любовь иного рода

Я всегда была влюблена в тебя. Различил ли ты это уже в нашу первую встречу?

***

Джон вспоминает. Он ничего не говорит. Не ставит никого на уши и не смущает тебя. Даже устрашающий внешний вид не даст обмануться: в глубине он ласковый человек. Ты видишь этого человека, когда он играется с Беаром, когда обрабатывает раны Самин и когда приносит Гарольду зелёный чай в редкие случаи, сделать то дозволяющие. И ювелирно в день, предшествующий твоей ежегодной смерти, каким-то образом, несмотря на неотложные дела в участке, он находит время заглянуть в убежище и передать тебе еду из китайского ресторанчика, который ты особенно жалуешь. Еда ещё тёплая. В том же свёртке нащупываешь чёрный лак для ногтей и записку, оформленную почерком аккуратным и образцовым, точно как его владелец: «мы бродим во тьме». Ты помнишь конец цитаты и её суть. Больше, чем хотела что-либо в жизни, ты хочешь, чтобы Джон оказался прав.

***

Ты просыпаешься, утопая в слезах и давясь криком — жестокой обструкцией в лёгких и разуме. Гарольд крепко спит, и твоё намерение его не будить непреклонно. Обернув жидкое, всё равно что бесформенное тело в одеяло, пропитавшееся потом, покидаешь свою комнату. Это не то чтобы комната, это пародия на неё — лучшее, что ты смогла соорудить, пользуясь ограниченными ресурсами подземки. Но она твоя, отданная тебе Гарольдом, потому что он не оставлял в покое тему о важности настоящего личного пространства. Личного. Должна быть прямая связь с увеличивающимся числом твоих прикрытий-однодневок. Это чрезвычайно милый жест. Он раз за разом превосходит твои ожидания и вносит коррективы в твоё определение порядочности. Как может такой человек существовать? Как мож… Врезаешься в Беара. Он поддерживает себя задними лапами, а передними цепляет чуть ниже твоих бёдер. Подвывает. Это не просто вой — он воет тебе. Вместе с тобой? Ты иррационально тронута. Даже растрогана, и ты не станешь притворяться, будто вся эта сцена в совокупности с твоей на неё реакцией не даёт характеристику грядущему дню. Уверенной и тёплой рукой дотрагиваешься до его лба, не заботясь о водруженном на тебя весе и когтях, царапающих одеяло. — Ну чего, дружок. С такой твоей гримасой я не свыкнусь. Пошли. Он слабенько лает, поразительно осознающий, что его главный человек набирается необходимых сил. Ты определённо балующий, потакающий родитель. Заваливаешь сладостями и любой приглянувшейся ему чертовщиной, потому что он — первая и последняя на сегодня причина для твоей искренней улыбки. Шоу открутит тебе голову. Пусть попробует. Усаживаешься на полу скрестив ноги около Беара, что поедает результат твоей благодарности и сантиментов. У Ханны была собака, правда же? Ты щуришься в никуда. Да, была! Полюбовно водишь ладонями по разгорячённой шерсти. Громко выдохнув, он прекращает пир и уставляется на тебя. Ты трясёшь головой и киваешь на миску: — Не обращай внимания. Хороший мальчик. Была. В вашем классе был противный ребёнок — классический задира с кашей в голове, которую никто так и не расхлебал. К таким у тебя не было терпения, особенно если действия ему подобных отражались на Ханне. Он заскучал и обозлился на её остроумную ремарку ответ на неоригинальное оскорбление, вот и задумал однажды сыграть грязно. Как-то они столкнулись на улице, — скорее всего действительно случайно, — а Ханна как раз выгуливала собаку. Мальчишка потянулся к лежащему на земле камню и швырнул, целясь в беднягу. С её собственных слов, Ханна закричала, охваченная шоком. Он нашёл ещё один камень. И ещё. Собака выжила и быстро оправилась. Тому шкету, когда ты с ним покончила, несказанно повезло выйти из ситуации с одним здоровым глазом. Беар засыпает в своём привычном гнёздышке. Он хороший пример для подражания, так что ты, до безумия запуганная тем, что поджидает тебя во снах, повторяешь за ним и тоже сдаёшься дрёме.

