любовь иного рода

Ты неспособна на грех В моих глазах.

***

Ты вышел прогуляться, чтобы растянуть испорченные мышцы и насытить свой организм свежим воздухом. Хотел взять с собой Беара, потому что посудил, что выгулять его вечером уже не вариант. Ты предчувствуешь, когда день обещает окончиться тобой, валящимся с ног в постель и предающимся полому, пустому сну. Сегодня один из таких. Он проигнорировал тебя, подбежал к Мисс Гроувз и уткнулся носом ей в колени, получив в ответ очаровательное гоготание. Ты простил Беару его плохие манеры и улыбнулся. Эти двое начали выстраивать подобие взаимопонимания, и на сегодняшний момент нет больше ничего, что могло бы принести тебе столько же радости и облечения. Затемнённый сегмент твоей психики вторит, что Мисс Гроувз достаточно скоро будет остро нуждаться в собаке для эмоциональной поддержки. Ума не приложишь, что это значит. И не слишком это тебя заботит, чтоб ты сидел и гадал. Это недалёкое, беспочвенное трепетание нутра. Ты заталкиваешь его поглубже в сознание и продолжаешь идти вниз по улице. Звонит телефонная будка. Это без исключений та рутинная минута, когда ты даёшь себе отмокнуть во стыде. Ты всё время измотан, ты работаешь, спасаешь и предотвращаешь сплошными неделями без перерывов. Ты молился об этом дне. Всё тщетно. Зовёт долг — долг заботиться о ком-то. Снова. Каждый раз никак не удостоверишься, окупится ли эта забота. Когда окупается, ты излечиваешься. Когда этого не происходит, ты желаешь себя убить. Отвечаешь на звонок, ожидая обыденные шифрования и трафареты речи, которым ты Это обучил. А получаешь ты никакую не обыденность. Машина впервые идёт на контакт таким образом с целью, отличной от поставки номеров. По словам самой Мисс Гроувз, Это понимает твоё к Нему недоверие и признаёт вину касательно поведения в самом начале, когда ты только начал настраивать Его способности и восприятие морали. То, что Машина олицетворяет, что символизирует и о чём напоминает, вовсе не секрет. Когда-то рождённое в любви, Оно убило Нейтана, а следом и тебя. Но если ты усердно так подумаешь, то осознаешь, что всё это время баранку крутили твои руки. Код, что её фундамент, был написан (или, как предпочла бы сказать Мисс Гроувз, сочинён) тобой. Ты мог бы сказать, что ненавидишь Машину. В действительности это всего-то окольный способ сказать, что ненавидишь себя. Прямо сейчас ты ненавидишь Это чуть меньше. Прямо сейчас ты готов перед Ним поклониться, потому что Оно говорит тебе: — ПОМОГИ РУТ. НУЖДАЕТСЯ В ТЕБЕ. Физически она нетронута. Она избрала провести день в убежище-подземке вместе с Беаром и твоим ботанскими примочками, которые будут её развлекать. Имеет ли Оно в виду, что она нездорова ментально? Это правда, естественно. Если выражаться без утайки, то ни один из твоих подопечных не отличается ментальным здравием. Однако о них Машина помалкивает. Попробует ли Мисс Гроувз навредить себе? На неё непохоже: к своему телу и своей душе она относится как к сосудам для Машины, как к ресурсам, посредством которых Это исполняет Божью волю. У всех есть границы, допускаешь ты, и наполовину кладёшь трубку, когда слышишь: — СЕГОДНЯ. ДАТА. Вообще не помогает. Тебе без разницы и ты всё равно заучиваешь слова, ибо есть одна вещь, которую нехотя признаёшь: твоё творение в своём первозданном виде никогда не выражается жеманно. Когда Оно говорит или предупреждает, причина всегда веская. Но пусть не слишком веская в данном случае.

