Небо и Земля

впусти в сердце море сильные крылья, садись я покажу тебе тысячи километров дорог пока не устану лететь за двоих падать стремительно, это не будет больно мы умрём с тобой в воздухе, обняться успев у самой земли Андрей Ядвинский

      Все случилось как-то неожиданно быстро. Так быстро, что давно разбитое сердце Саши, отвыкшее от сильных переживаний и будто покрывшееся коркой, как говорится, даже не успело испугаться собственной безрассудности. Переписка в Твиттере, флирт, забытое ощущение легкого волнения, обмен фотографиями, после чего уже усиленный флирт и заигрывания на грани откровенности, приглашение, обмен данными и вот он сидит в самолете, сжимая в руках пакетик леденцов — всегда боялся летать и вообще был человек рассудительный, не имевший привычки очертя голову нестись неизвестно куда и к кому! Но вот же сидит, мнет конфеты и смотрит в иллюминатор на стремительно мельтешащую взлетную полосу. Виктор. Виктор был очень симпатичный, обходительный, эрудированный и в меру начитанный, что было своего рода эрогенной зоной для такого книжного червя, как Саша. Обсудить с кем-то книги, да еще и не самые популярные, не бестселлеры, издаваемые редко и малым тиражом. Поделиться с кем-то, кто правда слушает, своей радостью от долгожданных переводов и новинок, которых порой приходилось ждать годами — это ли не счастье? А когда Виктор помимо своего ума и таланта слушать, продемонстрировал еще и великолепный накачанный торс, а позже суровое, но обаятельное лицо, Саша решился. И общение их стало пролегать не только в интеллектуальной плоскости, но и во вполне себе дразняще-телесной.       Саша так долго, так давно запрещал себе что-то такое, что-то, от чего возникает зависимость, пусть даже это эфемерная зависимость от интернет-переписки и призрачная надежда на то, во что она может вылиться, что, почувствовав в себе давно забытое ощущение предвкушения, невольно испугался. Но отступать было уже некрасиво, да и хотелось, чего уж таиться от себя самого, хотелось попробовать вновь. Забыть старую боль и позволить себе пустить кого-то в устоявшуюся, размеренную, спокойную жизнь обычного преподавателя, для которого, несмотря на совсем не преклонный возраст, по ощущениям сердца все было уже позади, все было прожито и прочувствовано. Тридцатилетний старик — испуганный, сухой, ничего уже не ждущий от своей судьбы-одиночки.       Но, видимо, срок вышел, ведь даже после самой долгой зимы пробивается трава. Вот и Саша все чаще стал ловить себя на мысли, что с нетерпением, с замиранием сердца он теперь открывал любимое приложение и ждал. Ждал и новых фотографий, и сообщений, и постов. Хотелось еще и еще, хотелось знать больше, хотелось увидеться, хотелось позволить себе сойти с ума! Попробовать отбросить вечный контроль и отдать бразды правления кому-то... кому-то более мощному, сильному, властному. Виктор подавлял его, иногда посмеивался над Сашиной инфантильностью и в шутку называл малышом, хотя Саня ну никак не тянул на малыша. Он был взрослый тридцатичетырехлетний мужчина, высокий, тонкий, вдумчивый и очень-очень одинокий. Ну не сложилось. Не складывалось из раза в раз. Были попытки, были и возможности, но серьезным никогда не заканчивалось. Не рубцевалась рана, та давняя, глубокая, темная, застарелая боль все еще жила в нем. Это чувствовали те, кто пытался вступить с Сашей в какое-то подобие отношений, и в итоге ничего не получалось, а хотелось уже, хотелось чего-то феерического, взрывного, чтоб смогло перекрыть, чтоб как вспышка — раз, и на всю жизнь! Чтоб как молнией шибануло, и не оторваться уже, погибнуть, сгореть, написать себя набело, все переменить, все забыть, начать наконец-то жить по-настоящему, такой жизнью, где нет места вечерам, когда шатаешься по дому, не зная, чем себя занять, кроме как очередным романом или его переводом. Где не будет