Resistance

Я вышел из особняка. Здание было похоже на театр, по крайней мере так думали туристы. Эстетично поломанные колоны с красивыми капителями. А на крыше по центру виднелись гипсовые пегасы, застывшие в движении, будто изящно улетающие прочь с этого дна, аж завидно. Керамические лестницы, рассыпающиеся по краям, были скользкими из-за гололеда. Как так вышло? Оставалось только гадать. Это был особняк того человека-жабы, что представлял Ойкаву. Хоть, он и выглядит недалеким, на самом деле является главным и первостепенным олигархом. Дул сильный порывистый ветер. Я не рассчитывал на такой дубак. На моих ресницах лежали клочки снежинок, поэтому, ориентироваться было тяжело, в прочем, как и видеть в целом. Я поёжил плечами, чувствуя, как по моему телу бегут тысячи мурашек. С момента выхода, мне представлялась возможность видеть раздражённое лицо Ойкавы, который отчитывает меня за мою медлительность. Я пару раз чуть не упал, что возможно еще сильнее взбесило его. Кое-как сев в автомобиль я услышал нервный выдох. — «Живой?». — каждый день я проклинал его характер и чистосердечно молился, чтобы его застрелили. — «Ага». Мы поехали. Я называл водителю сложный маршрут, пока Ойкава тряс ногой, оглядываясь в окна. Я попросил ехать быстрее. — «Кто это был?». — я сразу понял про кого он. — «Аристократ». — «Впервые вижу». — «Я тоже», — вру, откровенно вру. Я видел его на выставке ещё до открытия фабрики «Птенцы». — «В следущий раз, прошу, поглядывай за временем». — «Прошу прощения». — он лишь цокнул в ответ. Ойкава Тоору — интересный человек, сейчас он откровенно, не стесняясь, показывает свои эмоции. Но когда ситуация не позволяет, он даже бровью не дернет. Никакого лишнего движения, идеальная ложь и притворство. Он найдет поход к каждому, если тот ему выгоден. Такое чувство, будто, все эти цоканья, тряска ногой и бесконечные вздохи и выдохи — лишь для вида. Он выставляет себя душным и невероятно харизматичным одновременно. Хотя, на самом деле, все это для самоудовлетворения. Показ того, кого бы он хотел видеть снаружи. Его истинную сущность никто не видел и никто не знает. В разном кругу общения и поведение разное. От него сложно добиться похвалы и признания но когда ты все таки этого добиваешься, после его слов ты чувствуешь себя особенным. Слова, манера речи — его главное оружие. К нашему сожалению и к его счастью, он с легкостью может заставить прогнуться под себя всех. Все выгодные ему люди пляшут под его дудку. Будто шаман заставляет плясать змею, постепенно заманивая её в клетку. Он надевает на тебя розовые очки, а после ломает их, заставляя осознать что море, где ты побывал, превратилось в болото. После такого случая, он пал в моих глазах, а я до сих пор пляшу под его дудку до поры до времени. Я все жду человека, который поможет мне избавиться от миража, ломающего меня изнутри. Ойкава — мои наручники. И мне нужен ключ, который освободит меня. Я потерял доверие к людям после того, как встретил того, кто смог бы нас освободить, — как мне казалось, — но Ойкава дал мне лишь оковы. Пусть, я откровенно кричал что был против всего этого, я оказался трусом прибежавшим к ногам Ойкавы. После сегодняшней встречи, я хочу рассказать тебе всю правду. Но так боюсь, я так боюсь предательства. И вот, я снова так застрял в своих раздумиях и мечтах, что даже не заметил, как мы приехали. Во время поездки погода успела успокоится. Дул холодный ветер и стоял густой туман. Мы аккуратно вышли из машины, которая готова была вот-вот развалиться по запчастям. Моё коричневое пальто промокло, как бы не простудиться. Пред обзором стояла главная достопримечательность города — Парламент. Здесь деспотичные буржуи распоряжались жизнями людей, будто играли в куклы. Бело-серое здание было очень широким и высоким, с огромной крышей. Черные входные двери были похожи на врата в ад, а над ними расспологалась надпись «Власть» из золотых букв. Лестница казалась бесконечной, в горле застрял ком. С нами входила еще пара людей. Я уже понимаю что их ждет и надеюсь на то, чтоб их пощадили, отправили на исправительные работы или, хотя бы, в тюрьму. Было жаль девушку и идущего с ней парня. Они выглядели как возлюбленные, такие молодые и невинные, только вошедшие во взрослую жизнь. Как они могли провинится? На их лицах застыло выражение ужаса, они осознавали свою ничтожность перед властью. Сердце сдавило от того, как они крепко держались за руки. Мне стало мутить от того, что я представил их лица, после вынесения приговора, постановленного властью. Время поджимало и я ускорил шаг. Здание делилось на две стороны. Первая сторона — «Мантия», здесь решались вопросы по международным делам, а другая «Ядро» — по внутренним. Мы свернули