***

Запуганная не без причины. Увиденное тобой во сто крат хуже любой ветхозаветной кары. Это правда: тебе интересно, как бы она выглядела сейчас, выжив тогда. Она была бы прекраснейшей женщиной в любой компании. Была бы яркой и ошеломительной, начитанной и — скорее всего — писательницей. Феномен, достойный созерцания, событие, прозевать которое непозволительно. Она бы приковывала всё внимание собеседника одним своим присутствием, и внимание это без сомнений посвятили бы ей без остатка. Посвятила бы ты. Всегда ты, всегда с живостью и нетерпением. Она бы изобиловала тем, чего нет в тебе, терпеливо обучила бы тебя быть человечной — просто быть человеком. Податливая и всепрощающая, отрадная. Она была бы этим, она была бы тем, была бы всем — веществом в земной коре, она бы… Она вот уже двадцать три года разлагается в почве, засыпанная двумя метрами земли и песка. В точности двадцать один год из этих двадцати трёх она гнила под половицами человека, что осквернил её самым тошнотворным из методов. Да, когда ты встретила Сайруса, у тебя развился кризис идентичности, потому что он олицетворял каждую деталь твоего прошлого, которую ты научилась избегать. Ты заболела, тебя разломало, ты стыдилась того, что жива, ведь все падшие от твоих рук не заживут уже никогда. И пусть так — по крайней мере, ты ни разу не притронулась к ребёнку. Ты бы и представить не смогла, как после такого продолжить жить. И ты бы не продолжила, нашла бы в себе крохи приличия и избавила этот мир от своего жалкого существования. Ёбаный Трэнт не нашёл, так что ты ему подсобила. Очень любезно с твоей стороны. Это был чистейший твой акт милосердия за все прожитые годы. Гарольд занимает своё рутинное место за компьютерным столом. В руках у него чашка чая, которую наверняка заварил, чтобы быстрее проснуться. Осанка у него якобы отдохнувшего человека, но тебя нелегко обмануть. Лучшая догадка — хроническая усталость, хотя её едва ли назовёшь догадкой. Всё на поверхности, и это удручает. Ты подкрадываешься сзади, и он, встрепенувшись, делает то самое телодвижение: слегка пожимает плечами, но не полностью, потому что изувеченная спина ограничивает резкость манёвров. Он поднимает глаза, находит ими тебя, и всё его лицо смягчается. — Доброе утро, Мисс Гроувз. В его голосе ты слышишь доброту — такую неприметную, но неоспоримую. Она неустанно напоминает тебе о мгновении, когда благодаря ему тебя посетило чувство наполненности. Ты закончила кошки-мышки с Мартиной относительно без ущерба себе — треснувшее запястье давно уж детский сад — и вернулась к Гарольду. Он предстал перед тобой, сидевший на скамейке, праздный и… подавленный. Ты допустила, что в твоё отсутствие произошло что-то важное, подготовилась к худшему и заявила о себе. Он поднял глаза, в точности как поднял только что, и ты споткнулась о плещущееся в них выражение, которое — уже тогда ты знала — будет тебя преследовать до конца дней твоих. Будто ты — единственный в его жизни человек, что имеет для него какое-либо значение. Словно никто помимо не существует: только вы двое и этот сладостный момент воссоединения. «ну здравствуй». Он улыбнулся тебе. Он хотел, чтобы ты была рядом с ним. Он хотел тебя. Ты не смогла вспомнить последний раз, когда тебя кто-либо хотел. Ощущение, что в тебе нуждается не просто кто-то, а именно Он, затопило до краёв. И ты сказала Гарольду, что разница между его Машиной и Самаритянином заложена в нём самом. Ты не была уверена, у тебя до сих пор нет уверенности, ухватил ли он между строк то, о чём ты хотела объясниться, не считая очевидной мысли. Разница между двумя Богами, естественно, но помимо того — разница между Мартиной и тобой. Это аномально тихое утро — менее эмоционально заряженная, более спокойная версия того момента. Момента, что измерил твою сущность. Ты — часть одного целого. Теперь ты это видишь. Подумай только: он видит тоже. Он всё ещё смотрит на тебя, дожидается тебя с терпением, что вновь и вновь овладевает твоим сердцем. Ты вздрагиваешь и хватаешься за одну из книг в твёрдой обложке, разложенных на столе. — Да, Гарри. Доброе утро.

***

Нихера, блять, доброго нет в этом утре. Или в этом дне. Ты рада, что Гарольд отлучился. Ему бы было не по душе узреть тебя такую (или ты ошибаешься?). Какой человек охотно осозна́ет, что привязанная к нему часть целого, другая его половина является… этим? (всё же ошибаешься?) Тот отрывок о сыре, самый первый отрывок — это твой читательский потолок, пока тело твоё заморожено в состоянии плотного напряжения. Будто пружина в матраце, которой недостаточно пространства, чтобы выпрямиться. Ты смеёшься над невинностью Чарли, его невежеством и непорочностью, до коей не успел добраться реальный мир. Смеёшься, потому что все эти черты кричат о человеке, который много лет назад дал тебе наводку об этой книге. Твои глаза горят, светятся красным, а окружение размывается. Бросаешь книгу на тумбу, она почти падает на пол, ты почти позволяешь ей упасть. Это издание имеет такое значение в твоей жизни, какое для некоторых восполняется Библией. Причинить боль ему значит причинить её тебе. Такова твоя действительность. Ты вытерпела достаточно боли. С другой стороны, применимо ли понятие о «достаточном страдании», если речь идёт о тебе подобных? Гудение в голове выбешивает тебя. Ты чему-нибудь навредишь, скорее всего себе, если оно не закончится. Подожди, всё неправда. Твоё тело принадлежит не тебе, но Ей. Тебе остаются лишь тусклые фантазии о самоповреждении. (Весь вред так или иначе исходит от тебя самой, но редко когда целенаправленно.) Ты покидаешь комнату. Расхаживаешь в открытом пространстве подземки, залезаешь в вагон и пялишься в мониторы Гарри до той степени старательно, что в глазах ноет и колет тысячами игл. Беар тычется в изгиб колена так нежно и заботливо, будто имеет представление, как это иногда болезненно — быть человеком. А после слёзы, слёзы и ещё раз слёзы, пока не начинает от них тошнить. Беар не отпускает тебя. Всё ещё стоит рядом, упрямый и пушистый. Предприняв жалкую попытку вернуть самообладание, ты возвращаешься за книгой. Ты жаждешь исчезнуть. — Ох, Гарри… Вначале разыгрываешь спектакль, а чуть позже замечаешь, что он сжимает книгу так, будто она отметила кого-то недоброй волей. В тебе нет сил противиться: не когда речь идёт о Гарольде, не когда его глаза полны уравновешенного, предумышленного безумия. Тебе думается, что видеть его таким уже доводилось, но это ложь. Об этом упоминала Шоу, описывала тебе, как умела. Такие же глаза у него были, когда Грейс, выловленная Децимой, была в опасности. — Идёмте, Мисс Гроувз. Его голос — вот почему ты всё ещё не уплыла за облака. Его голос — твой якорь и твоя привязка к этому миру. — Куда? — В место более мирное. Да, это будет полезно.

