расчеты и прочий мусор, переполнивший жестяное ведро. Увиденное не позволяет подростку просто так распрощаться с обнаруженной находкой. Промелькнувшие в поле зрения однобокие близнецы ампул так и подзывают, искушая рассмотреть их соскобленные таблички наименований поближе. Внимание переключается на их торчащие концы из-под теснившихся бумажных сфер, вымощенных такими же неровностями. Ложные двойники. Несложно перепутать. Ди с интересом вытянул шею, заглядывая за отцовское плечо, как назло заслоняющее весь обзор. Сосредоточенно всматривался в соблазняющее сверкание, рискуя того и гляди быть пойманным с поличным. Ближе, увы, не подобраться.       Металлист активно жестикулирует, рисует искривленные геометрические фигуры, пытаясь подчеркнуть важность своих нравоучений и вместе с тем разрядить обстановку. С заметным облегчением произносит, растолковывает каждое предложение, как будто зубы и язык слиплись патокой и наконец обрели свободу. За прошедший получас, он не удосужился ни разу взглянуть на сына — смотрит под ноги, либо же на надломившейся под его неувядающим взглядом ящик. От такого пристального внимания, несчастный элемент мебели будто бы состарился на несколько десятилетий. Убийственная армада, проплывающая во взгляде, постаралась на славу.       Размашистый ободок ресниц пушиться, топорщится, открывает вид на лопнувшие капилляры, усеявшие глазное яблоко червеобразной выпуклой пленкой. Мужчина страдает бессонницей, а легшие под глазами тени только подтверждают эту догадку и порождают массу новых, еще не получивших ответа. Те наверняка кроются в том, что Глэм так рьяно рассматривает, словно это «что-то» вот-вот испариться, оставив мужчину ни с чем. Только глазом успей моргнуть.       И вот, Глэм вытряхивает последнее, что могло заваляться на подкорке неизгладимой гениальности. Однако, несмотря на это, он все еще полон, как и припрятанные колбы, которые не упускал из вида все это время, надеясь в случае крайней необходимости выплеснуть в себя все их содержимое. Гадкое, маслянистое, брызгающее и искрящее на прожженном языке. Заболачивающее его налетом копоти, обычно оседавшей в чреве каминной топки, и чего-то рыхлого, как комья вспаханной земли. Такое нужное и такое желанное. Особенно сейчас, когда за пазухой нарывает колючая смесь из оголившихся эмоций, против которых металлист ведет не стихающую войну с момента их зарождения.       Ди преисполняется раздумьями, кутается в паутине доводов, сплетенную из полученных наблюдений и задерживает изучающий взгляд на фигуре напротив дольше обычного. Осунувшееся лицо, не спасает от худобы даже набухшая, терзающая отголоски жизни на розоватых щеках усталость. Растянутая улыбка собирается морщинками и до смешного неуместна в сочетании с воспаленными горящими глазами. Отец не ведется на провокации у собственного самочувствия, а сохраняет стойкий нрав, аристократично выпрямив спину, подвязанную тугим узлом из когда-то выработанной привычки. Подведенная под ребра арматура холодит каркасом из сплетенных прутьев, накладывается непробиваемой волей и твердостью характера. Прорывается наружу и выстилает его полностью, цельнометаллической оболочкой. С ног до головы.       В заиндевевшей сердечной мышце полыхнуло восхищение, порывая его зайтись биением колокола. Подросток тряхнул головой, мысленно обругав себя за излишнюю чувствительность. В дальнем уголке разума поднывает, трещит по швам гордость, с которой он не намерен так просто распрощаться. Пораскинув мозгами, еще раз взвесив все за и против, решил не придавать значение лекарственным препаратам, списав все на изнуряющую нервозную работенку. У любого поедет крыша, без успокоительного уж точно не обойтись. А ведь Глэма совершенно не заботит свое здоровье. Чертов кретин! Заметив, что тот ждет от него ответных действий, Ди приосанился, подтянув к зудящему плечу съехавшую лямку. Завозившись, укладывает неподступный инструмент, показавшейся неистово тяжелым, словно тот подбили металлическими вставками, а может и вовсе залили изнутри свинцом. Полностью отмахнуться от грохотавших как гром среди ясного неба подозрений, конечно не удается, так же, как и от свербящего чувства дежавю. Все