Небо и Земля

я пью ледяной кофе с кубиком соли и смотрю на тебя я всегда смотрю на тебя песчинки на твоей шее я целовал сегодня твои утренние сны ты спишь и ресницы твои мои самые желанные прикосновения я сжимаю запястье твоё такая нежная музыка, такая светлая боль ты со мной самый мой медленный вечер... Андрей Ядвинский

      — Алек, за что ты меня мучаешь?! — ныл Саня, запихивая чемодан в багажник машины.       — Я не мучаю, я люблю, — рычал Алекс, садясь за руль и дожидаясь, пока его чудо в перьях дошкандыбает до своего места.       — А раз любишь, — сел Санек и пристегнул ремень безопасности, — раз любишь, то, может, лучше в Карелию поедем, а, Саш? Или к маме на дачу?       — Ага, щас! — хмыкнул Алекс. — В Карелии комарье, и тебя ж, я знаю, в лес потащит, а я терпеть не могу эти грибы-коряги. А на дачу... Тоже нет. Братка твой забодает меня своими песнями под гитару и литроболом, а мама начнет кормить до состояния полного обездвиживания, а я тебе нужен молодой, красивый, стройный...       — Ты мне нужен любой, — перебил его Саня. — Я просто как подумаю сколько лететь опять! Феее! — сморщился он.       — Я буду рядом. Буду тебя отвлекать и развлекать, — взял Алекс его ладошку и поднес к своим губам. — Тебе это нужно, мыш, я чувствую. У тебя, если хочешь, незакрытый этот... гештальт, вот. Тебе надо там побывать со мной и отпустить, малыш, — он не выпускал Санину руку, удобно устроив ее у себя на груди.       — Я люблю только тебя, — поглаживая медленно его грудь, сказал Саня и сладко зажмурился. Он обожал лапать Алекса в машине.       — Я знаю и ни секунды не сомневаюсь, но у всех есть незакрытые темы. Для тебя это вот как раз из этой оперы. К тому же я там никогда не был, покажешь мне город и достопримечательности всякие.       Санек не придумал, что еще возразить. Алекс знал его даже лучше, чем он сам себя, любил его до смерти, иногда даже страшно становилось, как они прикипели друг к другу — намертво. Полдня в разлуке, и сил нет уже как скучали оба. Домой неслись, как два бешеных страуса — наперегонки.       Кабинет, как и решил Саня, переделали на двоих. Работали вместе, столы, как в школе, друг напротив друга поставили, так, чтобы голыми ступнями можно было друг дружки касаться в процессе работы.       На кухне у них теперь вечный треш. У Алекса не было семьи, но обнаружилась куча друзей, повадившихся шастать к ним с Саней в гости и часто оставаться ночевать — удобно, когда в центре есть приятели, к кому можно забежать на огонек и винцо. Гости приходили так часто, что в итоге пришлось покупать на кухню раскладной диван.       У Санька друзей особо не было, но семья его — брат и мама — приняли Алекса как родного сразу же. Как еще одного сыночка, мама всегда обнимала его и звонила теперь, если что, не Саньку, а именно Алексу.       Все реже стал Санька брать дополнительную работу, освобождая больше времени для своей семьи — каждый раз, когда он называл так их с Алексом, сердце наполнялось такой благодарностью и теплотой... Ведь он уже и не надеялся, что когда-то и ему улыбнется такое простое и человеческое, родное, единственное настоящее счастье. Алекс почти перестал ездить далеко и надолго в командировки за редкостями, но когда все же уезжал, скучал как сумасшедший, звонил каждые два часа, и не дай бог Санек трубку не возьмет — скандал.       Как-то Саня рассказал-таки Алексу о той своей истории и о том, другом, что раздавил когда-то его сердце. И так тоскливо он все это рассказывал, да и брат Санькин однажды под коньячок добавил ярких деталей Алексу, подробно все изложил, как Санек страдал да маялся. И тогда у Алекса появилась идея. Он решил, что Саньку во что бы то ни стало нужно съездить в Лондон. Туда, в ТО место. И съездить вместе с ним, чтобы окончательно поставить точку. Чтобы Санек осознал, что все то, что было — оно в прошлом и давно уже ни на что не влияет.       Идею вынашивал долго, почти год готовился, и вот в итоге едут в аэропорт. Санька недовольно сопит, Алекс довольно улыбается.       И понеслось.       У трапа Санька оторопь взяла, если бы не Алекс за спиной, точно сбежал бы. В самолете только обнимашки и спасали. На пересадке чуть деру не дал опять, но Алекс зажал трусишку в туалетной кабинке и после уже почти бесчувственного, разморенного в самолет чуть ли не на руках тащил.       В Хитроу уже Алекс растерялся. Такая суета там, народу! Тут уже Саня его за руку взял и поволок — расхрабрился мыш.       В гостинице два дня только любились, купались, даже в город не выходили, а как вышли, так и загуляли. Санек умную моську сделал и давай Алекса по всем местам таскать, всё показывать. И кафешки вспомнил, и рестораны, и магазинчики, и все-все показал, а как вечер спустился, в Сохо рванули, и Санька опять напрягся весь.       Прошлись по улице раз-другой — весело, красиво, шумно, а Санек ходит и вспомнить не может, где именно-то? Куда идти? Уже почти к ночи дошли вроде, сориентировались, нашли нужный дом. Но Санька неуверенно как-то стоял, мялся.       Алекс его обнял со спины, в шею сзади поцеловал.       — Сейчас будем проводить ритуал, — выдохнул он в ухо, аж мурашки побежали.       Санек вглядывался в фасад дома, в окна, в парадный вход и понимал, что ничего не чувствует, абсолютно. Даже не может толком припомнить какое именно окно то, да и как выглядит тот, другой. Все собой Алекс закрыл. Его глаза синие, его большие руки, его доброе открытое сердце, его ласковая улыбка, его теплое дыхание сзади.       Санек обернулся, поцеловал нежно, крепко, глубоко, стирая все, что было, все, что тревожило и кололо — всё в прошлом, так далеко, что и не вспомнить.       — Я люблю тебя, — шепнул Саня и уткнулся Алексу в лацкан пиджака. — Люблю тебя. Тебя одного.       — Вот и славно, — улыбнулся Алекс и приподнял его над землей. Небо свое приподнял и зацеловал до умопомрачения. — Домой? — не отрываясь от любимых губ, спросил он.       — Домой, Сашка, домой, — улыбнулся Саня и свернул на маленькую улочку, подальше от Сохо, а потом и от Лондона, от своего серого прошлого. Домой. В уютную квартирку, где все мягкое, родное, цветное, как крапинки в глазах Алекса, и спокойное, как штиль в душе Санька. Домой.