***

На её прикроватной тумбе замечаешь книгу. Ты не таков, чтобы подслушивать или исследовать без допуска, — ну и ирония! как колет! — но на сей раз не придерживаешься привычной милости, не когда слова Машины застряли на твоём уме. Читаешь название и автора, и тогда это происходит с тобой. То, чего не происходило давно: прискорбие ближнего ты ощущаешь, как собственное своё. Цветы для Элджернона, гласит обложка, Дэниел Киз. Тебе так жаль, и ты понятия не имеешь, куда же девать это бесполезное жаль, куда запрятать, какой угол избрать. Ты поделен надвое. Сам ты есть половина одной сущности; другая половина, та, что твои силы и твоё пропитание, половина, которая в лице Адских ужасов сохраняет идеально увеселённый настрой, теперь разбита на мелкие осколки, и нет у тебя затеи лучше, чем пойти за ней следом. Определённая истина тебя добивает: у неё не было передышки. Тебе досталась твоя, разве нет? У тебя были и птицы, и покусанные ржавчиной гаечные ключи, и тихие вечера в пыльном гараже твоего отца, и лимонад, который он делал тебе в награду за то, что ты в очередной раз подсобил. И не смей позабыть о тех четырёх годах райского блаженства, что ты разделил с Грейс. А что досталось ей? Её мать слегла с недугом, лишилась движения и не была способна вырасти дочь. Её первую любовь похитили, изнасиловали и убили (до сих пор нет уверенности, что и в каком порядке), а нашли вот-вот недавно — нашёл Джон. Первая любовь, феномен столь нежный, ломкий и прекрасный в своей незрелости! Ты бы не пережил то, что пережила она. Никакой возможности отдышаться, никакого счастья, втиснутого между. И всё же ты был прав. Некоторым людям не перепадает и четырёх дней. Ты отчаянно жаждешь, чтобы она не была одной из них. — СЕГОДНЯ. ДАТА, — сказало твоё творение. Тогда до тебя не дошло — дошло сейчас. И вновь частичка тебя хотела бы, чтобы не доходило. То было бы неправильно, конечно. Когда одна половина истекает кровью, другой негоже оставаться невежественной об её страдании. Да и потом, ты не терпишь невежество в любой форме. — Ох, Гарри, — слышишь ты и разворачиваешься, встречая свою кровящую половину. И что же только сподвигло её кровоточить в тишине? — Не знала, что у меня будут почтенные гости. Я бы, знаешь ли, прибралась. Более обширным взглядом осматриваешь пространство. И впрямь, комната неряшлива — комната полностью помечена её присутствием. Её особенности и манерность повлияли на потрёпанный интерьер. Другого ты и не ожидал. Мисс Гроувз прыгающей походкой делает шаг навстречу, глаза её светятся знакомым задором — своеобразной заводской настройкой. На мгновение ты приходишь к сумасшедшему выводу: она будто скоро сердечно тебя обнимет, но того быть не может. Не может — так и есть. На полпути она останавливается и осматривает твою руку. Твои пальцы крепче сжимают треклятую книгу. Глаза её всё ещё знакомы, но в худшем из мыслимых тобою проявлений. То же выражение было в них, когда ты сознался, что знаешь, как её сжирает невидимое горе по твоему Богу. Богу, в которого ты не веришь, — Богу, что есть её кости и её кровь. — Как ты…? Мисс Гроувз наращивает дистанцию между вами. Это последнее, в чём она нуждается. Когда вы не вместе, вас двое. Но стоит вам воссоединиться, и вы одно целое. Неужто она не видит, что её несчастье принадлежит не сугубо ей самой? Она мотает головой, пока тело предаёт её. Её трясёт: — Мне стоило где-нибудь её спрятать… Немногое поднимет её с колен сегодня — и на грядущей неделе тоже. Она пустится в поиски не нового, но в поиски старого. Она будет изучать окружение и не примет его за то, чем оно является, а отвергнет за то, чем не может стать. И ты всё это прочувствуешь. Вся её форма будет отбрасывать переживания в виде тепловых лучей, а те попадут на тебя. Ты почтёшь за честь, непременно безумную, странную честь тот факт, что вы эту боль разделите. Ну и что, если малость погрязните? — Оно попросило меня от вашего имени, Мисс Гроувз. Оно попросило меня побыть рядом с вами сегодня. Совсем легонько она зажигается, и вдруг что-то её задувает, как одинокую свечу на праздничном торте: — Что ж, Она… я надеялась, что Она не станет. — Я рад, что стало. Улыбка, которой она тебя одаривает, немощная, как бы прозрачная и деревянная. Но деревянная — это не про неё. Из всех, кого ты знаешь, она обладает богатейшей мимикой, следом за ней — Грейс. Всё наваливается на тебя в один миг: пыль и пепел, что заменяют ей свет слезливых глаз; её суровая осанка и защитная поза; то, как сильно она походит на твою невесту в вопросах духовного характера. Кажется, из всех твоих намеченных планов именно план стать кому-то мужем повздорил с мирозданием и побудил его устроить заговор. Это для красного словца, очевидно же, ведь твоя ценнейшая половина поведала однажды: «…бесконечна и хаотична — и холодна; и никакого замысла никогда не было». И столько в ней было горести, так она была утомлена, когда произнесла с отчаявшимся благоговением: «…по крайней мере, до этого момента». Так она выразила своё восхищение твоими работами, таков её своего рода защитный механизм. Когда от неё оставались одни руины, она вспомнила о том, что на что ты пошёл. Ты пошёл на это, потому что ты — это, ты пошёл на это ради всеобщего блага и ради человечества — и ну просто малейшую долю ради собственной гордыни. Однако она всегда считала, что ты пошёл на это для неё. Не из-за — для. Она думала, она до сей поры думает, что ты её спас. Этот факт вне твоего понимания. Как бы то ни было, знание — могущественнейшее преимущество, и ты им владеешь как никто другой. Ты намереваешься приобщить весь его потенциал. — Идёмте, Мисс Гроувз. Она кротка: — Куда? — В место более мирное. Вам обоим нужно умиротворение, и в его поисках у вас гораздо больше шансов, если будете держаться вместе.