***

Беар — сообразительный, тонко чувствующий пёс. Ты успела заметить потерю аппетита и переменчивую апатию. Беар дорог Самин, Беар хорошо на неё влияет. А ты влияешь на него плохо. Сегодня — это как минимум, ибо любые резонные идеи подменяются суицидальными наклонностями. Ты хочешь умереть, и тот факт, что он, такое милое существо, взял твоё настроение близко к сердцу, вполне ожидаем. Тебе это не нужно. Тебе нужно, чтобы он был счастлив и здоров. Ради блага Шоу. Ты отводишь его на квартиру Самин. Она всеми руками «за», естественно. Сомневаешься, что она так просто вернёт его, когда ты решишь, что твоя психика больше не висит на волоске. Гарольд ждёт тебя на улице — ты знала, что так и получится. Жилище находится на втором этаже, то есть покорять пришлось бы два лестничных пролёта. Сегодня его состояние особенно скверно, давно такого ты не наблюдала. Передышка обязательна. У двери встречает Джон. У них что, девичник? Он молчит, только перехватывает твой взгляд. Он — щит из плоти и крови, низкосортное мясо, нанятое однажды ЦРУ, оно и понятно, что научился смотреть на вещи безучастно. И потому разница столь разительна, потому ты столь незамедлительно признаёшь то, что он пытается донести. Его глаза светятся мягкостью не от мира сего, и он одаряет тебя скромной, кривоватой улыбкой. Намеревается что-то сказать, что-то прокричать. Что-то неуместное. Что-то критически важное. Ты почти что сметаешь его объятием. Ты никогда не обнимала медведя, но полагаешь, что из всех близких тебе людей объятия именно с Джоном будут иметь больше всего сходств. Ты так и не поблагодарила его по совести, а тот звонок — больная шутка. Через каких-то пару минут после его окончания ты наложила на себя руки, смешав антидепрессанты с виски. Бедная уборщица отеля нашла тебя и привела в сознание. В знак своей признательности ты убила её. Ты не поблагодарила его по совести. Ты обязана. Однажды поблагодаришь. Он нашёл Ханну — твою падающую звёздочку, твою лучшую подругу, центр твоей детской вселенной. Первого человека, который показал тебе, что такое любовь. Её заставили присоединиться к Питеру Пэну; Питер упрятал её тело, приняв помощь Капитана Крюка. Потом появился Джон — один из потерянных мальчиков, знавший яд Питера наизусть, — и чуть ли не сжёг твой родной город дотла в поисках Ханны, потому что посчитал, что она — это ты. В этом он не ошибся. Он нашёл её и в самом, сука, убогом из смыслов вернул её тебе. Он указал ей дорогу домой. Он поступил так, когда ты притронулась к дражайшему в его жизни человеку, ценнейшему напарнику и партнёру. От тебя не укрывается то, как он смотрит на Гарольда, оттого ты и не можешь взять в толк, каким образом отделалась так просто. Ему стоило прикончить и расчленить тебя при первой попавшейся возможности, но он этого не сделал. Не сделал. Он наблюдал за тем, как выкапывали тело Ханны. Он узрел её труп, покрытый двадцатилетним слоем грязи. Его сердце рыдает о твоём горе. Ты по-лисьи улыбаешься ему: — У вас с Шоу вечеринка, Джон? — В весьма ограниченном понимании Шоу — да. — Хэй! — слышите вы и разделяете между собой смеющийся взгляд. — А вот это было некруто. Шоу мельтешит позади Джона и протискивается в дверной проём: — Где же мой дружище? — Прямо тут! — провозглашаешь ты нараспев, и Беар кидается на Самин, запутываясь в её ногах. Перебираешься на её безукоризненно прибранную кухню, пока Джон чем-то занимает себя в гостиной. Чистит арсенал, объясняет Шоу, по-доброму глумясь. Ты и понятия не имела, насколько точным окажется твоё прозвище для их дуэта. Кто же знал, что они в самом деле близнецы? Ты любуешься тем, как Беар ест из её рук. Она не лезет с расспросами о том, почему ты медлишь, почему остаёшься здесь дольше, чем требуется. Она позволяет тебе медлить. Уйти всё равно придётся — и очень скоро, но сам факт ты лелеешь. Шоу открывает полупустой холодильник и берёт бутылку молока — задумала хлопья? — и в своём обыкновенно сером, нейтральном, скудном на эмоции тоне говорит: — Я могла бы убить их для тебя. Будто предлагает яблоко для лёгкого перекуса. Ты таращишься. Она таращится в ответ. Джон проболтался ей или она сама вынюхала твою слабость? Она наверняка и не говорит уже это — «слабость». На первых порах сказала бы. Теперь она не смеет. Из всей команды тебе нервнее всего быть в её компании. Не потому что ты не доверяешь Шоу; потому что в твоей голове засела модель избегающего поведения и потому что ты скованная, сломленная. Никто не оспаривает, сломлена ли она. Но прочувствовала ли она всю степень своей сломленности полностью? Пожалуй, лишь совсем недавно. — Убить кого? Почти называешь её сладкой, но тебе известен как свой предел, так и её. Пока что тебя не прельщает проблеваться на пол её кухни. (побережёшь для вашего первого свидания.) Пожимает плечами: — Кого-то, кто остался. Она всегда выглядит обозлённой, но в эту полную чудес минуту на лице не высмотришь ни следа от привычной злости. Она сострадает, по-настоящему сострадает. Это не напускное, потому что она не может так притворяться. Если бы попробовала, получилась бы карикатура. Тут карикатуры никакой. Тут всё бесценно. — Копов, которые закрыли глаза, или соседа, который, по твоему мнению, знал, но нихера не сказал. Укажи на любого — я сыграю свою роль. На мгновение обезумев, ты борешься с соблазном указать на саму себя. К нормальности возвращаешься моментально, будто дёргаешь выключатель. Умение запрыгивать на эмоциональные качели и тут же без перебоев переходить в адекватность — заслуга долгих лет игнорирования травмы. Обычно ты бы сказала что-нибудь спорное, что стопроцентно выбесило бы Шоу. Остроту. Безвкусную фразу, которую используют мужчины, чтобы охмурять женщин, когда ни черта о них не понимают. Ухмыльнулась бы кокетливо, специально чтобы насолить. Сегодня ты улыбаешься ей, дабы уверить, что не пойдёшь и не скинешься с крыши ближайшего здания. Твой голос нежен и тих: — Нет, Шоу. Спасибо. В этом нет нужды. Она кивает, всё ещё пребывая в боевой готовности услышать наспех выпаленное «да», накинуть куртку, сесть в машину и проехаться до Бишопа штата Техас. Дело не в том, что тебя тревожит её предложение. Всё наоборот: оно очень даже к месту. Но слишком сильно она переменилась за последние годы, чтобы участвовать в подобной авантюре, и ты скорее поволочишь собственное тело по разбитому стеклу, чем запятнаешь её добродетель. Если по правде, то все в вашей команде сейчас устроены чуть по-другому на молекулярном уровне, нежели в самом начале пути. Даже ты.