серых утренних пробуждений по выходным, когда нет разницы почистил ты зубы или нет. Где не будет отчаянных подборок порно на ноуте и жалостливых приглашений от друзей, ну, типа повеселиться, встряхнуться и, может, подцепить кого-нибудь. Спасала работа — переводы. Чужие слова ловко под Сашиной рукой преобразовывались, расцветали, даже улучшались эти порой сухие мысли авторов. В институте его хвалили, его ценили — он был безотказный, и на кафедре все в нем души не чаяли. Всегда такой строгий, но дружелюбный Александр Дмитриевич снискал уважение коллег почти с первых же дней. Это и была его жизнь — черновики, книги, листы. Мозаика из "дом-работа-работа-дом" играла не слишком яркими стеклышками, почти не расцвечивая чем-то иным картину его бытности.       Виктор неожиданно стал глотком свежего воздуха, искрой, дурманом, навязчивой идеей. Как это все произошло? Когда? После каких слов Саша стал ощущать это томление внутри и предчувствие чего-то более серьезного, чем просто переписка? Кто его знает. Просто в один момент понял, что думает только о Вите, даже в институте, чего никогда еще не случалось, так как он был фанатиком своего дела и не позволял чему бы то ни было отвлекать себя от любимой работы. Даже на лекциях все мысли Саши блуждали где-то там, возле сурового и, как и он сам, одинокого взрослого мужчины со схожими интересами. Виктор работал в издательстве в своем городе. Не очень крупном издательстве, и в основном выпускающем популярную литературу, но все равно область была если не схожей, то близкой. На прошлой неделе их разговор стал уже очень откровенным — полунамеки, вздохи, возбуждение и после чуть ли не попытка онлайн секса. Саша ничего в этом не понимал и смущался, но вступил в игру и в итоге не на шутку завелся, жалея лишь о том, что ему так и не хватило смелости предложить Виктору видео-чат. Но уже на следующий день после этого необычного для Саши интерактивного непотребства Виктор написал, что хочет встретиться и готов купить Саше билет на самолет, если тот не передумал и готов к реальным отношениям. И Саша согласился. Не дал себе возможности подумать, забраться обратно в уютную раковину и отправил свои данные Виктору, чтоб уже точно не было пути назад.       И вот он сидит в самолете, взяв неделю отпуска на всякий случай, благо дней у него скопилось за много лет, и костерит себя на чем свет стоит! Последний раз он летал еще студентом и что тогда, что теперь был в ужасе от одной мысли, что буквально спустя десять минут он будет в воздухе, абсолютно беспомощен и заперт в железной коробке. На висках проступила испарина, пальцы так сильно комкали несчастный пакетик с леденцами, что конфеты внутри хрустели, дробясь под силой страха Саши.       — Вы в порядке? — услышал он слева от себя тихий голос, обернулся и... пропал.       Так, наверное, бывает только в кино. Саша даже глупо рот приоткрыл. Синие, просто невозможно васильковые глаза, темные брови и волосы как смоль, вьющиеся и небрежно убранные за уши, тонкие черты лица, чувственные губы, улыбка и — о, Боже! — совершенно развратная родинка над губой, ну прям Синди Кроуфорд.       — Боитесь летать? — слетел вопрос с чудесных губ, и голос, батюшки, тушите мои трусы, голос такой, будто он озвучкой романов Джейн Остин занимается, не иначе. «Да ты мой мистер Дарси!» — все еще молчаливо залипая, таращился Саня и пытался усмирить свои скачущие мысли, вспоминая, как это вообще — разговаривать.       — Э-м-м-м... Я... Да... А... — выдал он в итоге и сильнее сжал конфеты в руке.       — С этим лучше справляется шоколад, а не леденцы, — указал взглядом прекрасный незнакомец на вконец измочаленные конфеты в руке Саши.       