***

Мисс Шоу любит поесть здесь. Тебе не пришло в голову учесть, какую еду Мисс Гроувз более жалует. Тогда ты понял, — и в это интереснейшем открытии разглядел логичность, — что её удовлетворит любое заведение, связанное с Самин. Мисс Гроувз далеко до стеснительной девы; она постоянно уничтожает понятие «зона комфорта» своим «тонким» флиртом и примитивными поддразниваниями. А Мисс Шоу не бестолкова, — это в принципе последнее слово, к ней относящееся, — но ты привык полагать, что она покамест не осознаёт то самое междустрочное, уж точно не в полной мере. Вес всего, что Рут ради неё делает, как Рут на неё смотрит и какими словами говорит о ней, — это всё невозможно оставить без внимания. — Думаю, она уже знает, — сказал ты. Боже Милостивый, ты говорил серьёзно. Ты хочешь, чтобы было серьёзно. Упоминаешь, что в меню есть стейк, который надоумил Мисс Шоу сомневаться в своей вменяемости и даже на минуточку позабыть о Беаре. Мисс Гроувз улыбается; улыбка всё ещё деревянная, но дерево на этот раз промокшее. Сегодняшнее определение прогресса импровизированное. Она насквозь видит твои намерения и не отбивается от твоей заботы. Быть может, опомнилась, что больше себе не принадлежит. Мир Бог знает как давно перестал быть чёрно-белым. Её идентичность более не единолична; теперь она повязана с ближними: с тобой, Самин и даже (так замысловато, завораживающе и человечно) с Джоном. Попробуй это отнять или отречься — потерпишь неудачу. Она заказывает стейк. Его приносят. Твоё блюдо приносят тоже, но это не имеет значения. Часы тикают, и вы оба слышите, так как оба ждёте, окружённые тонким льдом. — Так… — она пускает в голос пустую радость; ты бы легче перенёс её плач. — Это, получается, что… двадцать три года уже? Время — потешная валюта. Тебе нечего сказать, посему прибегаешь к молчанию — искусная стратегия, которой немногие спешат овладеть. Мисс Гроувз осмотрительно и манерно разрезает стейк. Совсем не как Самин, что взяла его меж зубов и поглотила, словно её годами не кормили. Ты признаёшь: такой замечательный контраст умилителен. Она швыряет вилку и нож в сторону, хватается за ближайшую салфетку. Утирает глаза и зубоскалит. Как ребёнок. Может, она им и является на сегодня — им же будет и завтра. Тебе не чуждо то, как устроена травма. В тебе нет осуждения. Ты вовсе не запрограммирован осуждать. Знает ли она? Она обязана знать. С тобой она в безопасности, во что бы «безопасность» ни преобразилась за последние несколько лет. — Да, я склонен полагать, что прошло больше двадцати. — Само число лет старше, чем я, когда… — она смеётся. Её плач всё ещё дался бы легче. — Вы даровитая женщина, Мисс Гроувз, и вы не нуждаетесь в подобных комплиментах. Законы времени в данном случае ничего не значат. И если бы только значили, но это изничтожит всю суть. Время поглощает любимых, но не саму к ним любовь. По этой причине и существует искусство. Иначе Грейс не посвятила бы себя живописи. Ты бы не искал днём с огнём работу её любимого художника. Ты бы в принципе в неё не влюбился. А у Мисс Гроувз не было бы в имении единственной вещи, доказывающей, что Ханна когда-то существовала, — книги Киза. Она записала себя в униженные, ты замечаешь это. Ты потрясён тем, что она смеет думать о себе в границах таких определений. Однако правда: тебе не чуждо то, как устроена травма. Потому, когда она говорит, что её тошнит от регрессии в возрасте, приходящей с каждым пятнадцатым апреля её жизни, ты подаёшься вперёд и дотрагиваешься до её руки, кладёшь свою поверх её трясущейся ладони. Она закрывает глаза — и вот они, долгожданные эти слёзы. Внезапно