***

Ты раскрываешь ему всё. Возможно, так влияет тот факт, что это место пахнет как Шоу и держит в себе частички её присутствия, или виноват юморной комментарий Гарольда по поводу стейка, или то, как он постигает тебя с искренним сочувствием во взгляде — или замешано что-либо ещё, Бог его знает. Так или иначе ты делишься каждым взятым с чужих слов событием, каждой отдельной деталью, давно захоронённой глубоко внутри. Рассказываешь про два кошмара. Сознаёшься, какой хуже, сознаёшься, что хочешь, чтобы каждый ребёнок на планете умер, каешься о ежегодной регрессии в возрасте. Всё это — плача, заикаясь и сотрясаясь, будто закусочная не оснащена системой центрального отопления. Ох, и как он слушает тебя! Как глядит, пока слушает! Не сквозь тебя, не слева от тебя или позади. На тебя. С его точки зрения нет больше никого во всей вселенной. Эта истина на тебя наваливается. Стерпеть её не выходит, ибо как раз по этому ты и тосковала до сегодняшнего дня — по той реальности, в которой он стремится к тебе и живёт за счёт всякого твоего слова. Это вовсе не сумасшедшее требование, а естественное желание знать, что вы на равных. Ты надеешься, что он чувствует это — чувствует, что был твоей жилой задолго до вашей встречи. Он предлагает телесный контакт — ту вещь, до которой ты звереешь голодом. Молчаливо благодаришь его, ровно как и каждую предыдущую секунду этой жизни. Само своё существование ты возложишь на его алтарь. Ты влюбилась в Гарольда. Не в романтическом смысле, конечно же нет. Ты всегда сознавала, какую роль занимают в твоём мировосприятии женщины. Романтически и сексуально лишь они вызывают интерес. Вне этого контекста шанс есть у любого, кто того стоит. И разве Гарри не стоит абсолютно всего? Он гений. Он твоя путеводная звезда. Он знает, потому что это очевидно, что Машина — твоя Богиня. Но понимает ли, что он сам твой Боже в гораздо большей степени, чем Она? Очень легко любить Её обособленно за Её сущность, отделив от его личности, но иногда отделить значит пропустить саму суть. Он создал Её, он написал код, что Ей глаза, уши и разум. Он написал песню, серенаду, поэму. Он написал свой магнум опус и дорого за это заплатил. Цена тебе известна. Ты её не чувствуешь — никогда не прочувствуешь. Но она тебе известна. Единственный твой промах — недопонимание, берущее начало из твоей ослепляющей веры в Машину. Когда Гарольд говорит что-то несправедливое, ты оскорбляешься на правах Её единственной наперсницы и помазанницы. Так делать не стоит. Тут дело не в Ней и не в тебе, а в нём. Во многих отношениях Машина и есть он сам. Отчасти поэтому ты в Неё и веришь, поэтому ты и готова без лишних вопросов спрыгнуть с небоскрёба по Её приказу. Ты стараешься принимать во внимание причины, по которым Гарольд не согласен насчёт Её природы. Презрение и скептичность не могли просто откуда-то взяться ни с того ни с сего. А если ты когда-то и придерживалась этого мнения, путаясь в надменности, судьбоносный разговор в номере отеля данную оплошность исправил. Тебя будто поругали и оставили отбывать наказание, как в тот раз, когда учитель математики прочитал тебе длиннющую нотацию, потому что ты нашла лазейку в инструкции по выполнению задания. Он обвинил тебя в обмане. Ребёнок внутри тебя, хоть и полумёртвый, по сей день закатывает на него глаза и показывает средний палец, пока он не видит. Ты не обманула, а подстроила правила под себя. Эта мелкая деталь, которую многие очень зря окрестят незначительной, делает всю разницу. Из-за этой детали ты — это ты. Но