Пошарив у себя в кармане, он достал шоколадный батончик и вежливо вложил его в холодные от ужаса и неловкости руки Саши, так что тот на секунду почувствовал тепло крупных ладоней — было приятно до чертиков, так приятно, что Саня не стесняясь стал разглядывать эти самые ладони, изучая их на предмет кольца на пальце, коего, кстати, не оказалось.       — Спасибо, — выдавил он, улыбаясь, и не глядя вскрыл упаковку шоколада, тут же надкусывая и… мгновенно выплевывая сгустком обслюнявленной коричневой жижи прямо на свои колени.       Саша засуетился, отплевываясь и сгорая от стыда. Он утерся рукавом и стал, безжалостно краснея, шарить рукой в сумке возле себя в поисках салфеток. «Господи, стыд-то какой!» — металась истеричная мысль. Чуть оправившись и стерев с лица и колен остатки выплюнутого шоколада, все еще краснея как рак, он обернулся к невозмутимому, казалось, соседу и прохрипел:       — Простите. У меня аллергия на арахис. Я задумался и не заметил. Для меня это точно бы плохо кончилось.       Незнакомец нахмурился и озабочено посмотрел на Саню, как тому показалось, словно на идиота. Впрочем, это было не далеко от истины, потому что только полный кретин мог так замечтаться, лишь почувствовав легкое касание руки. Забыться настолько, что чуть было не подверг себя позорному разбуханию и вызову санитаров. «Дебил. Ну как есть слащавый дебил!»       — Вы должны быть осторожнее, — резюмировал незнакомец, и его васильковые глаза смягчились. — Позвать стюарда? — спросил он и уже хотел нажать кнопку вызова, но Саша резко перехватил его кисть, не дав дотянуться до нее.       Движение было таким быстрым и суматошным, что от неловкости Саша хотел только одного — выпрыгнуть из самолета! Он отвернулся к иллюминатору и к своему удивлению увидел, что они давно взлетели, и за окном теперь нежно плывут облака. За всей этой суматохой и возней он и не заметил, что самое страшное уже позади. Отстегнув ремень и выждав пару минут, Саша повернулся вполоборота к соседу слева.       — Простите, пожалуйста. Простите мое поведение. Я не всегда такой странный, — затараторил он. Ему очень хотелось объясниться и перестать чувствовать себя идиотом перед этим невероятным красавцем. — Я правда очень боюсь летать. И я очень благодарен вам за участие, просто я не ожидал и растерялся. Столько всего навалилось... Простите еще раз. Все, я молчу, больше не буду донимать вас, — опомнился Саша, поняв, что говорит слишком много и сумбурно.       Пока он пытался оправдаться, чудесные синие глаза смотрели на него изучающе, как на невиданное насекомое, и к концу речи аккуратная соболиная бровь немного приподнялась.       — Вы мне не докучаете, — улыбнулся мужчина, — я не против беседы. Лететь долго, — пожал он плечами и вдруг протянул руку для пожатия. — Я Алекс, — представился он.       — Я тоже, — ляпнул Саня и пожал руку в ответ. — Саша, — уточнил он.       — О, какое совпадение, — улыбнулся Алекс. — А когда у вас день рождения? — вдруг спросил он, а Саша, почему-то совсем не удивившись такому вопросу, сказал:       — В феврале, — и только теперь заметил, что все еще сжимает руку Алекса в своей, и тот тоже не спешит разорвать рукопожатие.       — И у меня в феврале, — весело улыбнулся тот.       — Шутишь? — вскинулся Саня, не замечая своего фамильярного перехода на «ты».       — Правда, — закивал Алекс. — А какого числа у тебя? — озорно прищурился он. — Нет, стой, не отвечай, давай вместе на «раз-два-три».       И Саня, уже совсем потерявшийся в этой улыбке, в этой странной ситуации, в этой легкости, что возникла из ниоткуда, досчитал до трех, и они разом, чуть громче, чем было прилично в общественном месте, крикнули:       — Тринадцатого!       — Двенадцатого!       И оба расхохотались.       — Эхх! Мимо, — потешно сморщил нос Алекс и только теперь отпустил руку Саши.       — Все равно рядом, — заметил Саша, не зная куда теперь деть осиротевшую вмиг ладонь.       — Ты сам из Питера? — задал Алекс следующий вопрос и после утвердительного Сашиного кивка продолжил: — Я тоже. А чем занимаешься? — он отстегнул ремень безопасности и развернулся корпусом в сторону собеседника.       — Я лингвист. Работаю в институте, — рассказывал Саша. — А ты?       — А я букинист, — ответил Алекс. — Ищу старые фолианты и продаю их по спекулятивной цене, — улыбнулся он.       Сердце Сани сделало кульбит. Это была просто мечта, сон, сказка. Алекс был его чертов идеал, и это было ну просто до смешного. Саня выдохнул и сам не понял, как выпалил:       — Я тебя обожаю.       Васильковые глаза взметнулись на него так радостно и открыто, что у Саши перехватило дыхание. «Не может быть, — усмехнулся он сам себе, — так не бывает. Он не может… Не может быть...»       — Ты в гости или по работе? — спросил тем временем Алекс.       И тут Сашу настигла реальность, он замялся и стыдливо опустил глаза. Как он мог так забыться? За полчаса позабыть Виктора, всю их переписку и общение, все страстные вечера и томные обещания. Все. Так вот, вдруг, разом, буквально за секунду забыть полгода тесной дружбы и влечения. «Я проститут!» — обругал себя Саша, а вслух уклончиво сказал:       — В гости, — надеясь, что новый знакомец не станет уточнять, и он, слава Богу, и не стал. — А ты? — решил все же тоже полюбопытствовать Саша, хотя воспоминания о Викторе и остудили его горячую голову.       — Я по работе, — лениво зевнув, ответил Алекс. — За книгой, — уточнил. — Обещали первое издание, так что лечу, бегу, мчусь! — рассказывал он, а Сашу так и подмывало расспросить еще о книге. Шутка ли, первое издание чего-то!       Воображение уже рисовало покрытый пылью и паутиной, лежавший в безвестности где-то на чердаке томик, например, Гоголя или еще что-нибудь мистическое и пахнущее старой бумагой и переплетом. Аж скулы свело. Признаться, Саша страсть как любил антикварные и букинистические лавки, их тишину, аромат, застывшее время, к которому ты, благодаря вот таким людям, как Алекс, мог прикоснуться. В студенческие годы Саша ездил на два года на стажировку в Кембридж, и там за первое же полугодие обошел все музеи известных писателей Британии. Но больше всего его впечатлил тогда дом-музей сестер Бронте в Уэст-Йоркшире. Боже милостивый, что с ним было, когда он воочию увидел их рукописи! Мелкий, совершенно нечитаемый почерк, пометки на полях старой желтой бумаги и даже изящные рисунки. Это была настоящая магия. Он тогда часами гулял возле небольшого пасторского дома, кружил по вересковым пустошам, наслаждаясь мрачными пейзажами, когда-то так вдохновлявшими великих сестер на свои романы, и представлял себе, как это все было тогда — маленькие женщины, маленькие ручки, маленькие буквы, но столько силы, глубины, столько дарования! Именно тогда он понял, что правильно выбрал профессию и дело жизни, что он на своем месте, что это его призвание, его светлый дух, его суть. Из размышлений его вывел голос Алекса.       — Скоро посадка. На пересадке мы будем вроде сорок минут, — посмотрел он картинно на свои даже на взгляд дорогие часы, — может, кофе?       Саша, медленно выплывая из вересковых пустошей, отчаянно закивал, тут же смутившись такого своего рвения, но было уже поздно, его смятение было замечено, и тут вновь случилось чудо — теплая ладонь накрыла его скрюченные на подлокотнике пальцы, мягко их погладив.       — Просто кофе, — зачем-то еще раз уточнил Алекс, но голос при этом он понизил до невероятно бархатного обертона, — ничего такого, — и его рука, еще раз скользнув по пальцам Сани, вернулась на свое место.       Саша таращился на свою руку еще с полминуты, не веря своим глазам и ушам. Нет, тут нельзя ошибиться. Так не делают гетеросексуальные просто скучающие попутчики! Вопреки всему разумному у Саши так сладко засосало под ложечкой. «Я точно проститут и изменник», — отмудохал он сам себя, понимая, что не может вдруг вспомнить, как выглядит Виктор...