ты и вспомнить не можешь, как бы ни тужился, почему пару минут назад посчитал, что её слёзы дались бы тебе легче. Внезапно эта идея — одна из тупейших, о которых тебе доводилось размышлять. Вся представшая перед тобой сцена (субъективно, спорно, но в этот нынешний момент истинно) — худшее зрелище из виданных тобою. И ты его выдерживаешь, потому что это мгновение важнее тебя и твоей чуткой натуры. Она доверяет тебе одну-единственную вещь, в которой прежде отказывала: свою обнажённость. Свою уязвимость. Ты не святой, до святого тебе далеко шагать (хотя она и Джон в один привлекательный голос начнут с тобой на этой почве спор), но будь ты проклят, если пренебрежёшь этой чистой, безгрешной вещью, что она тебе вручила. Мисс Гроувз рассказывает о кошмаре, который вчера её посетил, пока твои пальцы продолжают поглаживать её кожу. Она даёт волю слезам, и её голос наполняется хриплостью и водой. Она разрешает себе заикаться, забыть меткость речи и плести путаные словесные клубки. Ты никогда не видел её такой хаотичной и дикой. Видение было простое: ей приснилась Ханна. Никакого сюжета, никаких декораций. Ей привиделось, как Ханну калечили и убивали снова и снова. Она не могла прийти на помощь, потому что была нема и заперта внутри аквариума. Жалкая рыбёшка, комментирует Мисс Гроувз. — Я проснулась в тишине, потому что за все эти годы поднатаскалась не кричать. Да пусть лучше кричит, когда ей только ни вздумается. — Накормила Беара. Он не оставлял меня ни на секунду. Хороший мальчик, хочешь ты сказать. Ты скажешь. После её посетил ещё один. Он был хуже, выдвигает она, хуже любого другого её кошмара. Это был такой сон, на фоне которого блекнет вся действительность. Когда остаёшься с призраком чего-то недостижимого, это гнетёт сильнее, чем участь заново проживать сюжеты своего персонального Ада. Тебе это понятно. Мисс Гроувз снова приснилась Ханна — теперь плюс-минус в летах, до которых доросла бы, если бы выжила. Изображение её скромно улыбающегося лица на белом полотне. Тебе этой боли не познать, и это считается блаженством. Ты, наверное, умалишённый, но ты хотел бы. Ты хотел бы постигнуть каждую жестокую деталь, если это будет значить, что твоя драгоценная половина больше не почувствует себя невидимой. — Я смотрю на девчонок её возраста… — шепчет она, побеждённая, осмеянная, уменьшенная. Гениальная хакерша, вундеркинд, подруга и соратница, но прямо сейчас — ребёнок, изголодавшийся по любви и уважению. Ребёнок, которого в своё время проигнорировали и заткнули. — …иногда так хочется, чтобы они все умерли. Но ещё сильнее я хочу, чтобы умерло каждое дитя, прожившее дольше, чем довелось ей. Она хохочет в приступе ослепительной истерии. Этот звук убивает в тебе всю человечность. — Мне хочется самой разорвать их на части. Ты никогда не грезишь о Нейтане, будто бы его не убило на пароме. Не позволяешь себе. И слишком большой страсти в этом нет, ибо такие фантазии стирают то, что ты имеешь и что разделяешь с другими в настоящее время. Возможно, всё так из-за того что на момент смерти Нейтан был мужчиной в своём расцвете. Ханна даже полностью развившимся подростком не была. Просто дитя, ещё не испробовавшее на вкус спелость жизни и всякую её сложность. Это ужасающе. Злостно. Бесчеловечно. Противоречит всей человеческой природе. Это бессердечно и жестоко, это однозначное зло, это неприемлемый факт и кто же посмел закрыть на это глаза?! Ты смаргиваешь бешенство. Убийство Дентона Уикса или Алисии Корвин или партнёров Сайруса Уэллса по бизнесу теперь имеют под собой почву. Эти поступки ты не оправдываешь и не станешь оправдывать