Небо и Земля

а давай с тобой поцелуемся? просто так, одетыми и без рук близко-близко, открыты глаза я буду нежен как никогда и ни с кем в жизни в нашей комнате свет и утро ты меня любишь, а я — тебя… Андрей Ядвинский

      Звук хлопнувшей двери сработал как детонатор, выводя Саню из оцепенения. То ли скулеж, то ли всхлип, он и сам не понял этот звук и не разобрал как сил-то хватило. Подпрыгнул, вжался, повис, облепляя собой: ногами вокруг торса, руками за плечи, губами в шею, как медвежонок коала на маме-медведице повис. Какая уж тут гордость, где уж там сдержанность. Пальцами в куртку вцепился чуть ли не до дыр, щиколотки замком скрутил за спиной Алекса, втиснулся. Носом тычется в шею, в скулы, в подбородок. Всего трясет. Везде, везде целует, целует, жмет руками и головой мотает, воздуха не хватает, дышать нечем и не надо, не надо, не надо!       — Сань, Сань... — шепот Алекса, горячий, рваный. Он наконец-то тоже отмер, подхватил, обнял так, что заскрипело все внутри. Губы, губы... Ворвался в жаркий рот, соленый — слезы, блин, Санькины текут. — Маленький, маленький мой, — тоже задыхается, прижимает, носом в висок зарылся. — Господи, солнышко, маленький, а я-то, кретин, боялся... Два дня решался. Думал, вдруг забыл ты меня, вдруг прогонишь, накричишь, видеть не захочешь. Мышонок мой...       Санька почти не слышит, не видит, все носом тычется везде и пальцы расцепить не может — боится.       — Сань, ну, Сань, скажи хоть что-нибудь. Мне же страшно, — Алекс попытался чуть отстранить Санька от себя, но тот будто впаялся. Головой только мотает, мычит и сильнее ноги сцепляет. — Славный мой, славный, — прошептал нежно Алекс и вместе со своей ношей вошел в кухню. Держал бережно, отнес по коридору до комнаты, а там кровать неубранная — с утра-то торопился, все раскидано.       Алекс сел на край кровати, Санек так и остался сверху на коленях его сидеть и только тут чуть хватку ослабил, отстранился немного и, будто из сна выныривая, посмотрел, глазами по лицу бегает и пальцами щеки оглаживает.       — Алекс? — вопросительно, словно и не верит. — Алекс?! — с восторгом. — Алекс, — с нежностью. — Любимый, — уже в губы, сладко, влажно, долго, мечтательно-вкусно, — Любимый, — на выдохе, жарко, языком, ласково. В глазах даже потемнело.       — Санька, маньяк, погоди, мышь моя, — Алекс потряс его легонько. — Дай хоть два слова сказать.       — Потом, — наконец-то выдал Саня осознанно и четко. Повалил Алекса на кровать на спину, стянул куртку, свитер, футболку. — Бляяядь! — Как мечта, нет, лучше! Твердый весь, загорелый, гладкий. Саньку от одного вида развезло. Замер, рубашку свою рванул, хорошо, пуговиц на ней немного было. Тело ныло — хотелось кожа к коже, хотелось как можно скорее. Алекс тоже не стал ждать, стянул с Санька и джинсы, и белье, перевернул его, меняясь местами, навис — огромный, мощный, волосами щекотнул по лицу. Санек обвил его ногами, подался бедрами, потерся, выгнулся и тут же почувствовал жаркие губы в самом низу, там, где было так необходимо. — Ал… бл… Дааа... — и кончил тут же, прямо сразу. — Хочу тебя, хочу... Еще... Еще... - водил Саня руками по спине Алекса, притягивая к себе. Тот осыпал его поцелуями, легкими, нежными: глаза, кончик носа, губы, глубоко, нежно, по-хозяйски, пока Санька не начал вновь громко стонать. Алекс стал спускаться губами вниз, шею всю исцеловал, искусал плечи, ключицы, грудь, соски. Пока ласкал их, всасывал, щекотал языком, стянул с себя джинсы и прижался — горячий, большой. По Санькиному члену проехался, того так и подбросило:       — Саашшшка... Сашка, хочу. Сашка, давай, давай же…       Алекс еле оторвался от него, голова кружилась, руки Санькины были везде — гладят, царапают, снова гладят, в волосах путаются пальцы. Алекс впился в Санин рот, так зацеловал, что губы горели, саднили, терзал его собой, отымел языком.       — Где у тебя?.. — прохрипел, ненадолго отрываясь.       Саня помахал в воздухе рукой в сторону тумбочки. На полминуты тяжесть и тепло тела Алекса пропали, и Сане вмиг стало плохо, но Алекс, словно почуяв это, схватил его за щиколотку одной рукой, пока второй шарил в тумбочке в поисках смазки, и стал поглаживать свод стопы, успокаивая, а найдя искомое, навалился вновь всем телом, подмял Саню под себя, огладил бока, ягодицы, вход, нежно, бережно ввел один палец.       — Давно? — еще контролируя свой голос, хрипло спросил Алекс.       А Санька уже в полузабытьи под ним метался, чувствуя только дикое возбуждение и наслаждение, стонал, хрипел, сам насаживался.       — Ни до тебя, ни после... — выдавил он и шире раскинул ноги, открываясь совсем, голову запрокинул, шея изогнута — весь, весь нараспашку, словно вскрытый, покорный, доступный, единственный. Алекс аж взревел. Глаза от счастья и желания закатывались, но он распахнул их намеренно сильнее, чтобы видеть, всего видеть, знать, чувствовать, любить. Не хватило бы ни букв, ни слов, чтобы описать эту красоту. Просто истребляющая красота. Красота, закрывающая собой все, любой смысл, все истоки. Алекс утонул в ней, ослеп, оглох, онемел перед ней, затрясло всего. Он провел широким медленным жестом по Сане, от открытого горла по всему торсу до члена, сжал его, закинул ноги Сани себе на бедра и вошел, плавно, глубоко. Замер внутри, в блаженной узости — круги перед глазами.       — Сашшшка, еще... — услышал он, как шепчет под ним Санек. — Еще, пожалуйста... — И Алекс стал двигаться, вначале медленно, томно, так хотелось любить его долго-долго, нежно. — Сашка, быстрее... Да... Сашка, вот так. О, да... Ох, блядь... О, да... Еще, еще, Саш, еще, быстрее, да, боже, да, охуенно, Саш...       Алекс трахал его уже во всю мощь и силу, быстро, ритмично, чувствуя, что вот-вот, и взорвется.       — Санька, заткнись, кончу сейчас, ну! Молчи, зараза... аххх... ооо...       Но тот не слышал, стонал как бешеный, подмахивал, в руки вцеплялся и нес свой сладкий бред.       — Сашка, кончи, Сааашшшкаааа!!! В меня, Саш, кончи в меня, хочу, хочу тебя. Еще, еще, быстрее, Саш, быстрее... Я тоже... Саш, а-а-а, я сейчас... Саш... а-хх, Сашшш... — дернулся под ним, изгибаясь, почти на лопатки встал, так сжал его собой внутри, что Алекс завыл, вцепился в худые бедра, насадил на себя поглубже и рухнул сверху потный, сытый, горячий и… как давай смеяться. И смех такой задорный, словно степные колокольчики, ласковый, приятный. Саньку словно в солнышке искупало, утонул он в этом смехе, во всем Алексе утонул. Лежат и смеются оба.       — Мыш, да ты демон и похабник, — полез опять целоваться Алекс.       — Я такой, да, — ржал уже вовсю Санек и прям лизался в ответ, как котята шершавым языком лижут моськи, так Саня щеки Алекса стал вылизывать и балдеть.       — Значит, мне маньячелло достался, а не скромняга-препод, — куснул его за нижнюю губу Алекс.       — Для тебя я готов быть кем угодно, — обнял Санька широкие плечи и чуть поморщился, когда Алекс вышел из него.       — Не больно? — спросил тот участливо и приласкал уже опадавший член Сани.       — Не. Кайфово. Еще хочу, — прижался всем телом Санек, уютно устраиваясь в теплых руках.       — Тогда продолжим в душе, — погладил Алекс ровную спину, нажимая несильно на каждый позвонок.       И они продолжали и продолжали, и продолжали. В душе, где Алекс сворачивал Санька в немыслимые кренделя и любил так, что у того разъезжались ноги. В кабинете, на том самом мягком ковре, где Алекс вылизал Санька всего, словно мороженое, и готов был сожрать, будто зверь. В коридоре, куда Санек буквально по-пластунски уже уползал от взбесившегося возлюбленного и жалобно стонал, проезжаясь голым пузом по паркету:       — Сааашкаа, отвянь, у меня жопка болит. Не могу больше.       — Салага, — рычал Алекс и тянул свою ненаглядную, уползающую жертву за лодыжку к себе. — Не уйдешь, жопка. Папочка еще не наигрался, — смеялся он, притягивая Санька обратно на ковер и укрывал собой, вжимал в мягкий ворс, обнимая уютно, тепло, устраивая того у себя на груди.       — Расскажи лучше, — сопел Саня, широко зевая в могучую грудь, - расскажи как ты здесь?       Алекс чуть приподнялся на локте и чмокнул Саню в нос.       — Ну, а что рассказывать? Вначале я сутки вообще думал, рехнусь. Доделал спешно дела и вернулся обратно в Питер. Потом две недели пил, как черт, чуть не сдох, везде ты мерещился. Потом друзья в чувство привели. Решили вместе поехать отдохнуть. Лето же, можно и отпуск забацать, и чтобы я отвлекся. Я согласился. Поехали в Тай. Там море, тепло, экзотика и русских до известного места. Вроде и красиво, и интересно, и развлекух всяких тьма, а мне все до фени, будто бумаги нажевался и заворот кишок заработал. — Алекс стал нежно поглаживать широкой ладонью Саню по груди и ткнулся ему носом в макушку.       — Ну а дальше? — поелозил под ним Санька, перехватил ладонь и поднес ее к своим губам.       — А дальше я решил, что мне надо потрахаться с кем-нибудь, и что, может, это поможет и избавит от мыслей о тебе, — продолжал Алекс и тут же почувствовал ревнивый острый укус за палец.       — Ну а что?! — выдернул он из кусачего рта руку и поцеловал Саню в губы. — Мышонок мой, — приласкал он припухшие губы. — Не вышло ни фига, не кусайся, ревнивец. Снял я на пляже разок-другой пацанов, да так и разошлись ни с чем. Не встает, и все. Я даже застремался. Конфуз, однако! — смеялся Алекс, расцеловывая лицо Санька. — Думал, ну все, елки-палки, импотентом стал! Но как ни пойду в душ, как моську твою хитрую ни представлю, так все пучком. Обкончался весь.       — Дрочил, значит, на мой светлый образ? — хихикал Саня.       — Не, на грязный, — прикусил его за подбородок Алекс. — Вернулся домой, работал, а в сентябре вдруг Стелла звонит. Приезжай, мол, тут для тебя кое-что есть интересное. Я, говорит, тебе сто лет не могу дозвониться. Я же, пока страдал и пил и все вот это, на рабочие звонки не отвечал. Кто ж знал-то... — он потешно, грустно сморщился. — Ну вот, приезжаю, а она мне вместо книги записку твою протягивает и хихикает, зараза. Я как глазами пробежал, чуть и не отрубился там на месте. Изобретатель ты мой. Мышонок мой отважный. Я же думал, потерял тебя навсегда, всё потерял, себя и то найти не мог, а тут — «Небо».       Санька поерзал под ним и ткнулся в подмышку, сердце клокочет, все так ярко вспомнилось. Не обманула Стелла, передала — святая женщина. Даже всплакнуть захотелось от благодарности. Санек поводил носом по подмышке, по плечу, по груди, думая, что не скоро еще сможет привыкнуть, осознать все свалившееся на него счастье.       — А потом, — щекотнул его Алекс, чем вызвал довольный писк, — потом я как заправский сталкер следил за тобой.       Саня аж подпрыгнул, глаза округлились, и слов даже найти не смог от возмущения. Алекс приласкал его нежно, обратно на грудь себе укладывая.       — Я боялся, мышонок. Времени-то сколько прошло. Думал, вдруг ты с этим Виктором остался или еще с кем. Вдруг забыл или передумал. Боялся, что не захочешь видеть, не вспомнишь даже. Вот и наблюдал, как сумасшедший. Тянуло к тебе страшно. Как увижу — шлепаешь по лужам, тростиночка моя, грустный, красивый, аж сердце заходится. Один раз даже на лекцию к тебе приходил. Бейсболку нахлобучил и в самом конце посидел. А ты что-то такое лирическое рассказывал, так увлеченно, красиво, словно пел. Я чуть не сорвался тогда. Хотел прямо там наброситься, такой ты чудесный у меня, умненький, в очочках, ну конфетка... А вчера… — Алекс замолчал и прижал Санька к себе сильнее, обнял руками и ногами, зацеловал волосы, — вчера вижу — ты под дождем стоишь. Один стоишь, и такая тоска меня взяла. Думаю, нет у моего мыша никого, один он, мой маленький, а вдруг ждет, вдруг меня? И решился. Думаю, пан или пропал, чего уж тянуть. Прогонишь, так тому и быть. Вот и сумку собрал уже. Думал, или у тебя останусь, или, ну нафиг, в Москву уеду надолго, чтоб соблазна дальше следить не было.       Санек лежал тихо-тихо. Вначале злился на Алекса за то, что тот так долго тупил, потом радовался, что все же пришел, а потом и вообще не мог в себя прийти от счастья.       — Надо будет сделать перестановку, — выдал он в итоге.       — Чего? — рассмеялся Алекс неожиданному заявлению. Чуть отстранился от Сани и вгляделся в его глаза, ожидая вердикта, что ли, решения его.       — Того! — строго сказал Саня. — Кабинет теперь должен быть больше, на двоих. Два стола. У тебя ж тоже книг и бумаг, поди, много. А в маленькой комнате спальню сделаем, кровать прямо под окном поставим, и к душу ближе. М? — посмотрел вопросительно Саня на Алекса.       — Оставляешь? — улыбнулся тот, искрясь счастьем.       — Завладеваю, — поцеловал его Саня.       — Надолго? - оживился вновь от горячего поцелуя Алекс и опять зашарил рукой по телу Санька.       — Навсегда, любимый, навсегда.       Алекс повел дорожку поцелуев по Санькиной груди, по шее и зашептал:       — Небо, небо... Ты мое небо, мышонок. Мое небо. Мое.