же, что-то здесь нечисто…       Струнки волнительно забились, цепочкой передавая выбивающее из равновесия колебание. Гитара извергает чахлое, почти беззвучное бренчание, осажденное дозировкой новых, вымученных на худой конец звуков, будто бы для инструмента вот-вот пробьет смертный час. Ди недовольно цокнул подкованной подошвой, а Глэм участливо щелкнул пальцами, мысленно обсчитав количество не увенчавшихся успехом потуг. Глянул на часы — время подходит к концу. — Это не чистый звук, Ди… — замечает профессионал своего дела и невольно опускает взгляд, будто бы сам вернулся в школьные годы отчитывающих его за малейшую оплошность преподавателей. Ди понимает, что вступать в спор бессмысленно. Отец безусловно прав. Прав настолько, что скопище засевших в душе змей оглашается многоголосым шипением. Разбрызгивают яд, основательно выжигая вены и пропитывая смертоносным янтарем все его существо. Аж гадко становится.       Его руки не способны созидать нечто прекрасное. Что-то вызывающее в умах людей слепое вдохновенное притяжение. Руки, вымазанные отпечатками табачного пепла, отвердевавшего второй, липкой от пота кожицей. Такой, что в пору соскребать наждачкой или приспособлением понадежней. Руки болезненно бледные, продолговатые, точно иссохшие, почти мертвые ростки, из последних сил тянущиеся к благотворным солнечным лучам за недостающей энергией, но упорно, избегающие их прямого попадания в затертых карманах джинсов. Хотя, те так истосковались по простому человеческому теплу, что изводили хозяина до мучительных, нестерпимых обсессий, с которыми без дополнительной подмоги, он справится не в состоянии. Стоило ли говорить о непоправимом вреде здоровью, когда тебя самого гложет, разрывает на куски от навязчивых мыслей, учинивших в голове полнейший хаос. Кому под силу разложить все по полочкам, как не пачке дешёвого, но чудодейственного "Wings Silver", который без проблем можно приобрести в любом придорожном ларьке за смешную сумму. Он однозначно стоил того. Стоил, чтобы затянуться в успокоительной сизой мгле. До одури. До спускового щелчка в голове, временно сводящего все отголоски внутреннего голоса, предостерегающего о последствиях, к нулю. Его руки не способны сотворить музыку с той отточенностью и мастерством, как делает это отец. Способны только расчерчивать затягивающуюся пелену на две неравные доли, расходившиеся мутными бесформенными половинками. Будто мазок за мазком, твердая уверенная рука художника накладывала слои краски, вырисовывала причудливые образа, видимые только для тонкой душевной составляющей подростка. Ради этого, стоило позабыть о вреде курения. Стоило позабыть о ненавистной гитаре, найденной когда-то на чердаке. Стоило позабыть о его безуспешных попытках разучить пару композиций, чтобы впечатлить тупоголовых сверстников… Ведь кроме как проходного билета к всеобщему признанию, она для него ничего не значила.       Вот только Ди не находил инициативе отца возобновить обучение разумного объяснения. Запутанные непроходимые лабиринты мыслительных чертогов так или иначе заводили заблудшего путника в шипастые тернии диссонанса. Подобрать ответ не представлялось возможным. Все это казалось абсурдным, несуразным... Уж точно не в отцовской манере. Но он все же повелся на не предвещающую ничего хорошего авантюру, как простодушный сопливый малец. А Ди слишком хорошо знал себе цену.       Подросток не понимал и от бессилия хватался за волосы, сжимал и чуть ли не выдергивал с корнем (портя такую шикарную шевелюру, надо заметить). Неведение пронзало изнутри раскаленными шипами. Разгрызало нависшую над сердцем ледяную корку, в довершение оставив ощутимый кровоточащий рубец. Подросток сжался, едва не схватившись за грудь, будто в ней действительно зияла открытая рана, угрожающая жизни. Как ни кстати, подгнивающие легкие наполнило невыносимым клубящимся жаром и в ту же секунду, они свернулись до размера крохотного зернышка, выбив весь оставшийся воздух. В ушах затрещал звон ударявшего о наковальню молота, а у самого горла затаился хищник, готовый в любой момент броситься с устрашающим рыком и разворотить когтями державшийся на волоске контроль. Челюсть свело от