главным образом из-за Гарольда. Ты зовёшь себя Рут с того ёбаного дня в библиотеке. Ты провела сессию в смехотворно лёгонькой компьютерной игре и занесла это прозвище в общую систему. А продолжила называть себя так, ибо перестала быть Сэм ровно в момент, когда Ханну выхватили из твоих рук. В тот момент, когда хуев Трэнт Расселл приоткрыл для неё дверь в машину; в тот момент, когда твоё доброе начало придавила библиотекарша столь неважная и низменная, что ты не заморачивалась с её убийством. Сэм умерла, ты выжила. После этого ты гадала, кем тебе быть после её смерти. Проведя несколько недель в агонии и луже собственной крови, потому что кромсала себя на кусочки, пока чувства не потупились или не превратились во что-то нормальное, ты решила, что ты — никто. Гражданка несуществующей страны, патриотка несуществующей нации, ребёнок без родителя, лицо без имени. Рут не считалось именем. Вернее, не считалось твоим именем. Ты украла его, потому что неимение звука, прикреплённого к тебе — бессмысленной единице общества, повлияло бы пагубно. Ты тогда и покончила бы с собой. Рут спасла тебя. И сразу после прокляла. Ты не была ею, но она была тобой. Так нечестно. Ты давно свыклась, что такой и будет твоя жизнь или, как ты предпочитала её звать, твоя затянувшаяся смерть. А потом повстречала его. Ты повстречала его, и он изменил тебя с несравненно пугающей проникновенностью и бережностью. Как изменил бы родительский совет, но это уже настоящая догадка: тебе не суждено было познать подобного в детстве. Гарольд сотворил тебя такой, какая ты сейчас. Гарольд построил тебя. Гарольд изваял тебя и при этом позволил тебе самой подобрать форму носа, размер глаз, широту улыбки. Будут ли у тебя шрамы, будут ли веснушки, ямочки на щеках или родимые пятна. Он преподнёс тебе возможность выбирать. Ты задышала лишь когда встретила его. Ты и думать начала тогда же. Ты никогда до этого не думала, не в таких масштабах, а это значит, что и не была вовсе. Рут стала тобой в точности двадцать три года назад, в сегодняшнюю дату. Ты стала Рут, когда впервые пробежалась глазами по элегантному, прекрасному, изящному коду Гарольда. Ты стала собой, потому что он поддержал тебя. Когда допустила к тайне о том, что нуждаешься в руке помощи, он улыбнулся и сказал, что у него своих целых две, хотя одну из них ты порывалась отрезать когда-то в прошлом. — Однако, — говоришь ты ему, — случись всё по-другому, я бы не встретила тебя. На лице его расцветает ужас. Ты смеёшься и плачешь. Он с горем пополам отказывается от твоего признания; ты не позволяешь ему, ведь другого шанса продемонстрировать мужество уже не будет. Ты не выделана для повторений. Ты идеально подходишь для многого, включая жизнь во служении Машине, но не для этого. Он принимает тебя и свою идентичность в контексте твоей. Тень пробегает в его взгляде. — Значит, мы бы повстречали друг друга в любом случае. Сей факт его спасает, а раньше ты считала, что сегодняшняя явь навсегда останется наивною мечтой. От всей этой ситуации веет твоими глубокими грёзами. Ты паришь на облаке, пока белый туман обволакивает тебя, словно хрупкие, укрывающие от бед руки Гарольда. Вокруг разливается тепло, как разливалось, когда твоя мать была жива и умеренно здорова. Ни за что бы не подумала, что в возрасте тридцати пяти лет тебе сможет прийти в голову хоть бы одна счастливая картинка из детства. Теперь это возможно. Он сделал это возможным. — Что ж, Мисс Гроувз… всё развивается. И впрямь развивается. Он наконец с тобой поравнялся.

