Отмеченная Смертью

Похороны Сакумо Хатаке проходили в тишине. Не потому, что толпы скорбящих соблюдали траур и проявляли уважение к умершему, а потому, что похороны были закрытыми. Лишних людей здесь не было. Какаши была уверена, не будь этого ограничения, и всю церемонию пришлось бы «наслаждаться» шепотками. Люди очень быстро могут менять свое мнение, а кумиры по щелчку пальцев превращались в изгоев. Такова психология толпы. Какаши подняла взгляд со своих сандалий и все-таки вперила взгляд в только что установленную каменную плиту, на которой значилось «Сакумо Хатаке» и годы жизни: «3.09.27 Эпохи Деревень — 25.03.55 Эпохи Деревень». Еще имелся эпиграф. Или это называлось как-то по другому? Какаши не знала. И если говорить откровенно, то и знать не хотела. «Нет преданней волка» Было вырезано на бездушном камне. И по мнению Какаши, сюда стоило добавить еще одну фразу — «за что и был предан». Это бы хорошо отобразило то, что произошло с Сакумо. Его предала собственная деревня, отвернувшись и не поддержав в самый трудный момент. «Стоит оступиться, и тебя разорвут на части». Вот что произошло с Сакумо Хатаке. Какаши почти ненавидела эту деревню. Пожалуй, она и мир ненавидела. Вот только люди везде одинаковые, а ненависть — слишком тяжкое чувство, чтобы помочь ей здесь выжить. Скорее, ненависть утащит ее ко дну. А потому Какаши не собирается ненавидеть. Вместо этого Какаши смотрела на камень. Служитель храма закончил читать молитву, и это позволило ей наконец очнуться. Сбросить овладевшее ей оцепенение. На кладбище невыносимо воняло лилиями. Их сладковатый запах почему-то ассоциировался с трупной вонью, которая непременно приходит вслед за разложением тела. Все это совершенно не добавляло настроения. Да и голова уже начинала болеть. И, как назло, день был ясным и совершенно спокойным. Над кладбищем ни ветерка, который мог бы слегка развеять эту вонь и облегчить ее участь. Так что Какаши даже подумала, что канонная идея Хатаке с маской была не так уж и плоха. Ей определенно требовалась защита для своего нежного обоняния, если она не хотела его отбить. Какаши еле уловимо поморщилась и покосилась на Третьего. Вообще, она была рада его решению провести закрытую церемонию. Видеть всех тех, кто раньше уважал, а после этого провала Сакумо стал плевать вслед и шептаться за спиной, не хотелось. Как и их рожи с наигранным сочувствием. — Какаши-чан, — тихо, стараясь не нарушать тишину кладбища, окликнул девочку Хирузен. — Прими мои соболезнования. И помни, что бы окружающие тебе не говорили, Сакумо был отличным шиноби и хорошим человеком, хорошо? — Да, Хокаге-сама, — пробормотала Хатаке, не глядя что на самого мужчину, что на свежую могилу. Хотелось уже уйти отсюда. Покинуть это вынимающее душу место. Какаши уже начинало казаться, что если она останется здесь еще на чуть-чуть, то рискует стать такой же мертвой, как здешние обитатели. А так как снова в чертоги Шинигами ей вовсе не хотелось… Какаши постаралась незаметно передернуть плечами. Несмотря на солнышко, было холодно. И холод этот был нехороший. Потусторонний. Того и гляди — утащит следом. А Какаши было нельзя! Она еще жить хотела! — Я надеюсь, что ты справишься с этой потерей и сможешь наладить отношения со своей командой, — еще совсем не старый мужчина улыбнулся. Ему вообще-то всего сорок пять лет. — Поверь мне, они все хорошие люди. — Я знаю, Хокаге-сама, — откликнулась Какаши. — Я это чую. — Точно, — он добродушно улыбнулся, пряча улыбку в бородке. И Какаши отметила, что глаза у него все-таки были добрыми, пусть и усталыми. — Как я мог забыть про ваш нюх! В том числе и на людей. Третий грустно вздохнул и вновь уставился на свежий холмик земли. Судя по набежавшей на его лицо тени, мысли у него были не самые веселые. Впрочем, встряхнулся Хокаге довольно быстро. — Нам стоит идти, Какаши-чан, — решил наконец Сарутоби. — Мы почтили мертвых, теперь следует почтить живых. — Конечно, Хокаге-сама, — откликнулась Какаши и зашагала следом за главой деревни. Похороны были закончены. За спиной оставалось коноховское кладбище. Которое чуть недовольно шелестело листьями, оттого что девочка не задержалась здесь подольше. Оно бы с радостью приняло еще одну постоялицу. Кладбищу же нетрудно.