никогда, но ты наконец-таки подобрался ближе к разгадыванию Мисс Гроувз, чем мог мечтать. Ведь чётко помнишь, как задумался, когда она похитила тебя и начала толкать речи о эгоистичности, плохом коде и замысле, что именно должно пойти не так в жизни человека, чтобы он ощутил нужду раскрыть свой потенциал подобным образом. Твоя оценка её личности получилась скомканной и торопливой, обрисованной ужасом, ибо ты смиренно наблюдал, как Мистера Уикса покидает искра жизни. Заявил, что нет ей спасения. Заявил, что она обратилась в монстра. Только ты и знать не знал, что она всё ещё обращалась. Теперь её обращение полностью завершено и не осталось никаких зазубрин. Ты был ему свидетелем, этому ошеломляющему, обезоруживающему событию, чуть ли не чудеснейшей вещи, к которой когда-либо имел отношение. Она расцвела, набралась чуть больше здоровья и избавилась от сковывающего напряжения. Её более не тяготит вся та любовь, которую она готова раздаривать всем. Когда-то давно не нашлось бы никого, кто ответил бы ей взаимностью или попросту принял её подарок. Разве не кошмар это — будучи полной любви, осознать, что мир с тобой не согласен? И разве не героиня она за то, что даже так сумела сохранить эту любовь в глубине сердца? — Полагаю, всё это время вы мысленно перебирали альтернативные развития событий, — говоришь ты, не притворяясь, что понимаешь, ибо тебе никогда не понять по-настоящему. — Я знаю, что вы бы променяли жизнь в этой версии на любую из тех. Она читала Киза в память о Ханне, это бесспорно. Но тебе любопытно, стоит ли за этим большее. Стоит ли за этим попытка превзойти течение времени и провести хоть один лишний день в роли ботанки всея класса Сэм Гроузв. Мисс Гроувз силится улыбнуться тебе так, чтобы улыбка не была безжизненной ложью во благо: — Да, я бы всё отдала, чтобы жить в одной из них. Однако… — резко контрастируя с собственным состоянием, она игриво наклоняет голову и даже тянет ухмылку, пусть и изнурённую, будто она неоперабельный пациент, уставший умирать. — …случись всё по-другому, я бы не встретила тебя. Эта женщина, она… Этого быть не может. Люди не таковы. Человечество не таково! Но она именно такова — и кем же её считать в свете этого? Она образ из твоих мечтаний. Её улыбка полна невыпущенных слёз, невысказанных исповедей и немых проклятий под покровом ночи. Улыбка не деревянная, но ты, глупец, легче перенёс бы дерево. Смех разваривается в глотке, бурлит, словно злящееся варево. Ты не уверен, что она усмотрела смешного. Не уверен, что смех этот связан с юмором. Её ломает вновь. Ты выискиваешь её взгляд и видишь на дне её глаз, дремучих и влажных, что она рада вот так ломаться. Этого быть не может. Невозможно. Это сумасшествие, переходящее границы. И это абсолютно в её стиле. Потому что она исключительна. Комкаешь скорый ответ, дабы не дать своим жизненным силам разлиться вместе со слезами: — Ох, вы не обязаны… — Это правда. Наигранно беспечная, она скрещивает руки на груди: — Я бы не нашла дорогу, ведущую к тебе и к Ней. Будто ты конечный пункт назначения её жизни. Будто здесь ей суждено быть. Её лучшая подруга, её первая любовь — или то, что от неё осталось, — разлагается, обсыпанная тремя метрами земли, и тем не менее она сидит напротив тебя в любимом заведении её любви уже последней, пылко споря о том, что ты волшебнейшее случившееся с ней событие. Что её можно считать везучей. Всё это нельзя считать верным, но по её велению любые несуразности встают на свои места. Ты выуживаешь из кармана красивую нежно-голубую тряпочку и чопорно начищаешь очки. — Сомневаюсь, что мы сможем стать