***

Беар — лохматое, пушистое четвероногое чудо. Уже и прогибаешься, мол, поведение Шоу в его компании весьма обоснованно. Он отыскал твоё слабое место и там же пророс в тебя, как сорняк. Ты нисколько не возражаешь. Привязанность к нему — это та вещь, которую ты теперь делишь с Гарольдом. Одна из приятнейших вещей. Вы много о чём расходитесь во мнениях, но этот пёс вас объединяет, как бы тривиально то ни было. Вы друг за друга горой, и этого не оспоришь. Ты вдыхаешь апрельский воздух пятнадцатого числа. Даётся во сто крат легче, чем в прошлый раз. Во сто крат легче, чем на прошлой неделе. Из лёгких вытащили без конца прибавлявший в размерах камень. Ты свободна. Ты привязана к этой реальности не скорбью, не злостью и не препубертатными трупами, а привязана долгом и ответственностью. Людьми, с жизнью которых соприкоснулась. — Я сто процентов буду тебя так называть! — Пожалуйстаненадо. Не будешь. Или будешь? Ты хихикаешь, Беар присоединяется. (и ты, Брут, говорит миниатюрный Гарольд в твоей голове.) Копируешь страдальческий темп Гарольда. Нет нужды говорить спасибо: мысленно отвечаешь «пожалуйста» за секунды до того, как он вставляет хоть слово. Вы идёте медленно, волочитесь без разговоров. Ты необыкновенно и тупо скупа на какие-либо мысли, ровно как и в захватывающую встречу с Контроль. Было безумно весело, не так ли? И барбитураты, смешанные с амфетамином, и нетрадиционным образом проведённая стапедэктомия без вмешательства анастезии или болеутоляющих. Где-то по пути ты порешила, что умрёшь. Не умерла. Что тебя не убивает, то оставляет с одним нерабочим ухом. А что насчёт последней мысли, что пронесётся в голове, когда тебя сразит чья-то насильственная рука? Не если, а когда. Праведная сторона сознания настаивает, что по-другому тебе уйти не удастся. Да, тут и там будут некие перерывы на безмятежность, но заключительная часть истории удержит соответствие с твоими заслугами. Когда-то она почти отыграла. Ты была готова умереть, защищая Саймона и команду. Свою команду. Ты так и сказала Гарольду, который выглядел на грани слёз. Внутренне ты рыдала тоже. Шагая по коридорам отеля, ты помнила одну лишь вещь. Не своё имя, не дату своего рождения и не лицо матери. Слова Гарольда, адресованные тебе, слова почёта и благоговения. Нетипичное признание в нетипичного рода любви. «выдающаяся женщина, соратница и… подруга». Именно эта прощальная мысль несла твоё тело к лифтам проверить Саймона, эта мысль вселила в тебя храбрость, подобие которой ты в жизни не видала никогда и не ощущала никогда, ощутить даже не мечтала. Эти самые слова очертили пределы твоего существа. Ты была счастлива. Ты и сейчас счастлива, ведь, умри ты в тот день, они бы продолжили очерчивать тебя во смерти. Тебе не было дела до выкидонов Мартины или её высокомерия, не было дела, что на её стороне стоял Бог. У тебя имелись свои Боги: один из искусственных волокон, другой из плоти и крови. Ты была счастлива и — впервые за свою удивительно, неожиданно долгую жизнь — так чертовски горда за собственную безрассудность. Горда, потому что поддразнила, побросав пистолеты на пол: «Убей меня, если сможешь». В тот момент ничто не могло тебя убить. Не в том из смыслов, что имеет наибольшее значение. Потому что слова Гарольда нарекли тебя бессмертной. — Все эти годы я была готова встать на твою защиту по одной ясной причине, — говоришь ты ему, пока он испивает твои движения. — И когда ты называл меня одержимой женщиной не в себе, когда говорил, что я опасна. А я — соглашусь — на тот момент правда была. И причина не только в моей вере в твою Машину или в тебя. Причина в одном простом, недвусмысленном факте, за которым нет никакой сентиментальности. (ну как… разве что щепотка.) Он бы послушал. Он бы поверил тебе, все они поверили бы, когда не верил больше никто. В тот период каждый взрослый в твоём окружении жирно намекал, что у тебя не все дома. Твоя мать была больна, в учёбе ты проявляла полнейшую посредственность. Конечно же ты гналась за вниманием. Конечно же ты плела байки, потому что нуждалась в одном-однёхоньком взгляде в свою сторону. Ты хотела напустить «чувство собственной важности». Внемлите, люди, мне известно то, что сокрыто от вас, я могу помочь вам раскрыть дело! Да, всё сводилось к этому. Не к тому, что любовь твоей на то время короткой, но уже убогой жизни только-только похитили. Он бы не купился на это, он бы высмотрел в тебе правду: ты была разломленной вещью. Разломленной без какого-либо стыда. Он бы потянулся к тебе, как делает прямо сейчас. Он впитывает твои объяснения с кротким достоинством. Всё же Гарольд есть Гарольд. Достоинство всегда при нём, даже когда он перемалывает откровение столь болезненно, опасно правдивое; он с охотой поглощает выложенные перед ним твои печали. Ко всему прочему, он в процессе прозрения — видно по глазам, приютившим в себе годы кровавых мудростей. Себе дороже начать расшифровывать, какова у прозрения тематика и что его спровоцировало, почему здесь и почему сейчас, точь-в-точь когда ты находишься рядом. Подозрения и догадки уже появились. Ты держишь их близко к непокорному сердцу, ведь спасения тебе не видать, как только они достигнут головы. Такая вольность не по тебе: ты нужна Беару. Смотри, он требует последовать за той нелепейшей белкой!

