Все карты открыты. Дама Пик делает ход.

Flashback Её кажется звали Вивиан. Да, наверное Вивиан. Конечно, он не может точно утверждать, слишком уж давно это было, но почему-то именно это имя у него ассоциируется с этой женщиной. С её маленькой, сгорбленной фигуркой, завернутой в серо-желтую овечью шаль. С её глубокими как две бездонные воронки глазами, такими же зелёными как у него. С её вечно сжатыми в тонкую нить белёсыми губами, с веснушками на нездорово сером лице, с тонкой лебединой шеей, с чуть хрипловатым голосом и с чёрными волосами. Она была откровенно говоря дурной внешности, ей было около 26, но красота её уже давно изжила свое. Но это было не главным, что помнит о ней мальчик. Ведь знай он только о её внешности, так давно бы уже забыл этот старенький силуэт к чертям собачьим. Но нет. Он помнит эту женщину за её вкусные пирожки, которые она пекла в первый день весны, за колыбельные, что она пела ему в зимние ночи, когда от холода хотелось выть и лезть на стенку, за то, что её усталые глаза смотрели на него с искренней любовью и ещё за что-то, но он мальчик уже забыл… Давно это было. Слишком давно, наверное в другой жизни. Как же ему хотелось это забыть, чтобы не чувствовать боли о ней. Но он не может. Каждый раз, в каждом своем сне он будет возвращаться в те далёкие дни, чтобы снова вспомнить, чем они закончились. Гроб и горсть земли в руке. Вот и всё что осталось у него. От неё. Горсть земли и крышка гроба. Нет, он звал её не Вивиан. Малькольм звал эту женщину мамой. И любил он её зато, то что от прикосновений рук Утера (отца) на его шеи, рёбрах, животе и руках оставались трещины, а от её усталых морщинистых ладоней, в них (трещинах) распускались цветы. end Flashback.       Асгард, когда-то великий город, заселенный богами, сейчас был убогой своей копией. Он выглядел так, будто кто-то, с безусловно тупым чувством юмора, просто взял и перевернул всё здесь с ног на голову. Потому что когда-то плодородные земли обратились пеплом, в который неуверенно тыкал ногой Румпельштильцхен. Он вообще редко чувствовал себя неуверенным, просто то, что таило в себе это мрачное место, то что было в его гробовом молчание, которое нарушало лишь карканье ворона, не несло в себе ничего хорошего. Здесь всё дышало смертью. Деревья, с облетевшей на вечно листвой, обнажающие свои длинны крючковатые пальцы. Небо, готовое вот-вот исторгнуть из себя влагу, которая в будущем наполнит в себя мёртвая река Гьёлль*. Здесь не место ныне живущим.       — Ну, что стом? Кого ждем? — Киллиан старался придать голосу хотя бы толику позитива, но даже у него это место вызывало мурашки.       — Честно говоря. — тёмный N-ный раз за день тяжело выдохнул — я даже не знаю, куда нам идти.       — Не хочешь ли ты сказать, что…       — Ни в одной книг нет ни слова о том как это остановить, а главное откуда это придет…       — А ты очень не внимателен, сыно~ок. — откуда-то сбоку послышался до дрожи в коленях знакомый голос.       Киллиан и Румпель резко обернулись и… Это был он. Во всей своей истинной красе. Те-же темно-каштановые волосы, правда чуть отросшие, те-же темно-зеленые глаза, правда растерявшие чуть того былого озорства, отчего казавшиеся еще темнее, та-же бровь, выгнутая в выученном жесте, разве что выражение немного другое, более мирное что-ли, а ещё всё то-же тело, только в иной одежде… Это был Питер Пэн. Живой, здоровый и в ясном уме и твердой памяти.       — В трудах… Рэй Вельвис* кажется, вполне ясно сказано, что Рагнарек закончится на равнине Вигрид. Это будут предшествовать множество фактов…       — Ты… Почему ты не…       — Почему я не сплю, Румпель? Для меня это такой же вопрос. Но я знаю точно. — Пэн сделал паузу- Ты сам меня позвал.       — Что?       — Другого объяснения у меня нет. Только тот кто наложил заклятие вечного сна, способен пробудить того, кто был им проклят. Вот так-то. Думаю, тебе в следующий раз предется быть осторожней, когда просшь у помощи всех богов.       — Что ты от нас хочешь? — вступил в этот полу-монолог Крюк.       — Что я от вас хочу? — Питер, как-то слишком нервно рассмеялся — Дай-ка подумать… Я хочу вам поиграть. НО только на это раз на вашей стороне.       — С чего ты взял, что мы тебе поверим?       — Я готов заключить сделку на крови и подкрепить её тремя артефактами, надеюсь, сыночек, ты знаешь, что это значит?       — Что ты не сможешь расторгнуть сделку. А если попытаешья увельнуть хотябы от одного из её пунктов, то тот час же умрешь медленной и мучительной смертью.       — Именно.       «Юноша» вальжно подошёл к еще до сих пор неотошедшим от шока мужчинам. Про себя он не без удовольствия, граничащего скорее всего с мазохизмом отметил, что и Киллиан и Румпльштицхен, готовы разорвать его накуски, стоит ему сделать один единственный неверный шаг, Питер будто ходил по конату. По чртовски тонкому натянутому конату, который вот-вот скинет его с себя и обовьетя у него на шее.       — Ну, так что? Как вам сделка? Как по мне, так о~о~оче~ень вы~ыгодная. Для вас. Никто лучше меня не знает это место, потому что за поледнии тристо с лишним лет, ни одна живая душа не вышла оттуда в своем уме и на своих ногах, не одна. Кроме меня.       — Что ты хочешь в замен?       — Одну малость. Желание. Прежде чем ты, Киллиан, решишь скормить меня акулам, я хочу сказать, что в контракте будет пункт, предусматривающий, что моё желание ненавредит никому из вас.       — Если твое желание такое безобидное, почему ты не озвучишь его.       — Потому что некоторым тайным суждено оставаться тайнами, тем более это даже не моё желание, так что я в двойне не в праве вам его рассказывать.