достаточной компенсацией. Мисс Гроувз прелестно кривит носом: — Конечно не сможете. С мёртвыми состязаться без толку, правда же? Но, учитывая все факты, думаю, я хорошо справилась. Мама бы даже погордилась. Сахарный, душистый парфюм пахучей бомбой взрывается в твоей голове при упоминании её матери. — Что меня в вас поражает, Мисс Гроувз, так это ваша вера в то, что вы делаете. Иной раз она граничит с безрассудством, но функцию выполняет. Её настрой сделался сардоническим. Тебе это не нравится. — Пришлось пройти долгий путь, не так ли? Очень много поступков было совершено без видимой на то причины, а я и не подозревала, что однажды пожалею. — Не буду отыгрывать, будто понимаю эту проблему, но мне кажется очевидным, что вы восстановились быстрее, чем можно мечтать. Обычно мечтают о восстановлении в принципе. Мисс Гроувз оживляется. Ты представляешь, что, будь она собакой, её уши комично встали бы колом. — Может, вы и думаете о себе как о ком-то низшем, но это вовсе не так. Вы благородны. Её благородство проявляется при безумных, неузнаваемых обстоятельствах, но оно есть и оно торжествует. Его сияние пробивается через многие слои старой, закостенелой грязи. — …и сильны волей. Я даже скажу: сильнее меня. Она хлопает ресницами и театрально охает: — Тебя? Ну и ну, Гарольд! Умеешь ты польстить. Её привычка дурачиться оседает на сердце, вызывает боль. Такую боль ты примешь с распростёртыми объятиями. — Если бы подобное случилось со мной, я бы мог и создать Самаритянина, а не противостоять ему. Заявление врезается в Мисс Гроувз, как вагон метро. Чем больше она обдумывает, тем больше смысла различает. Через какие-то секунды оно возводится в статус непреложной истины. — А если бы меня не нашёл ты, я бы стала его интерфейсом. Стоило самому догадаться. — Неужели? — Ты не думал об этом? Разумеется само собой. Разумеется само собой. Разумеется само собой, ибо там, где будешь ты, будет и она. Твои губы растягиваются в глупейшей, милейшей и в то же время скромнейшей из улыбок: — Значит, мы бы повстречали друг друга в любом случае. При прежнем положении вещей сама эта мысль была бы до смерти устрашающей. Её было бы достаточно, чтобы устроить панические атаки и подтвердить, что твоя паранойя совершенно логична (ты знаешь — это не так). При положении нынешнем мысль разгорается внутри тебя, разбрасывая угольки по всему твоему существу, твоему центру, твоей сути. Эта мысль теплится, потому что она знакома, как бывает знаком отчий дом. В том причудливом измерении ты бы не походил на себя, но она сохранила бы свою инаковость, свою исключительность. Она бы стерегла тебя. Стерегла бы твоего покинутого Бога, готовая сорваться по первому Его зову. Абсурдность твоей реакции не скрывается от её проницательности. Её это до ужаса забавляет, да так, что вот-вот выпрыгнет из своих джинсов от восторга: — Некоторые годы назад я бы ни за что не догадалась, что подобная перспектива может вызвать что-то кроме трепета. — Что ж, Мисс Гроувз, — тянешь ты, и твои щёки уже побаливают от широты стольких улыбок, — всё развивается. Развивается — а как иначе? Единственная перспектива, вызывающая трепет, — это перспектива потерять её. И сама только вероятность, что в какой-то альтернативной реальности существует версия Гарольда Финча, что не встречала Мисс Гроувз и никогда не встретит, пугает тебя. Ты не знаешь, как без неё быть, и в этом ты наконец с нею поравнялся. С начальной точки, с первого дня, с Дня Икс она не знала, как быть без тебя. И пока тебя не встретила, не была вовсе. Она научилась быть только с тобой. И в этом ты наконец с нею поравнялся.