в сторону Ядра. Спустя нескончаемое количество лабиринтов из белых пустых стен и тысяч дверей, я нашел кабинет «191». По привычке я похрустел пальцами и поправил галстук до того, как зайти внутрь. — «Приветствую, господа!», — толкнув меня в бок, вперёд вышел Ойкава. Я настолько устал, что забыл обыкновенную этику. Это заставило чувствовать себя виноватым. — «Здравствуйте», — я сел на свое место. Все люди смотрели на меня, словно роботы. В зале были, до неприличия, высокие потолки, стояли лестницы, прикрепленные к восьми столам, что находились в этом помещении. В каждом ряду сидели представители разного министерства. Мы сели за стол поменьше, напротив рядов. Я не торопясь присел с левой стороны от Ойкавы и по правую руку от Тсукишимы. Тсукишима — мутная личность. Хоть, мы с ним на одной должности, но наши отношения желают лучшего. Мы ожидали еще около пяти минут, за это время я успел ровно разложить все бумаги и ручки по местам. Возле двери стояли винтажные настольные часы, тикали они громко. Каждый «тик-так» бил по мозгам, хотелось встать, перевернуть часы и растоптать их к чертям. Ещё пару минут и я бы точно сошел с ума. Или это все из-за тревоги? Я быстро ознакомился с делом, хоть, это непрофессионально с моей стороны. Наш новый помощник из отдела кадров завёл толпу граждан, в ней были и те двое возлюбленных — они жались друг к другу, все так же держась за руки. Все в панике стояли в углу прямо на против нас. Большенство из них — молодые студенты. Они смотрели нам прямо в глаза, готовые вот-вот заплакать. Это выглядело как пародия на то, как родители отчитывают свое чадо. — «...Продиктуйте причину, по которой мы все здесь собрались», — не отрываясь от бумаг, сказал Ойкава. Тсукишима встал с места. Атмосфера стала накаленной. — «Толпа служащих вышли на мирный протест вчера утром в четырнадцать пятнадцать. Их задержали в четырнадцать сорок пять и, после, вечером, в шесть сорок, вышли еще пятнадцать человек. Вердикт судьей — десять лет колонии строгого режима. Нужна ваша подпись», — Тсукишима сел на место. Я заметил, что он упомянул слово «мирный», значит, он тоже хочет более благоприятного приговора. Я взглянул на Ойкаву, который смотрел на людей утомленно, в то время как несколько девушек начали плакать. Мужчины смотрели в пол. Все они успели пожалеть об этом тысячи раз. — «Понятно. Но мне не нравится вердикт. Все восставшие должны подлежать к безусловному уничтожению и тогда я все подпишу», — спокойно сказал он. У толпы глаза были готовы выпасть из орбит. Столько целей и мечтаний были разбиты парой слов. Они не ожидали такого. Я не могу представить, что человек чувсвует, когда его приговаривают к казни. Секунду царила полная тишина. Некоторые упали на колени, они кричали, кланялись и умоляли о пощаде. Я смотрел на все это с состраданием, сердце болело, мне было очень жаль их. Один мужчина подошел ближе к столу и начал молить о помиловании. Много раз извинялся, обещал всю жизнь служить ему, клялся, что никогда больше не будет «грешить», зарекался, что всю жизнь посветить его прихотям и будет непрерывно благодарить за милость. Тем временем Ойкава смотрел на это так, будто слушал навязчивую рекламу по радио. Просто встал и ушел, как ни в чем не бывало. Его безразличие пугало. Мужчина кричал ему в след во весь голос. Как только у него связки не порвались? Я смотрел на часы, время было без пятнадцати восемь. Тик-так, тик-так. Все кажется фоновым звуком, мое сознание концентрировалось только на часах. Это было намного приятнее, чем оглушительные крики беспомощных людей. Остальные начали постепенно собираться, я развернулся к Тсукишиме и спросил: — «Что ты думаешь на счет этого?». — он серьёзно посмотрел на меня. — «Что Ойкава непогрешим», — мы смотрели на друг-друга пару секунд. После, он просто сложил вещи и ушёл. Я не понял что он имел в виду под слово «непогрешим». Потом людей насильно вытаскивали из зала, они кричали так сильно, будто это чем-то поможет. Голова раскалывалась, я не мог смотреть на них. В конце остались только эти возлюбленные. Парня потащили первым, девушка толкалась, отчаянно хватала его за руки и пыталась удержать. Она кричала, а потом ее ударили в живот. Согнувшись она не смогла сопротивляться. Я остался один. Я возвращался домой в скорбном молчании. Дороги давно были освещали тусклые фонари, а звезды горели ярче обычного. Я все думал об этих возлюбленных. Эта любовь принесла только боль. Надеюсь, они обретут покой на том свете, если он есть. Снег снова посыпался с неба. Ещё несколько сотен метров и я окажусь дома. Я должен что-то сделать, это не могло больше продолжаться. Я должен заставить Ойкаву заплатить за то, что он сделал. Надеюсь, ты поможешь мне.