***

Гарольд молча направляется кормить Беара. Без слов хватает его в охапку и оставляет тебя наедине с собой и вросшим в тебя трауром. Ты вымотана настолько, что не хватает сил поблагодарить. Этот пёс шутки не шутит, он тащил тебя так, будто ты весила не больше пера. Было забавно представлять Самин на твоём месте. Представлять её смеющееся лицо! Как чуждо, как восхитительно! Ты желаешь этого — ты всегда желаешь невыполнимого. Чего-то, что не можешь заполучить, но за чем ведёшь фанатичную охоту. В ближайшие дни ты сорвёшь с неё маску безразличия. Или в будущие. Ты верующая, тебе необходимо верить и строить планы, даже ребяческие, подобные этому, дабы побороть парализующую неясность грядущего. Сегодня ты прощаешь себе это сумасбродство. Продолжаешь читать Киза. Это единственная разновидность селфхарма, которая не превратит тебя в неудобный, физически ограниченный интерфейс. От тебя никакой пользы Ей или Ему, если ты искалечена; степень твоей полезности стоит первой в списке приоритетов. Когда ты больна на голову, пользы снова никакой, но разве ты бываешь не больна? По крайней мере, пока не наступит завтрашний день, ты имеешь полное право выражаться о своих стенаниях. Да вот только… завтрашний день знаменует первое в твоей жизни утро, когда ты проснулась, не найдя Ханну нигде поблизости. Этому нет конца. Разделение сугубо символическое. Годовщина длится не один день, а всю сплошную неделю после пятнадцатого. Как же озадачивает то, что ты не алкоголичка. За неприязнь скажи спасибо матери: каждый уголок вашего дома промах чистым спиртом без примесей. Всё стерильно, бесплодно. Вариация городской больницы Бишопа. Беар запрыгивает на кровать. Ты роняешь книгу на колени и безмозгло вздрагиваешь. Он не придаёт значения и мгновенно засыпает. Преподать бы ему урок да прогнать. Не прогоняешь. Сейчас ты бесхребетная. Киз мастерски орудует словом: он смягчает тебя, делает добрее, чем уже сделал Гарольд. Из-за него плачешь о разбитом сердце более исступлённо, чем, опять же, из-за Гарольда. Ты загадываешь вернуться в день, когда похитила Гарольда. В день, когда он уничтожил и растоптал тебя — всё не без причины, отмечаешь теперь. Ты заслужила каждую буковку, вместе с которой он пустил по твоим венам яд. Заслужила его отречение, его гнев, его испуганное выражение, вынудившее призадуматься, где же ты свернула не туда. Заслужила слова о том, что ты худшая на свете; его мольбу разделаться с ним, чтобы больше не пришлось сквозь зубы выдерживать твоё отвратительное присутствие. Эту боль, эту заслуженную боль, к которой ты способна присовокупить логику, благоразумие и смешнейшее понятие о карме, встречаешь радушнее, чем нытьё и тяжесть в конечностях, остаточные ещё с детства. А в своём детстве ты не сделала ничего плохого. Ни одного промаха, во всяком случае не столь глобального, служившего бы оправданием такому жестокому воздаянию. Вот почему от гипотезы Сайруса ты сильнейшим образом занемогла. Каким боком могло всё это считаться частью замысла? Как могло считаться его частью то, что ты с ним сделала? По этой причине его психика и уцелела, чего не скажешь о твоей: он принял действительность. А ты — нет. Часть тебя всё ещё отказывается. Может, уцелевшая психика — это не твоё; может, с принятием тебе не по пути. Может, всё утихнет со временем, но разве мало уже прошедших лет? Обвинительно суёшь книгу под кровать и незамедлительно встаёшь. Беар так и спит, похрапывая. Встала вовремя: Гарольд подзывает тебя, его голос доносится из импровизированного командного центра в оболочке вагона. Он просит о помощи, ты охотно потакаешь. Исследуешь код, написанный им для новейшего эффективного червя, которого не доставало при работе с прошлым номером. Сама реальность того, что он доверяет тебе вычитку своего искусного