***

Вы говорили, говорили, говорили. Темы ваших разговоров имели широкий профиль, и это нисколько тебя не удивляет. В одну минуту атмосфера была серьёзна и грустна, ибо обсуждение сосредотачивалось на Ханне и Трэнте Расселле; в другую — на сюжете, который приснился Мисс Гроувз пару дней назад. Она ликовала, делясь тем, как Шоу попыталась её убить, потому что Беар, принявший взятку в виде нездоровых закусок, провозгласил её фавориткой. После вы затронули мироздание, вину и индивидуальную ответственность, живопись. Такое чувство, будто вы коснулись всего, что когда-либо существовало. Ваши взаимодействия роскошные и всепоглощающие. Вот бы им не было конца… Вы забрали Беара — перед походом в закусочную оставили его с Мисс Шоу, потому что Мисс Гроувз настояла, что так будет лучше для него, а ты не спорил — и решили выгулять его в Центральном Парке. Людей на улице много. Это должно нервировать, но не нервирует: у Самаритянина полно подданых-американцев, которым нужен присмотр, и до странной парочки, выгуливающей странно-умную собаку, ему дела не будет. Ты позволяешь себе расслабиться. В любое другое время суток ты следишь за больной ногой, игнорируешь боль в пользу продуктивности. Теперь полностью отпускаешь себя. Скорость шага уменьшается в два раза. Мисс Гроувз не колеблется, берёт в руки поводок Беара и шагает впереди, создав между вами расстояние достаточно маленькое, чтобы ты не возражал. Всё ещё смешно. В прошлом ты возразил бы именно о расстоянии слишком маленьком. Почти гогочешь. Да, вселенная бесконечна, хаотична и холодна. Да, у неё нет никакого заготовленного замысла. Но что-что, а замечательнейшее чувство юмора у неё есть точно. Ты не видишь — ты чувствуешь, как Мисс Гроувз останавливается. Затевает светский разговор с незнакомкой — женщиной среднего возраста, тёмные волосы. Эта женщина будто бы вежлива и харизматична, либо Рут настолько хороша как актриса. В какой-то момент она бросает диалог и с умилением обращается к Беару. Женщина улыбается, обменивается редкой шуткой и проходит мимо неё, потом — мимо тебя, награждая знающей улыбкой. Ты улыбаешься в ответ и спешишь нагнать Мисс Гроувз. — Что это такое было? Она хихикает в ворот своей кожанки: — Это, эм… это была Анжела, если я правильно запомнила. Думала, что ты мой дядя. Лишить тебя дара речи сложно. Кем бы эта Анжела ни была, у неё получилось. Полагается почёт, думаешь ты. — И вы сказали… — Смеёшься, Гарольд? Ничего! — Она ржёт, как малое дитя. — Дядя Гарри. Я сто процентов буду тебя так называть. Навеки вечные, не отвертишься! Ты сдуваешься. Только полушутливо, между прочим: — Пожалуйстаненадо. Всего лишь смеётся. Беар солидарно лает. Так он уже выбрал, чьим союзником будет. Ну и отлично. Ты возобновляешь шаг. В этот раз Мисс Гроувз копирует твой темп и велит Беару сделать то же самое. Вслух не благодаришь, но знаешь, что она всё равно тебя услышала. Теперь она не спокойна, но спокойней. Тени прошлого до сих пор преследуют её, наступают ей на пятки в эту самую секунду. Всё то, что она совершила, чего не успела совершить, все те люди, что пожинали плоды её заблуждающегося высокомерия. Ты не столь самонадеян, чтобы уповать, что тебе удастся избавить её от принадлежащих ей одной тоски, печали и стыда. Но ты здесь затем, чтобы облегчить симптомы и сделать бытие человеком выносимей. Это ценно. Да что уж там, она искренне этим довольна. Она не просит ни о чём большем, ибо для неё не существует такого явления — чего-то большего, чем сущность тебя самого. Ты — её единственный эталон, единственное мерило, в твоих руках полная монополия на придание формы всему, что её окружает. Ты торжествуешь, что растил тебя не просто какой-нибудь мужчина, но твой отец. Человек любого другого воспитания рассмотрел бы в этой эксклюзивной возможности ключ к власти, а власть красна и беспощадна. Голодна. Ты же рассмотрел в ней приношение. Ты был её эталоном с момента, когда ей на глаза впервые попался твой код, твоя серенада, как она любит выражаться. Ты был её эталоном — даже когда был враждебен и резок, когда игнорировал её всю целиком. Твоё к ней отношение было более чем оправданно в начале (ты бы не чурался наречь его проявлением доброты), но после определённой точки невозврата оно сжалось и продуктом дистилляции явились чистая обида и желание насолить. Даже тогда. Даже тогда она