напряжения закусить фильтр, разломить на два несопоставимых обрубка, когда дело будет завершено и подавиться обволакивающей язык горечью до потери сознания. Подальше от кабинета. Подальше от отца. Подальше от себя самого. — Да знаю я! — не выдержал подросток, всплеснув руками от безысходности. Резкость хлестнула отрезвляющей пощечиной. Поднявшаяся волна гневного оживление распустила в глубине души запоздалую совесть. Ди встрепенулся. Неуютно поежился от прошедшего по спине холодка и добавил более снисходительно, — Знаю… — Но продолжаешь допускать все те же ошибки, — неопровержимая истина полоснула по затылку терновой ветвью. От удара невозможно было увернуться даже в собственных грезах, за завесой перегара. Сложив ладони пустотелой пирамидкой, металлист многозначительно продолжил, — Гитара — инструмент своевольный. Требующий к себе особого подхода, но никак не предназначенный для временного удовольствия, в качестве смешливой безделицы.       Ди хотелось провалиться сквозь землю, будучи вдавленным в нее по самый пояс. Во рту, перекатываясь на языке, норовила соскочить пружинистая колкость, вырывающаяся из утроба бурлящей неприязни. Подавить в себе желание съязвить далось с большим трудом. Нежные стенки горла оцарапал наплыв вязкой тягучей слюны с кислотным привкусом. Желудок дает понять, что не мешало бы наградить его чем-нибудь съестным за исправно проделываемую работу. В холодильнике наверняка осталось что-то со вчерашней трапезы. Однако, единственное, что Ди готов отправить в рот с огромным упоением, дожидается в другом, более укромном месте. Мимолетный призрак огоньков, тлеющих облупившимися хлопьями в заливистом вое ветра, мигом стягивает позыв голода в тугую спираль, чему Ди премного благодарен. Неоновые цифры сменяют себя друг за дружкой, словно лиственный убор, обнесенный пластиковыми краями прямоугольного короба. Вот-вот должны прозвучать три коротких, но голосистых писка, прежде чем их надрывную песню не прервет мужская ладонь. Подросток уставился себе под ноги, потупив взгляд. Он в нетерпении испариться, как крохотная песчинка пыли, которой в стенах этого помещения и в помине быть не могло.       Глэму тоже приходилось нелегко. Неуемно повторялись на слуху отрывки сказанного, звучащие для металлиста где-то вдалеке, на удалении, словно проходя через толщу воды. Затянувшееся молчание преображало их в шипящую смесь отзвуков заглохнувшего динамика, играя на клавишах всклокоченных нервов. Впервые за долгое время, у него появилось желание опрокинуть в себя бокал чего покрепче, да пуститься во все тяжкие бессознательного дурмана. Однако, перспектива вернуться в дом поздней ночью пьяным в стельку не улыбалась ему. Скорее наоборот, глядела с укором и неодобрением. Дневной визитер прибавил хлопот. Перестроившийся распорядок все не укладывался в голове. Разграничивал часы, меж которых нелицеприятно мозолились провалы и не состыковки. Едва ли вклинивался перерыв на сон. Да и тот шел неладно, о чем свидетельствовали темные припухшие подглазины и периодически дергающееся веко. Впрочем, старый обалдуй сам виноват. На незамедлительное согласие подростка, держащего на отца обиду, рассчитывать не приходилось, однако, для Глэма то стало приятной неожиданностью. А вскоре, мужчина распознал в подвернувшейся удаче отличную возможность сблизиться с сыном, предпочтя бесконфликтные посиделки слепым порицанием за легкомысленность в использовании инструмента. Но мальчишка явно был не промах. Самая настоящая тайна за семью печатями, выдерживающая исключительную проницательность металлиста. Что же, его планы с треском провалились?       