***

Какаши спала беспокойно. А еще боялась засыпать в одиночестве. Какаши говорила, что иначе уже не проснется. Паккун, пожалуй, ей верил, хоть еще бы недавно назвал все это бредом, в который верят лишь суеверные старушки. Нинкен вот совсем не суеверный, но даже ему страшно не проснуться. — Я уже имею свой призыв, а значит, я взрослый, — напомнил сам себе Паккун. И добавил. — Я не боюсь! Подействовало не очень. Иногда Паккуну казалось, что Какаши настолько пропиталась запахом смерти, что от нее будут в испуге шарахаться псы Инузука. Если, конечно, встретятся по дороге. Он бы тоже с радостью шарахнулся. Вот только нинкен понимает: если он перестанет ее держать и охранять сон по ночам, она затянет. А ведь Какаши еще щенок! Пусть не такой же толстолапый, как сам Паккун, но это только потому, что люди устроены иначе. Была бы она волком… Паккун вздрогнул и тут же забыл все свои размышления. В стекло с противным звуком скребла ветка. Точнее, Паккун знал, что это должна быть ветка березы*, растущая в саду под окнами. Вот только кажется, что в окно скребут чьи-то не слишком умелые пальцы. Мертвые пальцы. А еще кто-то нашептывал: «Впусти нас». Паккун не двинулся с места. Только поплотнее прижался к теплому боку хозяйки. Так было чуть менее страшно. Хотя сейчас охранять должен он. По комнате распространяется стылый холод. «Это от сквозняка», — пытается успокоить себя Паккун, непроизвольно подбираясь. Готовясь отражать атаку. Вот только что сделаешь теням? Тени неспешно заполняли комнату. Захватывали пространство. Выползали из углов… Какаши свернулась в плотный комок на футоне, тоже ощущая потустороннее присутствие. И тихонечко всхлипнула. Но не проснулась. Паккун знал, она может не проснуться. Совсем. А потому он подобрался и угрожающе рыкнул. И тени отступили. До следующей ночи. *Береза в Японии из-за своего белого цвета коры не очень почитается. Ведь белый цвет — это цвет смерти и траура.

***

В Конохе фестиваль Ханами. Он же «любования сакурой». Или фестиваль цветов. В Конохе радостное и оживленное настроение. Многие улыбались чаще обычного. И иногда даже можно было поймать за этим Учих. Какаши обозревала все это мрачным взглядом. Она не могла дышать из-за наполняющего воздух тонкого аромата вишни. Он не такой сладкий, как запах лилий. Но такой же удушающий. Какаши, кажется, начала ненавидеть цветы. — Пойдем посмотрим! — радостно крикнул улыбающийся Рио и, совсем осмелев от окружающего счастья, схватил Хатаке за руку. Какаши не имела ничего против прикосновений, но не тогда, когда на коже от захвата расползаются фиолетовые синяки. Рио, несмотря на свои более чем скромные объемы чакры, чисто физически был сильнее. И еще не умел рассчитывать силу. А может, просто не понимал. Какаши явно была нужна техника каменной кожи с такими сокомандниками. А еще Хатаке просто необходима маска. С нанесенными фуин. А потому, кажется, придется обращаться к Узумаки. Хорошо, что ей доступны счета рода. — Смотри, какая красота! — восхитился Рио, пока Какаши отчаянно чихала. Душное облако цветочного аромата, стоящее над аллеей, совсем не способствовало хорошему настроению. Хотя у нее изначально с ним было туго. Какаши старательно прятала нос в вороте водолазки и старалась слушать чужие восторги. — Ты представляешь! Хокаге объявил, что планируется салют! — Рио возбужденно взмахнул руками. — Его, кажется, везли аж из самой страны Железа! Чужой энтузиазм откровенно утомлял. Но Какаши старалась его просто пережить. Все-таки не дело это — ссориться с сокомандниками. У нее и так с Обито не сложилось. А может, у Какаши просто анти-талант к общению. Хотя, конечно, раньше она такого за собой не наблюдала. Но как только не изменишься после смерти! — Ты пойдешь? — поинтересовался Рио, все еще возбужденный и оживленный от узнанных новостей. — Нет. Какаши нельзя выходить ночью из дома. Ей вполне хватало наведенных кошмаров. А Рио, кажется, все-таки обиделся.

***

Когда ее посреди улицы схватила за руку Узумаки, Какаши почти не дернулась. И даже не потянулась к кунаю, когда она начала бормотать откровенную чушь. Если честно, эта женщина очень уж походила на сумасшедшую. Какаши не отшатнулась только потому, что… Она, если честно, сама не знает почему. — Как ты вообще выжила, девочка? — поинтересовалась Узумаки уже нормальным тоном. Как будто и не она бормотала секунду назад совершенно непонятный бред. — На тебе печать Шинигами. С таким не живут. — А я вот живу как-то, — почти испуганно огрызнулась Хатаке, стараясь запихать свое разочарование куда подальше. Она, конечно, осознавала, что от Смерти сбежать не получится. Но все-таки надеялась, что это не его послы навещают ее каждую ночь. Видимо, надеялась зря. — Что происходит? — нахмурился Минато-сенсей. Он не понимал, что происходит, а потому нервничал. А еще Намикадзе был недоволен задержкой, ведь они шли оформлять успешное выполнение D-миссии. Хотя своим непониманием он был недоволен больше. Минато-сенсей ненавидел что-то не понимать. Узумаки его проигнорировала. — Девочка, приходи к нам в квартал, как освободишься, — предложила она. — Тебя надо показать верховной жрице. — Хорошо, Узумаки-сан, — согласилась Какаши, старательно давя надежду. Вряд ли даже они смогут что-то сделать с тем, что Хатаке уже принадлежит миру мертвых. Это, как известно, необратимо. Сколько бы воскрешающих дзюцу ни придумали, мертвым не место в мире живых. Сейчас здесь Какаши удерживали только стальная воля да здоровое, не собирающееся помирать тело. Хотя второе и не было такой уж сильной преградой. Узумаки растворилась в толпе, так и не соизволив ответить на вопрос сенсея. А потому, видимо, придется объясняться ей. Какаши вообще-то против. Вот только от нее не отстанут.