видела тебя как собирательный образ всего лучшего в тебе, в то время как ты изучал её с хирургической дотошностью, отбирая худшее. Долго это не продлилось. Всё-таки ты не терпишь невежество в любой форме. Тебе позарез нужно, чтобы она осознала, что быть в твоём обществе безопасно. Тебе чудится, будто осознаёт. Ты сопротивлялся ей, обрекал её на изгнание и запирал в клетки метафорические и клетки настоящие. Ты прикреплял к ней устройство, бьющее по конечностям током. И тебе всё равно чудится, будто осознаёт. Если позволишь разуму уйти в свободное плавание, тебя окружат нескончаемые вопросы и по итогу доведут до безумства. Вопросы по типу «что вам такое известно, что загадка для меня, позволяющее уверовать?» и «почему вы выбрали меня?» и «почему вы сейчас здесь и готовы остаться до самого конца?» Всегда можно спросить Мисс Гроувз, конечно же. С чего начать? Вариантов слишком много. Лучше не начинать вовсе. Вот уже почти похоронив эту идею, понимаешь, что начинать вообще нет нужды. Может, потому что ты — это она, а она — это ты. Может, потому что её ответ, как ни странно, имеет прямое отношение к сегодняшней дате. Она останавливается — ты останавливаешься. Беар оборачивается вокруг её ног и расслабленно пыхтит. Она глядит на него сверху вниз, и в глазах её мягкость, какую хранят, пока не наступает момент удержать крылья бабочки меж кончиками пальцев. Она наматывает поводок на сжатый кулак: — Все эти годы я была готова встать на твою защиту по одной ясной причине. И когда ты называл меня одержимой женщиной не в себе, когда говорил, что я опасна. А я — соглашусь — на тот момент правда была. И причина не только в моей вере в твою Машину или в тебя. Причина в одном простом, недвусмысленном факте, за которым нет никакой сентиментальности. Затаив дыхание, ты ждёшь. Задохнёшься и упадёшь в обморок, если потребуется. Мисс Гроувз нежно треплет Беара — это действие напоминает ей о чём-то. О ком-то. — Если бы двадцать три года назад ты, Шоу и Громила оказались рядом, то помогли бы ей. Ханне. Вы бы послушали меня. Никто не слушал. Но ты бы послушал. Ты слушаешь. Всё верно. Ты слушаешь внимательно, и пусть это не подразумевает, что вы всегда обо всём согласны, ты стараешься обдумывать. Это не значит, что ты не твёрд или менее убеждён в своих истинах, но иногда чуть-чуть гнёшься тут и там. Это тебя не погубит — не с ней. То, как её глаза сияют тебе, лишь тебе одному, раскрепощает. — Мисс Гроувз… — И ты послушал сегодня, — её голос дрогнет, вновь зачерпнувший воды. — Я не знаю как. Я не знаю почему. Допустим, она недогадлива о первом, но она прекрасно знает о последнем; взять и не сказать что-то в равной степени драматичное и чистосердечное — это попросту не про неё. Она обязана знать. А как же ещё? Это жизненно необходимо, это сродни долгу службы — признать, чем вы друг другу приходитесь. Она признала, когда ни ты, ни она не были подготовлены услышать это, принять это и с этим жить: «я лучшая подруга, лучшая напарница, что у тебя когда-либо будет». Она была в точности права. Она была болезненна, злопамятна, сделана козлом отпущения, травмирована, ослеплена фанатичностью — и она была права. К тебе только что перечисленное относилось не полностью — и ты со свистом промахнулся. Её наблюдение гениально, потому что оно прошло проверку временем. Тогда она произнесла вслух то, что мироздание отложило на потом. Она поделилась пророчеством, вымостила дорогу, по которой отныне ты шагаешь вместе с ней. Но не упомянула важнейшую деталь: почему. Почему она, а не Нейтан или Грейс или Джон — или кто-либо ещё, кого мир был готов принести тебе в жертву. Это она и никто кроме из-за превращения, которое она претерпела. Мучительное перерождение стало её спасением. Старая кожа собиралась в складки у ног, словно мятая одежда, и сгорала, пока она сбрасывала остатки. Да, то, что она сказала, гениально. Вот только она не досмотрела одну мелочную ошибку, и никто из вас — уж точно не ты — об этом не подозревал. Сказанного не изменишь, но ей стоило бы уточнить: «я стану…» Беар устал без движения. Он поводком волочит Мисс Гроувз за собой: его внимание привлекла белка. Любуясь тем, как она, запыхавшись, смеётся над его неуклюжестью и торопливостью, ты насчитываешь три главные вещи, которые должен озвучить. Она была права. Она стала. И ты не знаешь, как без неё быть.