Тишина сгущается, надавливает взъерошенными валунами ваты, которые кажутся не в пример весомее бетонной плиты. Двое светловолосых морщатся, но не находят оптимального пути для продолжения разговора, понимая друг друга на ином, более высоком уровне, против которого противиться бесполезно. В груди с омерзительным гулом и скрежетом отдается шестерня щемящего сердца, с годами обрастающего кристалликами ржавчины. Глэм искренне беспокоится за сына. В разгар последней перепалки, сотни, если не тысячи снимков произошедшего, отобразились на полупрозрачной сетчатке и с тех самых пор неоднократно прокручивались кинопленкой в отделе воспоминаний. Угнетающих фрагментов пережитого, которые нередко пробуждали тупую боль в районе запястья с чувством навязчивого родства. Мужчине навсегда запомнятся застывшие слезящиеся лужицы, подтекающие размазанной подводкой. Вытекающие чернила из опрокинутого им навзничь флакона на белоснежном лоскуте кожи. Чересчур бледной, отливающей серебром, будто мальчишка не от мира сего, а существо, сошедшее со страниц сказок. Глэм исчерпывает все силы, чтобы загладить вину за содеянное, но в роль заботливого любящего папочки вжиться до конца так и не удается. К сожалению, он не может в полной мере обеспечить сына тем, чего и сам был лишен в пору прошедшего в родовом поместье детства. От этого, весящая немало футов тяжесть, накладывается на сердце с новой силой, а то не перестает выписывать кульбиты, побуждая рой потревоженных бабочек запорхать в животе. Мужчина все еще во власти побочного эффекта, однако от проявления простых человеческих эмоций не застрахован.       Раскачивающаяся маятником прядь одуванчиковых волос привлекает его пронзительный кошачий взгляд. Глэм рассматривает выбивающийся стебелек исподлобья, тем самым оставаясь незамеченным. Будто бы действительно вобрал в себя повадки бродячего кота, выслеживающего в окрестностях наживу. Зрачки сужаются под стать сравнению с миролюбивым зверьком. Как завороженный, мужчина проносится пташкой в поле разросшихся соцветий волос, раскинувшейся по округлой макушке золотистой стружкой. И от них действительно исходит аромат чего-то свежего и душистого, даже немного смолянистого, что растаптывает ощущение реальности в пух и прах, а на чудом держащихся затворках вселенной балансирует он — угрюмый дерзкий мальчишка. Притягательный как магнит, как гипнотический источник света для несмышленых мотыльков. Так сильно похожий на него самого, что у любого прохожего, оказавшегося в диапазоне парирующих переглядок, отпадает челюсть в немом удивлении. Схожи как две капли воды, но в абсолютном противопоставлении, различны…       Глэм решается податься вперед, пролетая на крыльях небывалого прилива энергии. Тут же, стоило переступив запретную грань в лице ненарушимой дистанции, выпадает в туманную прострацию с полным непониманием того, что им движет и с какой целью он проделывает этот заставляющий насторожиться маневр. Мужчина отводит большой палец в сторону, поддевая ручьем льющийся пучок и заводит за гладкое, блестящее серебром ушко, намереваясь возвратить негодника к заждавшимся собратьям. «Уж больно тот бросался в глаза», — находит мужчина безошибочное оправдание, но озвучить его перед подростком не в силах, а последний, в свою очередь, потрясен до глубины души, да так, что беднягу парализовало. Бледный, как утопленник! Веснушчатая рябь, разбегающаяся популяцией мелких крапинок, тоже не осталась без внимания и уже становится новым объектом изучения. «Однозначно досталась от Виктории», — заключает Глэм и подытожив наблюдение качает головой. Ди изумленно вытаращился на отца, каменея от одного только прикосновения чародействующих рук. Глупо то раскрывает, то закрывает рот, словно выброшенная на сушу рыбешка, не в состоянии вытолкнуть из себя ничего кроме мучительного кряхтения. Что происходит?       Вдруг Глэм отпрыгивает как ошпаренный. Натужно скрипнули ножки стула, угрожающе покачнув мужчину. Рефлекс сработал безотказно, поэтому металлист с секундой погодя находит точку опоры и восстанавливает равновесие. Пластиковая коробка нараспев переливается всеми кричащими звуками, что в нее заложены. Трезвонит, отрапортовав в ультразвуковой серенаде окончание их обоюдной игры в «учитель-ученик» и замолкает под тяжелым нажимом пальца об кнопку включения. В наступившем затишье, как после прибоя штормовых волн об берег, на лицах двух светловолосых оседает тень недосказанности. Глэм всерьез подумывает наведаться к старому приятелю и за компанию с ним опустошить добрую часть запасов импортного виски. Уж что что, а в отборной выпивке Чес знает толк.       Этой парочке еще предстоит пролить свет ставящей все под откос правды, будучи заложниками своих потаенных желаний…