произведения, вытесняет, пусть и временно, все терзания души, с которыми бьёшься беспрестанно. Абсолютно всё он обращает в сахарную вату — материю эфемерную и сладкую. Вылавливаешь две ошибки. Сто процентов втиснул их преднамеренно, чтобы ты нашла их и по этому поводу ликовала. И те утончённые, их приметит только всецело блистательный человек. Удостоверился, искусственно создал повод для подлинной гордости. Ничто от него не укроется. Заявляешь, что дело сделано. Он сердечно благодарит, мимолётно касаясь твоего плеча. А после смотрит в тебя. Ты смотришь в ответ неумолимо и честно. Обнажаясь и откровенничая. Вполне вообразимо, что он принимает твою открытость как что-то должное — или принимал раньше. А если и продолжает до сих пор, тебе плевать. Ты спустишь с рук. Ты позволишь принимать как должное каждую клеточку своего тела, пока у тебя не откажут лёгкие. — Вы были правы, — говорит он, — Мисс Гроувз. Сидел бы на его месте кто-то другой, давно бы скормила этому кому-то его же язык за эту выходку. Но из его уст данное от рождения имя сродни молитве. Ты давишь игривую улыбку: — Правда? По поводу чего на сей раз? В любой обыкновенный день Гарольд бы проигнорировал остроту или провёл вяленькую лекцию на тему. Но что-то не так. Что-то не сходится: то же самое «что-то», тот же самый неизвестного происхождения след во взгляде, который ты обозначила прозрением. Сдвиг в атмосфере и температуре подземки идентичен с моментом, когда он впервые признал, что вместе вы достигаете пика, что отныне вы команда. Юная команда, неидеальная команда, попросту диковинная пара. В каждом из смыслов единственная в своём роде. Гарольд исчерпывающе изучает тебя, он изучает тебя внимательно, будто только-только познакомился с концепцией тебя самой. И вот он повторяет их. Слова, которые ты сказала ему, когда была кем-то принципиально другим. Он исповедуется, распознаёт, соглашается: — Вы воистину лучшая подруга, лучшая напарница, что у меня когда-либо будет. Всё-таки Джон оказался неправ. Немало своей жизни ты провела во тьме, это так. В какой-то момент пришло смирение о том, что ничего больше за душой не возымеешь, что другая жизнь тебе уже не светит. Ты окончательно и полностью сдалась образам гниющей плоти и неконтролируемого голода. Бродила во тьме, бродила нескончаемо, бродила грациозно, ни разу не споткнувшись, ни разу не упав. И грация улетучилась. И ты споткнулась. И ты упала, найдясь у ног Гарольда Финча. Он протянул тебе руку, помог подняться. С того момента — теория Джона крошится начиная отсюда — такой вещи как тьма не существовало по-настоящему. Её не существует. Да, временами всё ещё хочется умереть. Да, дело двух секунд — поддаться искушению и прислушаться к порокам души, твердящим, что помыслов чище их не сыскать. И да, идеального бытия, как и тьмы, не существует. В отличие от тьмы, его никогда не существовало. Ты — самый беспокойный океан на памяти этой планеты, твои воды разорило множество нежеланных гостей. Ты турбулентная, выгоревшая. А Гарольд — ярчайший в этом мире маяк. Свет льётся из него ручьями. Ослепительный и беспощадный, он проглатывает, не пережёвывая. Джон утверждает, что необязательно бродить во тьме в одиночку. Ты утверждаешь, что во тьме необязательно бродить вовсе. Секрет в том, чтобы найти проводника, который покажет, что бытие лучше нынешнего в самом деле есть. И разве ты не нашла того, кто соответствует этой роли безукоризненно? Гарольд исповедовался. Тебе. Наконец-то уступил твоей правде — или это ты наконец-то вылепила из себя нечто, делающее уступки возможными. Ты плачешь. Или нет, понять сложно. В любом случае открытое проявление эмоций не беспокоит тебя как раньше, потому что тебе известны точно две вселенски важные вещи. Ты в безопасности. И — спустя десятилетия беготни по кругу — ты вернулась домой.